Текст книги "Стороны света (СИ)"
Автор книги: Мара Вересень
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
4
Леденящий свет отпустил и переход схлопнулся.
Его выбросило на землю, прикосновение травы к обожженной коже заставило забиться от боли и каждое движение вызывало новую… Орал. Пришли тьма и беспамятство.
В себя возвращался медленно, по капле, то проваливался, то выныривал, слышал, как мелиссе зовет. Сама. Кажется, он тоже немного ведьма – сглазил в Нункоре, когда думал, что для того, чтобы позвала, нужно стать как Холин – одной ногой за грань. Он стал, и она позвала.
Тягучий сон не торопился наваливаться, и Альвине понимал, что совсем не там, куда хотел попасть. И к лучшему. Хорош бы он был, шокируй искорку своим внешним видом и состоянием. Так и крышкой хлопнуть недолго. И вообще, знать принцип перехода гранью по «маяку» или по привязке на живой объект и уметь – вещи разные. Да и у кого бы вышло в первый раз? Альвине уж точно гением в этом деле не был, а светлым вне категории был. Иначе как бы ему вообще удалось то, что удалось? Прежний предел – видимое расстояние. Видел он вполне прилично, но не от Светлого леса до Нодлута. Теперь горизонты расширились. А на глазах – повязка. По звукам и запахам похоже на целительский центр, под спиной что-то желеобразное, не больно, в голове никто не…
Отзываясь на бешеный кувырок сердца, мерзко заверещал над головой целительский артефакт и тут же умолк, в шею кольнуло и по крови побежала какая-то алхимическая дрянь. Забилось медленнее. Выровнялось.
Здесь… Ее голос из темноты. Все еще здесь. Не пропал.
Кто-то возился с левой рукой, края инструмента елозили по костям, пытаясь выцарапать вплавившуюся в ладонь бусину. Подцепили. Брякнуло в емкости, а у Альвине будто кусок сердца выдрали.
Дернулся и захрипел. Не выходило из него пока слов, и какая-то скользкая дрянь в горле мешала. Другая рука, которой потянулся перехватить отнятое, шла медленно, что-то крякнуло и оборвалось. Запоздалая вина, что он там что-то сломал, запоздала. Содрал повязку с глаз, попутно обрывая бляшки анализаторов и инъекторов с шеи и груди.
Завывал на разные лады ящик на стойке, бешено мигая огоньками индикаторов. Альвине лежал в округлом, формой похожем на гроб корыте реаниматора совершенно голый, если не считать белесой пленки псевдо-кожи, плесенью покрывающей большую часть тела. На запястье пульсировал браслет с ошметком фиксирующей ленты. В глазах… глазу… двоилось. Что странно, поскольку видел он только одним. Вторым даже моргнуть не получалось.
Молоденькая целительница, белокожая, с россыпью шоколадных веснушек поперек носа и отчаянно рыжая, замерла на высоком табурете свечкой, прижав кулачки к груди в форменном белом. В круглых карих глазах – паника.
Глядь… Напугал ребенка. Кто ее сюда вообще взял. На такую работу.
Оплавившаяся и помутневшая янтарная капля, теперь круглая, лежала в фасолине металлической емкости вместе с пинцетом. Пара капель крови, клочок прикипевшей к янтарю плоти. Один день. Потянулся, забрал, неловко елозя пальцами в емкости. По плечу мазнуло волосами. Удивительно, что даже частично остались после всего. Серые, словно налитые серебром. Будто не его совсем. Цапнул емкость, стряхнув пинцет на салфетки, поднес зеркальное донце ближе к лицу.
Десять глядей… Чудовище. Самого от этой хари в ступор вогнало. Идеально идеальный эльф… теперь только по ушам и опознать, что эльф. По одному уху. Одно ухо, один глаз, рука… пока тоже одна, и нога, считай, одна.
Считайте, тьен Эфар, смотрите, не сбейтесь, сколько у вас всего осталось.
Смеяться выходило так же, как и говорить – хрип один. Пока не выхрипел, не откашлял липкую дрянь из горла.
– Скоо… Сколько?
Ну нет, так говорить не годится. Ужас какой-то. Лучше уж помолчать, пока не заживет как следует.
– Эльве, как ваше имя? – спросила целительница, отмирая. Колотится вся, сердечко так и ходит, а голос ровный, разве что самую капельку подрагивает, и серьезно вежливый.
Альвине качнул головой, что вроде как не может сказать пока, а она решила по-своему. Что не помнит. Пролепетала что-то ободряющее и выпорхнула. Побежала за старшими.
Он провалялся в полевом госпитале еще неделю, помимо тех дней, что был в беспамятстве. Имени у него больше не спрашивали. Альвине подсмотрел в планшете с медкартой: пострадавший, номер, долгоживущий, эльф, дом Эфар (принадлежность роду определена по аномалии крови, см. прил. номер); светлый; категория не определена (маркеры сил хаотично подвижны, см. прил. номер); рекомендация: повторное магсканирование после стабильно-удовлетворительного физического восстановления. Поступил с…
Дальше Альвине не читал, там было уныло и страшно, но не безнадежно. А искорка продолжала звать так отчаянно, что он не выдержал. Одежду и немного денег спер из шкафчика и опять шагнул за грань.
Этот переход оказался намного удачнее – выбросило в Восточном районе Нодлута в скверике с мерзковатым прудом. Отражение в неподвижной воде было неумолимо честным – чудовище. Альвине почти физически чувствовал, что искра рядом, злится и пылает. Но было плевать, что в данный конкретный момент – не для него, потому что звать не прекратила.
Маску, напугав продавца до икоты, купил в шутейной лавке по пути во 2-е Восточное за тиснутые в госпитале чары и, почти теряя рассудок от волнения, вошел в знакомый дворик.
Еще несколько шагов вперед и больше не дышал, потому что его сердце обнимала, подставляя мокрое лицо под беспорядочные поцелуи, всхлипывала, прижималась и сияла, сверкала так ярко, что брызнули слезы, мешая смотреть, Но Альвине все равно видел, как она невыразимо прекрасна. Сама, как разбитое зеркало, вся в трещинах, сквозь которые – свет, звездный свет во тьме… И как он, отраженный в ней, несказанно красив, несмотря на страшный ожог под скрывающей половину лица маской и выцветшие почти до белизны волосы, несмотря на прячущиеся под одеждой едва зажившие рубцы и бугристую спекшуюся кожу на прижимающих ее к себе руках. И он шептал и пел обоими голосами, всей своей сутью:
– Сердце мое, мой рассветный сон… Нежность моя, мое дыхание… Не плачь… Не плачь… Не плачь…
Затем был визит к Арен-Тану и сцена безобразная. И опять – плевать. Альвине вдруг понял, ему вообще на многое плевать. А вот на то, что он теперь выглядит, как чудовище – не выходило.
– Как? – спросил Герих, и Альвине видел себя сквозь него: существо в страшных шрамах с почти безумными от пережитого глазами.
– Меня было кому звать, чтобы я смог вернуться и хранить. И я буду. Убью, совру, предам, подставлю горло под нож, вернусь из бездны. Чтобы у меня был мой свет, нужно чтобы жила моя искра. От искры родится свет и огонь, от света и огня – тень, и тень будет таиться во тьме, а тьма – бесконечно стремиться к свету и огню, что родились из искры. Но всякий огонь, кто бы его не разжег, это огонь Хранящих, – хрипел он, упершись дрожащими изуродованными руками с бугристой кожей в стол. Перед глазами стояло бледно-золотое марево из дрожащих, уходящих за грань нитей. Моргнул, приходя в себя, и потребовал разморозить доступ к счету, который королевский банк уже опечатал для передачи прав возможным наследникам.
Четверо. Столько Эфар, прямых потомков Первых, осталось. Трое и один. Задержавшаяся в пути из-за приболевшего малыша семья из Лучезарии и он, последний носитель живого серебра. Того самого легендарно-мифического живого серебра, с помощью которого орден Арина делает из своих адептов таких как Арен-Тан. Избранные и отмеченные проходят метаморфозу, выживают – единицы.
Янтарную бусину Альвине где-то там у Арен-Тана в кабинете обронил. Было жаль. Но что такое один день, когда впереди – почти вечность. Достаточно времени для… всего. Потому что он понял, именно в тот момент, когда говорил – от искры родится свет.
5
Немного раньше и почти сейчас
Еще один страшный день… Впору коллекцию собирать. Личная копилка ужасов, шкатулка с кошмарами, бусы из страхов. Потерянная янтарная стала бы одной из центральных. И бусина этого дня, несомненно, тоже. Какой бы она была? Альвине представлялся многослойный агат, в котором чередуются золотисто-желтый, дымчато-серый и черный. Или это был бы розовый кварц? Примерно такого оттенка сейчас пятна румянца на щеках сына и веки покраснели. Он стыдился слез. Считал себя слишком взрослым для подобного проявления эмоций. Альвине был бы рад, если бы ему самому было так же просто отдать часть ноши слезами.
Они молчали, пока не приехали в дом. Это из случайно сложившихся негласных правил – все важные личные вещи обсуждать только в стенах дома.
– Как вы можете быть таким спокойным, отец? – Слова хлынули едва Найниэ переступил порог. – Вы ведь тоже…
Молчание повисло. Альвине смотрел в напряженное, яркое, вспыхнувшее смущением и сожалением от едва не сорвавшихся слов лицо сына. Глава дома Эфар часто хитрил, врать ему тоже доводилось, но Най – единственный, с кем Альвине всегда был предельно честен.
– Я тоже что? Люблю? Ты зря стыдишься. Не стыдись и не жалей. Ты только начинаешь жить и Митика Холин, – Най сделался ярче, практически в цвет своих волос, но Альвине продолжил, – Митика Холин не единственная женщина в твоей жизни, которая вызовет у тебя подобное чувство. Однако сожалея и стыдясь своей теперешней влюбленности, ты отравляешь все будущие. Захочется сделать многое, чтобы было не как сейчас, и тогда ты можешь упустить главное. Новое чувство и так не будет похожим не теперешнее. Оно будет иное. Потому что ты в тот момент жизни тоже будешь иным. Я не думаю, что ты поймешь сейчас все, что я сказал, но хотя бы подумай об этом.
– Она чуть не погибла! – с горячностью воскликнул сын.
Альвине помнил, как сложно было сладить с эмоциями в этом возрасте и помнил, как порицал подобную открытость его собственный отец, поэтому не стал одергивать. Это нужно пережить, иначе вместо опыта получится… Нехорошо получится.
– Она жива. Она в порядке. Вот о чем следует помнить, Най, – тепло улыбнулся Альвине. – А ты… Ты просто не торопись. Я поторопился. Меня некому было направить, предостеречь или поговорить. Очень часто последнее важнее, чем первое и второе, но я не сожалею. И ты не сожалей. И не стыдись.
– Я… Я подумаю над вашими словами, отец.
– Хорошо. И над другими моими словами тоже непременно подумай.
– Над которыми? – лицо Ная приобрело максимально равнодушный вид, а вот глаза… Лисьи глаза так и норовили убежать в сторону. Альвине сдержал улыбку. Возможно, его собственные глаза тоже его выдавали, но распереживавшемуся и успевшему провиниться ранее сыну было явно не до того, чтобы изучать выражение отцовских глаз – за собой бы уследить.
– Над словами о правомерности лжи, Найниэ Эфарель, – напомнил Альвине. – И о ваших советах Рикорду Холину. Будьте осторожны в таких делах, как советы. Не всегда ваш личный опыт полезен тому, с кем вы делитесь. Ступайте. Нам обоим следует отдохнуть.
– Снова пойдете магмобиль мыть? – совершенно по-детски заломив брови, спросил Най, сердцем чувствуя, что хоть отец и спокоен внешне, на самом деле – в полнейшем раздрае, да еще сил на все потратил столько, что остается только лечь и лежать. Альвине же отчетливо понимал – уснуть не выйдет, а значит упрямый мозг примется строить вероятностные модели и подсказывать более оптимальные варианты действий, когда они теперь нужны, как ящерку подковы.
– Может быть. Скорее всего. Переоденусь только.
– А смысл? Все равно испачкается. Не логичнее ли переодеться после мытья «феррато» раз эта одежда и так уже?..
– Действительно, – согласился Альвине, подергав край туники.
– Рекомендация считается советом? – снова задал вопрос сын, уже стоя одной ногой на лестнице, ведущей к спальням на втором этаже.
– В целом – нет, – стараясь не смеяться, ответил Альвине, но глаза, конечно же, выдавали, и это было важно. Что выдают. – Кажется, вас ждет блестящая дипломатическая карьера, тьен Эфар.
Настоящий эльф всегда найдет чему улыбнуться, даже если прочим кажется, что улыбаться нечему. Сейчас Альвие улыбался, вспоминая зеленовато-карие глаза сына, а еще своему имени. Он уже давно был никакой не тьен. Тьен – это наследник, Найниэ тьен, а он – т’анэ, глава по наследованию. Но упрямая искра продолжала звать его тьеном, и он не поправлял. И прочих не поправлял. Хотя уж Арен-Тан точно знал, что так к нему обращаться неправильно. Это все искра. Она сама не видит, как заставляет окружающих вспыхивать рядом с собой. Всегда так было. Еще и поэтому она ему дорога. Она и ее семейство. Даже паразит Холин. Бесит, а все равно дорог, потому что дорог ей и носит в себе ее свет. И он отец чуда. За это ему вообще многое можно простить.
Последовавший за страшным днем раздрай в семействе Холинов и их «рядом не вместе» добавило хлопот. Как типично для темных – переживать общую беду, сидя по разным углам, злиться на себя и отталкивать близких вместо того, чтобы делать ровно наоборот. Не сказать, что Альвине не ощутил некоторую радость, когда Холина выставили за порог. Но миг эмоционального накала схлынул, искре было горько и тяжело, и помочь никак. Это был ее выбор и ее право отстаивать свое «я» в темном семействе, в котором Альвине как-то вдруг сделался сначала приходящей нянькой, а потом и вовсе «прекрасной матерью».
Так получалось, что дела требовали почти неотлучного присутствия в Нодлуте. Т’анэ Эфар бодался с комитетом по этике за право репликации уникальной генетической линии. Никаких монстров-конструктов, все почти естественно, с вынашиванием и рождением, только минуя физиологический процесс зачатия. Желающие выносить эльфика выстроятся в очередь, обоюдная выгода налицо. Из очереди можно будет отобрать наиболее перспективных, поместить оплодотворенные клетки, подготовленные в лаборатории, выждать положенное природой время и увеличить поголовье Эфар, практически одновременно родив несколько десятков чудных ушастых детишек.
6
Альвине, давно и прочно обосновавшись в столице, часто замечал за собой склонность к реагированию в моменты кризисных ситуаций именно в «темном» ключе. Вот уж действительно – с кем поведешься. Он частенько поминал тьму и бездну, любил и знал толк в подначках на грани грани, умел поступать эгоистично и меркантильно и при всяком удобном случае бесил Холина, ровно так же, как Холин, который если не знал о нем почти все, то уж точно почти обо всем догадывался, бесил его. Так что Альвине вовсе не идеально идеальный, как любит говорить Митика. Прямо скажем, совсем не идеальный. И свойственное темным глубинное понятие «мое» у него, официально светлого вне категории и эльфа, тоже было самое что ни на есть темное: Мика и Элена с Лаймом. Холин шел в комплекте, как приблудившийся кот, от которого, раз впустив, гуля с два избавишься. Хорошо хоть за уши не грызет, но иногда смотрит так, будто вот-вот вцепится.
Митика на фоне душевного раздрая с головой окунулась в любимую работу и просьбы присмотреть за отпрысками стали почти регулярными. Альвине было несложно, когда он был свободен, даже когда был не свободен – находил время. В конце концов Найниэ у них безвылазно торчал и торчит, когда бывает в Нодлуте. И по факту выходит, что за ним там присматривают, так что Альвине выпасал «детей тьмы» фактически в ответ за услугу. Это был важный момент, тесно завязанный на психологию темных.
Если в вашем окружении завелся хоть один темный, он тут же начнет всех строить и всячески обозначать свое старшинство, даже неосознанно, а обозначив, счастливо усядется вам на шею и свесит ножки. Тут, главное, не пойти на поводу и не сделать что-нибудь «за так». Сделал – пиши пропало. Уже не то что не слезет, а примется понукать и требовать.
Главенство у темных всегда строилось иначе, чем в светлом сообществе или у долгоживущих, где значительную роль играл возраст и опыт. У темных в приоритете сила дара. Именно ею они оперируют, когда разумные и материальные аргументы заканчиваются. Тявкнул на более сильного – получил по носу, извинился и порадовался, что не размазали. Или победил, принял извинения, проявил милость к проигравшему, показательно того поунижав, и занял его место на ступеньке. И это без строгой привязки к возрасту.
Опыт, конечно, тоже значение имел, как и статус в системе. И тут становилось невероятно интересно, потому что появлялись варианты в плане задел ты темного в мундире лично, без привязки к системе, или задел его вместе с нашивками на мундире. Потому что если лично на темного еще можно тявкнуть с благоприятным результатом, то тявкать на темного в системе выходило накладно.
Плюс семья, плюс положение в обществе… Вишенкой на торте было то самое глубинное понятие «мое». Если ты задел темное «мое», закусившего удила одаренного не остановят ни сила, ни система. Только личные границы дозволенного и его же личные – только и исключительно личные – моральные установки. И, фигурально выражаясь, лопата. Желательно сильно, резко и внезапно из-за угла.
Альвине коснулся пальцем разбитой губы. Холин, зараза тёмная... Разбитое никак не затягивалось уже второй день и синяк на скуле сползать не хотел. Стыдно признаться, но т’анэ Эфар приходилось накладывать косметику и морок. Как было появиться в медцентре с побитой физией, когда до этого он с этой же физией, только целой, холинских детишек выгуливал в выставочном центре. Опять бы анекдотов насочиняли. Ему теперь нельзя. Он старейшина и глава дома. Да и перед Найниэ неудобно.
А сейчас даже хорошо, что его нет. Он себе не может объяснить отчего поддался, а пришлось бы сыну объяснять. Впрочем, что тут объяснять. Он в конце концов не железный, а она пришла ночью, вся в трещинах и смятении, будто не было этих лет, и он как дурак вновь сказал, что любит, а она так трогательно старалась его не ранить, обнимала в ответ и светом делилась, хотя самой нужно было, чтобы не рассыпаться на осколки, а внутри струной дрожало – иди сюда. Вот он и вышел следом. И если бы она не качнулась навстречу, не оттолкнула руки, не потянулась губами, не показала, как видит его и как он ей нужен прямо сейчас… Как невыносимо сладко было целовать ее, забыв обо всем и обо всех, будто не было никого, а вокруг не темный двор перед домом и покатый бок магмобиля, а пронизанный светом сад во владениях Фалмари, запах яблок и она – теплая дрожащая искра, уснувшая у него на коленях. Тогда он, глядя на нее спящую, только мечтал, чтобытакбыло, а теперь – такбыло. И он не нашел в себе сил ее оттолкнуть, подчиняясь отчаянному, запретному желанию поймал губы, так осторожно касающиеся его собственных, и присвоил не свою ласку, оставил себе чужую нежность и замирающее на вдохе не о нем сердце.
Оттолкнуть было куда более жестоко. Ведь она во тьме. Ей холодно. И ей. Очень. Нужен. Свет. Много. Света. Сейчас.
Да-а-а-а, – пропела бездна на долю мгновения раньше, чем он и не его золотая искра в коконе тьмы стали одним и ударила Голосом по струнам мира.
…деревянный настил, вереница вешек с качающимися бумажными фонарями-клетками для запертых душ шептали, разнося над топью шелестящее «ма»…
…девочка с темно-синими глазами играла на клетчатом ковре перед камином с цветными осколками из разобранного калейдоскопа, раскладывая их в разных комбинациях, будто сферы на доске. Девушка, вся из трещин и осколков, почти таких же, что были рассыпаны по полу, только разных оттенков темного: черные, серые, отблескивающие зеркальные – протягивала вперед руку, словно хвастаясь, что у нее тоже есть кое-что яркое. Два браслета, один поверх другого: золотой и тот, что врос под кожу завитками, потому что свет на двоих – это навсегда.
– Красивый, сказала девочка.
– Хочешь примерить?
– Он мне сейчас велик. Всё равно у меня потом свой такой будет. А этот оставь. Так будет легче.
– Кому?
– Всем, кому ты свой свет отдаешь. Брось, – девочка протянула гостье картонную трубку калейдоскопа, – я не дотянусь.
– Прямо в камин? Сгорит же.
– Обязательно, но от огня будет свет. Только нужно, чтобы ты са-ма...
…колокол, немой и неподвижный, полный тишины, которая вот-вот прозвучит, вспыхнул золотом, проливаясь небесным хоралом, откликаясь на это «ма»…
Мама!
Они пробили грань вместе, светом, оказываясь в доме, наверху, в спальне.
Мир плакал, натянутыми струнами, голосами детей стоящих на краю на сотнях крыш, на порогах дверей и окнах, и от каждой замершей, как сейчас Элена, фигурки тянулись ниточки паутинки, убегая за окраину. А Митика считала, боясь не успеть. Боясь, не удержать. Их всех и замерший на краю мир. Потому что Элену было кому держать, а их сейчас – некому.
Минэ, атта, нелдэ, канта, лемпэ, энквэ, осто, толто, нертэ…
Много. Сколько?
Сколы, осколки… Звенят. Так прекрасно, что ей больно слушать, а не слушать – еще больнее. Но в ней было столько света, что в тот момент она выбирала, подчиняться или подчинять. Теплый живой свет, против холодного и мертвого.
Она – сама. А он – рядом, где-то. Когда для прочих стало безопасно, он и его сверкающая звездным светом огненная тьма, позвали вместе, окончательно разбивая своей тишиной звучащее из-за грани крещендо:
Элена!
– Виен’да’риен. Так я слышу, – сказала Дара и качнулась.
Рикорд толкнул сестру внутрь, Митика бросилась их ловить, вякнул придушенный кот. А потом пришла другая тьма. И Альвине пришлось подставить щеку, вернее, челюсть. Грехопадение хоть и не случилось, но фантазия у Холина была хорошая, он сам себе все прекрасно допридумал и донапредставлял.
Нет бы по-простому стукнуть, еще и магией приложил. Не нарочно, скорее всего, а потому что был на взводе, гранью шел, да и недавний каскадный рывок добавлял огня, но это не точно. Главное, что заметить не успел, как много у них стало общего в энергетическом плане. А вот мельтешащая на краю сознания мелодия Альвине не нравилась. От слова совсем. Как и не заживающая трещинка на губе и дурацкий синяк. Зеркало отражало знакомую до мелочей физиономию и странное дело, но и трещинка, и синяк отчего-то делали лицо куда более настоящим, чем прежде, даже до всего. А хотелось, чтобы и красиво было.
В дверь позвонили, а потом и вошли. Альвине, приподнявший пальцы с дрожащей на кончиках «вуалью» морока, прислушался и остался как был. Настоящим.
