Текст книги "Тьма лесов, тьма болот"
Автор книги: Максим Кабир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)
Ангел-хранитель
Аленка. 2006–2024 г
Козленка, ядущего скверну, Коля впервые увидел в двенадцать лет. Аленка, одноклассница, узнала, что Коля боится контрольной, и попросила зайти к ней перед уроками. Жила Аленка в частном доме на отшибе деревни с мамой и бабушкой. Встретила Колю у калитки, отвела за летнюю кухню и показала щель в земле. Сантиметров тридцать в длину и пять – в ширину.
– Там мой друг сидит, – сказала Аленка серьезно, – одна я его позвать могу, других не слушается.
– Кончай фантазировать. – Коля хотел уйти – на математику, как на казнь, но Аленка нагнулась и зашептала неразборчиво. Из дыры запахло спичками, а потом оттуда выпрыгнул беленький козленок. Он скакал вокруг детей и радостно мекал.
– Это как? – пробормотал Коля.
– Очень просто! Я взяла и придумала его. Только он гадость всякую ест. Смотри! – Аленка погрозила козленку пальцем и строго сказала: – Выплюнь и делай что велено.
Козленок замер, задрожал и выхаркал комок дохлых мотыльков, после чего исчез в дыре. Лишь запах спичек напоминал о том, что он вообще был.
– Контрольная отменяется, – заявила Аленка. – Алла Рудольфовна отравилась.
И она не соврала.
Второй раз Коля увидел козленка спустя год, вскоре после того, как был прилюдно поколочен второгодником Климом Нестеренко, преотвратительным типом. Аленка приложила к Колиным ссадинам листья подорожника и позвала к себе. За год Коля успел убедить себя, что ему померещилось и парнокопытные не обитают в земле за летней кухней.
– Здесь раньше колодец был старый, – объяснила Аленка, приклоняя колени. – Мужик, который домом владел, убил жену, а потом еще девочку, а трупы туда бросил. Это было давным-давно.
– Откуда ты знаешь?
– Мне так приснилось. – Аленка улыбнулась и зашептала над щелью. Коля отпрянул, когда козленок резко выпрыгнул из земли и принялся танцевать вокруг. Аленка погладила его по спине и сказала:
– Выплюнь и делай что велено.
Козленок отхаркал перепончатое крыло летучей мыши и был таков. На следующий день Коля узнал, что придурок Клим Нестеренко упал с велика и сломал обе ноги. Догнав в школьном коридоре Аленку, Коля сказал:
– Тебя весной девочка из параллельного класса толкнула.
– Было дело.
– Ты ей отомстила? Ну, с помощью этого… – Он показал рожки.
– Нет! – отмахнулась Аленка. – Простила. Пусть живет.
После выпускного вечера Коля и Аленка целовались. Грохотал майский гром. Коля думал о старом колодце, до которого минута ходьбы и в котором живет зверь, блюющий удивительными штуками и вредящий людям.
– Я люблю тебя, – прошептала Аленка.
Летом Коля уехал из их глуши, подальше от бывшей одноклассницы и ее питомца. Поступил в институт. Иногда они с Аленкой созванивались, и как-то раз Коля признался по телефону, что студент-переросток измывается над ним хуже Нестеренко.
– Я передам, – сказала Аленка. Не нужно было уточнять, кому она передаст.
Не прошло и недели, как у обидчика отсохла правая рука. Коле тогда приснилось, что в его, в Колиной, грудной клетке дыра и оттуда вылезает козленок. Копытца упираются в безвольное тело, глаза козленка сияют в полутьме.
На втором курсе Коля написал Аленке письмо: «Я влюбился, Верочка – вся моя жизнь». В короткой весточке она пожелала им счастья.
Через год, лежа с Аленкой под одеялом, Коля внезапно разрыдался.
– Верка беременна. Шантажирует меня. Ты не представляешь, что она за человек. Змея, стерва. Аленушка, родная, единственная… – Он обнял ее и произнес еле слышно: – Пусть ребенок не родится.
– Нет, – отпрянула Аленка.
Коля умолял, убеждал, он сказал, что Вера беременна не от него. Аленка сдалась, кивнула: «Пошли».
Козленок ничуть не изменился. Радостно скакал у ног Коли, бодал рожками воздух и по велению Аленки выблевал горсть мертвых мадагаскарских тараканов и что-то вроде пуповины.
Ребенок не родился. Коля расстался с Верочкой. Бросил институт и перебивался подработками. Тщетно пробовал начать бизнес. Город высасывал энергию. В галлюцинациях мерещился повесившийся недавно парень с отсохшей рукой. Они даже не были знакомы. Тот парень ухаживал за Верой до него.
С Аленкой Коля больше не общался.
Пять лет прошло, и он нагрянул к ней, не предупредив. Ее мама, ее бабушка умерли. Она жила одна в том же ветшающем доме. Убирала палую листву во дворе. Увидев его, опустила грабли, опалила голубым пламенем пронзительных глаз.
– Позови козленка, – сходу потребовал Коля.
– И зачем же?
– А ты не слышала? В городе завелся маньяк! Он убивает детей! Насилует женщин! Он…
– Он требует назад свои деньги, – закончила Аленка.
Коля в ярости схватил ее за шею. Аленка спокойно и властно смотрела на него. Коля оттолкнул ведьму. Да, именно ведьмой она была! Гадкой колдуньей!
– Ты клялась быть моим другом.
– Я сделаю тебе одолжение, – сказала Аленка презрительно. – Пойдем.
На этот раз создание медлило минуту. Наконец запахло серой и оно выбралось из щели.
– Ядущий скверну, ты не заболел? – Аленка потрепала зверя по загривку. Козленок хромал и смотрел на людей слезящимися глазами. Шерсть зияла проплешинами. Нос гноился. Аленка сказала, ласково глядя на существо: – Я все сделала так, как в бабушкиной книге написано, только жертву слабую принесла – куклу Барби. Вот он и болеет, исчезает потихоньку. Надобно нового фамильяра сотворить. А ты, дружок, в последний раз выплюнь и делай что велено.
Козленка стошнило потоком слизи, он пошатнулся и рухнул обратно в трещину. Пошел дымок. Аленка посторонилась. Коля наклонился, чтобы рассмотреть отрубленную руку, лежащую в луже нечистот. Зеленого цвета кисть, которую козленок выблевал, явно не человеческую, когтистую и поросшую грибами, как лесной пень.
– Что это? – прошептал Коля.
– Кто знает, – задумчиво ответила Аленка, поднимая грабли, сжимая их покрепче. – Мало ли что он ест в аду. Мало ли чем вы питаетесь.
– Что ты попросила, ведьма?
– А ты догадайся.
Коля начал разворачиваться, но Аленка ударила его граблями. Зубцы вонзились в спину Коле. Он охнул и мешком свалился на землю. Лицо угодило точно в щель. Коля затрясся всем телом, словно во время приступа эпилепсии. Раздался хруст костей. Аленка наблюдала, опершись о грабли. Колина плоть менялась, конечности укорачивались, усыхала голова, выпадали волосы. Наконец из груды одежды выбрался юный козленок, запрыгал вокруг Аленки, ластясь к ногам.
– Таким ты мне больше нравишься.
Козленок подхватил странную зеленую лапу и принялся ее жевать. Позволил хозяйке взять себя на руки. Аленка утопила пальцы в шерсти и улыбнулась.
– Выплюнь и сделай, – сказала она.
Ряженый
Антонина. 1831 г
– А что, – спросил мельник Аким, наливая полную рюм– ку, – никак в доме Пасынков поселился кто?
Аким пребывал в настроении благостном. От печи исходил приятный жар, желудок переваривал галушки, водка грела, да еще снаружи так густо падал снежок – красота! Даже Клавдия, супружница, сегодня не казалась мужу ни толстой, ни уродливой. В тепле и уюте Аким потерял бдительность.
– Кому там селиться? – вступила в разговор теща. Она, по обыкновению, пряла в уголке, под иконами. – Как дочь Пасынков, шестнадцатилетняя Антонина, от болезни сердца умерла, так они и уехали с концами, а изба дырявая совсем, зимой вьюга в горнице метет.
– А я говорю, поселились!
– Ты откуда знаешь, – спросила Клавдия хмуро, – про Пасынков дом?
Аким понял, что сболтнул лишнего.
– Так я мимо шел, – зачастил он, краснея, – в оконце предбанника свет видел.
Он вспомнил притрушенную снегом баню – сруб у покосившейся хаты.
– Так это не жильцы, – смекнула теща, – это Святочницы. Они в опустевших избах да банях живут, откуда святых унесли и где дурное случилось. Антонина ведь не просто так померла, а в бане перед зеркалом. Гадала она, суженого-ряженого увидеть хотела. Видать, такое увидела, что не вынесло сердечко. Верно, Малания завтра, нечисть на Маланию резвится, кровушки хочет. Ты крестись, они креста боятся.
– Ладно, мамка. – Аким намеревался закончить беседу, но не тут-то было.
– Когда и куда ты шел? – спросила Клавдия строго.
– Утром… муку носил отцу Егорию.
– Ой, Егорию ли? Ой, утром ли? А не час ли назад ты, козлище, до Марички-потаскухи шастал?
– Побойся Бога, – вскипел Аким, – при матери, при иконах мужа оклеветала!
Теща хмыкнула и покачала седой головой, а Клавдия выхватила у мужа склянку.
– Хорош! До коляды последнюю прикончишь! Вылупок, Бож-ты мой милый, как есть – вылупок.
Щедрий вечір,
Добрий вечір,
Добрим людям
На здоров’я…
Смех и задорная песня неслись над деревней. Сыты волы, сыты псы, сыты добрые люди. Ох, крепок морозец! Ох, вкусна кутья!
Молодые с гогочущей и блеющей, обутой в красные черевики козой обходили хаты, меланковали. Коза танцевала и требовала горилки. Соседи угощали, допытывались, кто под рогожей, под личиной козы. А на Маланию нельзя себя выдавать: коза так коза, медведь так медведь.
– Посевов вам щедрых! Деток вам здоровых!
Круглая луна вынырнула из-за туч. Снег хрустел и искрился. А на Маричку во дворе напал черт. Выскочил из-за калитки – и ну мять.
– Да что ж ты! Да я тебя!
Маричка хлопнула по пятачку ладонью, съехало набок волосатое рыло.
– Аким! – ахнула девушка.
Мельник впился долгим поцелуем в алые губы.
– Любимая, неземная!
– Глупый! А Клавдия как найдет?
– Не страшно мне, – храбрился Аким, – я вон – черт рогатый, на рынке маску купил, кожух наизнанку надел. Клавдия не знает, я только что возле нее гоголем прошел – она бровью не повела.
– Она здесь? – завертелась Маричка.
За забором пели ряженые. Девчата выскочили к колодцу погадать.
– У братьев она, а я сбежал.
Вновь поцеловал Аким Маричку, обнял крепко. Она захихикала.
– Что, с чертом пойдешь?
– А пойду, – решилась девушка.
Через час вышли они под снежок, на распутье.
– Ну иди, иди, – сказала запыхавшаяся Маричка, – пока не ищут тебя. Иди, иначе худо будет.
И словно сглазила. Со стороны церкви раздались шаги, показались в сумерках три фигуры. Братья Клавдии и сама Клавдия посреди. Маричка ойкнула, толкнула от себя Акима. И он, проклиная супружницу, ринулся по тропке прочь.
– А что за хвостатый с тобой тут щебетал? – спросила Клавдия Маричку.
– Померещилось тебе, – ответила девушка.
– Мы догоним, – сказал брат Клавдии и хлопнул в ладонь кулаком.
Аким мчал со всех ног. Встречная детвора смеялась: куда летишь, чертяка? По пути потерялся хвост, в маске было трудно дышать. За спиной, за поворотом – оклики скорых на расправу шуринов. Изба Пасынков справа. Баня рядышком.
Аким отворил калитку, достиг сруба. Дверь оказалась не заперта, он шмыгнул внутрь, отдуваясь. Чу! Бегут, бегут… прямо по улице. Пронесло!
Аким побрел по скрипучим половицам – отдышаться, скинуть чертячью шкуру. Луна озаряла предбанник, грязь да хлам. В баньке брезжило призрачное свечение. Аким вспотел под вывернутым наизнанку кожухом. Осторожно ступая, он приблизился к дверному проему, глянул внутрь и оробел.
Обнаженная девушка сидела перед большим зеркалом, сжимая в руке свечу. Аким видел ее сзади и спереди – в отражении. Волнистые волосы ниспадали на грудь, юное лицо было взволнованным, веки – опущенными. Воск капал на грязные доски. Аким узнал Антонину, дочь Пасынков, преданную земле два года назад. Душа, заточенная в промозглой избе, продолжала гадать, высматривая суженого.
«Беги!» – призвал голос разума.
Аким попятился, заскрипел пол, Антонина распахнула глаза. Зеркало отразило прекрасного юношу, положившего руку на девичье плечо. Юношу, который существовал лишь в зеркале.
– Суженый мой, ряженый, – проговорила Антонина. – Кто ты и откуда?
Свеча погасла.
– Из ада, чертом звать, – прорычала тьма.
Вновь вспыхнуло робкое пламя. Юноша сгинул, вернее, ряженый избавился от человеческой личины. Теперь зеркало отражало рогатое существо, козла, вставшего на задние ноги, приобнявшего Антонину когтистой лапой. Девушка ахнула в ужасе.
– Чур сего места! – крикнул Аким. – Скажи ему чур!
Но Антонина не услышала. Снова погас огонек и опять загорелся. Свеча стояла на стуле, отражаясь в зеркале. Единственным чертом в избе был Аким. Антонина пропала. И святочный гость из пекла – тоже. Трясущийся, обильно потеющий Аким понял, что видел прошлое. Девушке явился нечистый, и она умерла.
«Домой из этого проклятого места, домой! К любимой супружнице, к дорогой теще!»
Аким повернулся. Антонина стояла перед ним, голая и мертвая. Нежное лицо было тронуто тленом и могильным лишаем, меж грудей ползали длинные розовые черви. Огромные глаза, как осколки зеркальца, отражали свечное пламя. Девушка склонила набок голову, принюхиваясь и с интересом разглядывая маску Акима.
– Суженый-ряженый, совсем как нагадала. Будем жить вдвоем, я и жених мой, черт, в холоде и темноте.
Аким отпрянул. Он собирался перекреститься, но Антонина клацнула зубами. Рука Акима сломалась в шести местах, хрустнули раздробленные пальцы, слетела маска. Аким упал на колени, вереща. Антонина схватила его в охапку и запечатала крик ледяными губами. Погасла свеча, закатилась за тучу луна, и пустая изба погрузилась во мрак.
А если вам интересно, то под маской козы скрывался пекарь Игнат, сын Ивана Печиборща.
Женщина из клипа Меладзе
Русалочки. 2011 г
В субботу Лена Нестеренко решила не идти на общественный пляж. Надоело скопление людей, Лаокоон из потных тел, хотелось побыть одной. Она брела вдоль кромки моря, разглядывала камушки, искала Куриного бога, игнорируя вибрирующий мобильник. Мама звонила сказать, как неправильно Лена воспитала сына. А Лена сама знала, что неправильно. Вибрируй, пока не надоест.
Телефон замолчал. Песок сменился травой.
«Куда я зашла? – подумала Лена. – Вернуться?»
Но она продолжала идти, а побережье изгибалось дугой, и впереди маячил еще один пляж.
В девяносто шестом Лена снялась в клипе Валерия Меладзе «Девушки из высшего общества». Пик карьеры. Она была старше других моделей, в одиночку растила сына Клима, с мужчинами кардинально не везло. Замаячил робкий шанс на то, что ее заметят. Появилась зыбкая возможность попасть в то самое высшее общество. Не сложилось. Чуть позже Лена вышла замуж за бандита. Вот он хороший был, в отличие от других кавалеров. Его через три месяца после свадьбы убили. Застрелили в упор на глазах у Лены и маленького Клима.
Потом много было разного. Кроме клипов. Пятнадцать лет пролетели как один день. Сын вырос. Год в тюрьме отсидел за кражу со взломом. Второй брак – стыдно вспомнить. Что-то еще… наверняка было еще что-то…
Дорога уперлась в поросшую плющом решетку. За ней шуршали листвой липы. Забор сбегал прямо в воду. Табличка сообщала: «Санаторий “Приморский”. Проход запрещен».
«Да ладно, – фыркнула Лена. – Никто не узнает».
Она без труда отыскала прореху в заборе и преодолела препятствие. Среди деревьев угадывались заброшенные корпуса советской здравницы. Столовая, летняя сцена. Безголовый пионер из гипса пытался понять, каким местом ему дуть в горн, и Лена испытала жалость к сломанной скульптуре. Ее жизнь была такой же. Жизнь безголового горниста.
Неухоженный сад каскадом спускался вниз, змеились тропинки. В кронах кукушка считала чьи-то годы.
Лена сошла к побережью. Песчинки сверкали на солнце. Ржавели забытые шезлонги и кабинки для переодевания. Никто не додумался проникнуть в этот укромный уголок, нарушить запрет таблички. Кроме нее и одинокой пловчихи поодаль.
Лена постелила полотенце, легла, наслаждаясь покоем. Музыка в наушниках убаюкивала. Она задремала, а проснувшись, увидела, что пловчиха по-прежнему резвится у темных скал.
Вечером из номера Лена позвонила сыну. Жизнерадостно описывала отдых. Синие-синие волны, пустынный пляж. Клим сказал, что оставленных денег не хватит на неделю. Она вспылила: «Заработай». Он бросил трубку. Он ее презирал – Лена чувствовала. Неудачливая моделька. Столько отчимов у Клима было. А папу своего он не знал. И она тоже не знала, кто его папа.
Бог красоту дал. Счастье дать забыл. Красота уходит. Скоро вообще ничего не будет.
В воскресенье Лена снова пошла в одичавший сад. Долго купалась, а выходя на берег, увидела двух девушек, вернее, их головы. Девушки погрузились в воду по подбородки. Наверное, сестры: одинаково выразительные, костистые лица. Лена легла на полотенце и снова уснула. Пока спала, какие-то люди пришли. Стояли над ней, смотрели.
– Заберем ее, заберем, заберем.
– Ненужная вещь, наша будет, наша.
Лена распахнула глаза. Вокруг никого не было. Облака плыли над санаторием.
После дневного сна разболелась голова. Лена брела по песку. Позвонила мама.
– В первый раз тебе там не понравилось.
– В первый раз? Ты что-то путаешь.
– Ничего я не путаю. Ты в садик еще ходила. Там здравница такая была, верно, закрыли ее давно… Ты говорила, что с русалочками познакомилась, все бегала с ними играть. Помнишь?
Лена не помнила.
Ночью ей приснилось, что она стоит по колено в воде, а рядом – девушка, одна из тех, которых Лена встретила на пляже.
– Ты потерялась? – спросила девушка печально. – Здесь все теряются, место такое. Не бойся. Ты должна плыть. – И девушка нырнула в волны.
Лена проснулась. Лунный свет сочился в номер сквозь окно. Голая девушка висела под потолком в углу. У нее были тощее тело и рыбий хвост. Гостья смотрела на Лену сияющими в полутьме белыми глазами и протягивала руки. Лена закричала и снова проснулась, но в номере уже никого не было.
Утро пахло тиной, а на полу обнаружились отпечатки ладоней и следы, словно что-то склизкое волокли по линолеуму. Позавтракав, Лена отправилась знакомой тропой к табличке «Проход запрещен». На этот раз она решила прогуляться по саду и наткнулась на главный корпус санатория – здание с частично обвалившейся крышей и разбитыми окнами. Перед корпусом был бассейн, наполненный грязной, вероятно дождевой водой, сплошь устеленной желтыми листьями, выцветшими фотографиями и мокрыми страницами книг.
Лена присела на корточки. Сердце заколотилось в груди. Говоря себе, что это – обман зрения, она подобрала ветку и помешала воду, как суп – ложкой. Подгребла к бортику плавающие фотографии. На снимках был ее супруг. И другие мужчины. И маленький сын. И она сама, строящая из песка за́мок.
Лена выронила снимки. В черепной коробке полыхали молнии. Она зажала ладонями виски. Память возвращалась вспышками, прокручиваемой кинопленкой. Тот же санаторий, но еще не заброшенный. Мама болтает с женщинами. Пятилетняя Лена отошла подальше от курортников, стоит на берегу, сжимая в руке пластмассовую лопатку, а перед ней плескаются, резвятся прекрасные девушки с желтыми глазами. Хвосты шлепают о воду, поднимая фонтаны брызг. Лена смеется и спрашивает русалочек: может ли она иметь такой же хвостик, может ли уплыть с новыми подружками прочь от вечно занятой мамы?
«Не сейчас, – говорят русалочки. – Чтобы отрастить хвостик, надо обрести пустоту, надо быть мертвой внутри, возвращайся позже, обещай, что вернешься».
И Лена обещает.
Спустя сорок лет они вынырнули из заболоченного бассейна – три головы среди старых фотографий и пожухлой листвы. Отступила боль, а с ней – страх. Желтые глаза объяснили, что делать. Лена достаточно мертва, она может уйти с ними. Наконец-то.
Лена выпрямилась и, не отрывая взора от русалочек, скинула одежду. Ветерок играл с ее волосами, безмолвствовала кукушка. Лена не жалела ни о чем, даже мысленно она не попрощалась с Климом и мамой. Теперь она все сделает правильно.
– Идем, – сказали девушки.
Лена раскинула руки и выломалась из самой себя, отбросила ненужное и нырнула грациозно сквозь слой фотографий в грязную воду. На секунду она запаниковала, но тени девушек-рыб, скользящие вокруг, придали уверенности. Плитки на дне бассейна распались, из пролома брызнул белоснежный свет. Подружки взяли Лену за руки и увели в утешающее сияние, в голубую бездну, в океан.
Парочка, через неделю забредшая на территорию санатория, чтобы заняться сексом, бежала в ужасе, а вызванная полиция столкнулась с неразрешимой и чудовищной загадкой. Возле наполненного грязью бассейна лежали уже изрядно разложившиеся на солнце женские ноги.
Как в том американском фильме
Матрена. 1991 г
– Представьтесь, пожалуйста.
– Варвара я. Варвара Трофимовна.
– Сколько вам лет?
– Примерно девяносто.
– Примерно?
– Мать точно не помнила, у нее десять детей было, попробуй в голове удержать. В то время еще попы записывали, кто когда родился, а не государство, но Матрена Живодерка церковь нашу со всеми бумажками спалила. Вот я и говорю: примерно.
– И всю жизнь вы живете в Масловке?
– С первого дня. Внучек, а что же, эта черная коробочка мой голос по радио передаст?
– Не по радио, Варвара Трофимовна. Это запись для нашей этнографической экспедиции.
– Слова-то какие мудреные. Ну ладно, спрашивай, что знаю – не утаю.
– Давайте начнем с легенд. Вы слышали о Бесовской Избе?
– Бесовская Изба? Ну это место такое в лесу, рядом тут, за Егоркиной прорубью. Поляна.
– Там какая-то постройка есть?
– Нет ничего, просто поляна.
– Наверное, раньше была постройка? Название же взялось откуда-то.
– Ничего там не было. Поляна, внучек, горельник, пни.
– Хорошо. А вот говорят, что ночью на Бесовской Избе видят свет и что несколько человек сошло с ума.
– Кто говорит?
– Ваш сосед. Ефим, по отчеству…
– Фимка! Так это ж брехун. Соль у меня брал, по сей день не вернул. Он вам еще не то наплетет, пердун старый.
– Значит, никакой чертовщины?
– Это не к нам, это, может, в других деревнях. У нас, сколько живу, ничего не происходило.
– То есть в девятьсот шестнадцатом году священник, секундочку, отец Елизар, не сошел с ума и не повесился в лесу?
– А! Этот повесился, правда. Ну так он пил крепко. Черти ему мерещились, думал чащу от нечисти освободить. Ты, внучек, не пей водки и молодежи передай, чтоб не пила.
– Обязательно передам, Варвара Трофимовна. Давайте вернемся к Избе. В восьмидесятом – это не так давно было – в Масловке пропали городские, супружеская пара. Якобы они пошли за Егоркину прорубь по грибы и исчезли.
– Глупости, внучек. Нашли их на второй день.
– Повешенными.
– Ну да, повесились. Но чтоб совсем пропасть – не пропали.
– Они висели на одной ветке, на старом дубе, в трех метрах от земли. Как они там оказались? И почему у них не было ступней?
– Я, внучек, свечку не держала. По лесам ночами не шастаю.
– Просто любопытно, что местные об этом говорят. Наверняка существуют легенды, поверия.
– Ну какие поверия? Лес как лес.
– Вот например – что Бесовская Изба оживляет мертвых.
– Как ты говоришь? Баба глухая.
– Мертвых оживляет, Варвара Трофимовна. И что там жертвы приносили.
– Ну ты вспомнил! Это когда было, при Царе Горохе.
– …что секта в лесу жила, «Семя Волака», их потом нашли на поляне: головы обглоданы.
– Сами друг друга и поели, наверное, с голодухи…
– …и Масловка дважды вымирала…
– Хворали люди…
– Комиссара волки растерзали.
– Страшный зверь – волк!
– Или не волки…
– Вестимо, медведи…
– А девушка, которая родителям сердца вырезала, – об этом тоже не знаете?
– Не родители они ей были, а опекуны. Матрена Живодерка ее звали.
– Которая церковь сожгла?
– К чертовой матери, до основания.
– А вы не верующая, да?
– Чего говоришь?
– У вас в доме икон нету.
– Есть иконы, внучек, есть. В подвале.
– Ладно. Так что вы знаете о том случае?
– Дай подумать. Это до революции стряслось. Бедная девочка. Измывались над ней опекуны-то, соседи блаженной считали. В пятнадцать лет ее выдали замуж. Выдали насильно, но оказалось, что за хорошего человека. Любили они друг друга сильно. Пишешь?
– Да, все записывается.
– Счастье их долго не продлилось. Михаила забрали на фронт, а назад он в гробу воротился. Так страдала Матрена – и человечество прокляла, и Бога, на могиле супруга ночевала. А друг ей подсказал, что делать…
– Друг?
– Волак.
– Я не понимаю…
– Что ж непонятного? Шла Матрена через лес, подружилась с Волаком из Бесовской Избы. Приглянулась ему, он велел рыть под дубом. Выкопала Матрена книгу, обшитую человеческой кожей.
– Ого. Как в том американском фильме…
– Я, внучек, фильмов не видела.
– Продолжайте, пожалуйста, это очень интересно.
– А что продолжать? Матрена заманила опекунов в лес, забила их, вскрыла грудные клетки, вырвала сердца во славу истинной веры. А Волак из листвы смотрел, из травы, из костра, отовсюду.
– Он кто вообще?
– Лесной человечек. А Матрена… Я упоминала, что она выкопала Мишеньку из могилы? Выкопала и оживила. Вернее, Волак его оживил, подселил в него частичку леса и вечный голод. И жили долго и счастливо Матрена и Мишенька.
– Я немного не… в доме кто-то есть?
– А, проснулся! Иди, иди сюда, любимый, мы как раз о тебе говорим.
– Господи Боже!
– Нет в Масловке Бога. Есть только Бесовская Изба и отпрыски ее.
– Что это такое?!
– Ну да, выглядит он не очень, зубы меня саму сперва смущали, ничего, свыклась. С лица воды не пить, а-ха-ха. Зато каков он в постели! Зверь! До сих пор кувыркаемся, как молодые.
– Он… вы…
– Матрена Живодерка, ага. Волак похлопотал, здешнего чинушу краснопузого неделю мухами рвало, а я быстро новые документы получила.
– Не подходите! А-а-а-а-а…
– Кушай, Мишенька, кушай. Потом к Фимке, брехуну, наведайся.
– Агр-р-р…
– А я, пожалуй, самовар поставлю, а потом приберусь. Ну и намусорил ты тут, шалун. Ох, коробочка красивая, надо же. Гляди, Мишенька, это радио. Сюда говорить надо. Прием. Дорогая молодежь, у нас все хорошо! В Масловке ничего такого нет. Вы, главное, спортом занимайтесь и берегите себя, а в Масловке нет ничего. Отбой.
