Текст книги "Тьма лесов, тьма болот"

Автор книги: Максим Кабир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Барыня

Степанида. 1988 г

Школу закрыли в мае, после грандиозного скандала. Из области нагрянули газетчики, брали интервью у пострадавшей, у директора, у негодующих родителей. И Степа комментарий дал, но его в статью не вставили.

Распространились слухи: мол, полчище летучих мышей едва не растерзало заслуженного педагога. На деле же мышка была одна. Выпала, полудохлая, из вентиляции, а Мария Львовна в темном туалете на нее наступила. Вот та и цапнула.

Впрочем, были причины помимо мышей: полуторавековая постройка трещала по швам, корреспондент назвал царящую в школе атмосферу кладбищенской и недоумевал, как здесь могут учиться будущие строители коммунизма. До революции школа была дачей столбовых дворян, продутый сквозняками спортзал располагался в бывшей помещичьей конюшне. Кабинеты поглощали свет. Из поколения в поколение передавались легенды о секретных проходах, гигантских пауках, октябрятах, исчезнувших без вести по пути к туалетам.

Кишащее вредителями здание опечатали. Дети ездили в районную школу и не жаловались. Сумрачные классы будто энергию высасывали.

Степа в мистику не верил. Зато он верил в сокровища. Стивенсон был любимым писателем его детства. И сегодня тридцатипятилетний Степа помнил наизусть имена пиратов Джона Сильвера. Подростком он мечтал об опасных приключениях. В поисках золота перелопатил лес. Позже устроился трудовиком в школу, да не простую, а с историей.

…Степанида, молодая жена помещика Сивеца, скончалась от странной болезни, вроде малокровия. Три года мучилась, ожесточилась, изменилась ужасно. И у помещика разум помутился. Как-то он в гневе зарезал косой крестьянина. Чудом избежал тюрьмы. По закону его имение должно было перейти к опекуну, но влиятельная семья уладила проблему, и Сивеца признали невменяемым. Говорили, что супругу он похоронил в подвале, а с ней закопал многочисленные драгоценности.

Рыть под кабинетом Степа начал весной. Набитый макулатурой шкаф служил прикрытием. Под ним трудовик вскрыл пол. Землю сносил за стадион. Впереди маячила безбедная жизнь, свадьба с Аллой. Аллочка Рудольфовна вела математику и про планы коллеги знать не знала. В ответ на предложение поужинать отнекивалась. Авось, одари ее Степа побрякушками, птенчик иначе запоет.

Лопата стукнулась о крышку гроба в день, когда географичку ранила летучая мышка. Месяц ждал Степа, пока поутихнет шумиха, наконец под покровом ночи пришел к школе. Здание застыло во времени, казарменно-зеленое, будто существовала банка с нескончаемой зеленой краской. Лишенное притока детского смеха, беготни по дряхлым доскам, эмоций, питавших его нутро. И все при нем: и привидения, и пауки.

Дубликатом ключей Степа отворил дверь, шмыгнул внутрь. У родного кабинета воспользовался фонариком. От волнения вспотели ладони. За Степой наблюдали с портретов Маркс, Энгельс, Ленин и Горбачев. Верстаки и водруженные на них тиски отбрасывали тени. Степа увидел опрокинутый шкаф и охнул. Небольшой курган земли вырос над ямой. Казалось, это собака хозяйничала, расшвыряла почву. Рядом валялись звенья ржавой цепи и расколотая крышка гроба.

Сердце Степы обреченно екнуло. Могила была пуста.

«Львовна», – мелькнуло в голове. Соседи видели, как кошелка шастала вокруг запертой школы. Степа подумывал припугнуть географичку, но решил не ссориться: у Марии Львовны арендовала комнату приезжая Аллочка.

Степа так бы и стоял у ямы, но внимание привлек посторонний звук. Скрип половиц на втором этаже.

– Гадина, – процедил он, вслушиваясь. И встрепенулся: «А вдруг не сама?» Вспомнилось, как в старообрядческом ските он напоролся на черных копателей и был поколочен. Степа вынул из ящика стола киянку. Коль посягнул кто на его богатство – пусть пеняет на себя.

Скрипучие ступеньки привели на второй этаж. В кабинете биологии горел свет. Степа задержал дыхание и подкрался к приоткрытым дверям. Поддельный скелет сутулился в углу. Обезьяна на схеме, эволюционировав в человека, продолжала превращаться в кого-то еще. А на стуле в центре класса сидела, связанная бечевкой, Аллочка. Таращилась на трудовика и мычала в тряпку.

Степа сунул за пояс киянку и вынул изо рта коллеги кляп. Его всегда удручало, что Стивенсон не населил «Остров сокровищ» красивыми дамами. Какая радость от обладания кладом, если нет женщин?

– Скорее, Степан Иванович, умоляю!

Аллочка смотрела напряженно на дверь. Он принялся распутывать неумело связанные узлы.

– Мария Львовна! – прошептала Аллочка. – Свихнулась. Заманила сюда, по затылку меня огрела… Берегитесь!

Из темноты вынырнула взлохмаченная географичка. Мелькнуло перекошенное от ярости белое лицо. Блеснул кухонный нож. Степа уклонился и пнул старуху коленом. Львовна выронила оружие и плюхнулась на пол. По подбородку стекала слюна.

Освободившаяся от пут Аллочка косилась в сторону коридора.

– С ней кто-то был… она говорила с кем-то…

Снаружи зашелестело, заскреблось.

– Барыня идет, – сказала Львовна, ухмыляясь. – Тезка твоя, Степан Иваныч, Степанида.

Степа схватил Аллочку за предплечье. Не удостоив полоумную географичку ответом, они выскочили из класса и слетели по лестнице.

– Барыня! – надрывалась Львовна.

В вестибюле, преградив выход, кто-то стоял. Аллочка спряталась Степе за спину. Он включил фонарик. Луч выхватил из мрака молодую женщину. Степа никогда ее не встречал: он точно запомнил бы притягательное и какое-то хищное, звериное, что ли, лицо. Однако он узнал платье и алый кокошник: незнакомка позаимствовала национальный костюм в театральном кружке, который вела Аллочка.

– Ты кто? – спросил Степа, вынимая из-за пояса киянку.

Кроваво-красные губы ряженой незнакомки разлепились, демонстрируя острые клыки. Глаза полыхнули, как рубины. Барыня, а это была именно она, восставшая из могилы Степанида Сивец, вознеслась к потолку. Аллочка завизжала истошно.

Барыня приземлилась перед лестницей, но это уже была не привлекательная женщина, а огромная серая тварь с перепончатыми крыльями. Из носа-подковы текли зеленые сопли. Кокошник чудом удерживался на сморщенной бесформенной голове.

Тварь распахнула пасть и облизала длинные зубы. Очнувшийся Степа поволок Аллочку к кабинету труда. Монструозная летучая мышь поползла за ними, перебирая лапами-крыльями. Когти-серпы царапали пол. Она была лысой, не считая мерзкого мехового воротника вокруг дряблой шеи. Крылья терлись о стены. Степа засомневался: не сон ли это?

Он втолкнул Аллочку в кабинет, зажег свет и, осененный идеей, юркнул за верстаки. Аллочка, оставшаяся посреди класса, взвизгнула. К ней, минуя затаившегося Степу, ползла барыня. Выпяченная нижняя челюсть походила на бульдожью. По потолку над крылатой тварью карабкались летучие мыши самого обычного размера.

Степа посчитал до трех и выскочил из укрытия. Столярный молоток обрушился на тварь, почти настигшую Аллочку. Боек снес кокошник и погрузился в макушку. Хрустнула кость. Не давая чудовищу опомниться, Степа бил снова и снова, орошая портреты вождей вязкой, дурно пахнущей жижей, вколачивая осколки черепа в обнажившийся мозг Степаниды Сивец. Позади торжествующе кричала Аллочка. Степа отбросил киянку, подошел, шатаясь, к верстаку и вцепился обеими руками в слесарные тиски. Поднял их и приблизился к извивающейся барыне. Из багрового месива глядел на людей красный глаз.

– Подавись!

Тиски с голодным чавканьем расплющили голову вампирши. Здание колыхнулось, словно выдохнуло. Выплюнуло из себя древний морок и стаю летучих мышей. И скорчившаяся на втором этаже Львовна откашляла не слизь и шерсть, а мглу, с мая роившуюся в душе, подчинившую волю, заставившую копать землю и вести на ночное кормление молодую коллегу.

Аллочка прижалась к груди спасителя.

«Теперь точно ей вдую», – подумал Степа устало.

Гадина подколодная

Смерть с косой. 1890 г

Тоня видела этот колодец каждый день, пропалывая огород или играя с собакой, и забыла, что он существует. Так со временем забываешь о родимом пятне на лице любимого, но колодец не был родимым пятном. Как оказалось, он был чумным бубоном.

О том, что он вообще существует, под носом, за мастерской отца, напомнила Лиза. В ту весну Тоне исполнилось четырнадцать. Она жила в просторном, лишенном любви доме с папой, бабушкой и старшим братом. Мама сбежала из семьи, когда Тоне было три, а брату – десять. Бабушка говорила, что у этой суки две души: одна – цыганская, другая – гулящей кошки. Происшествие и свалившиеся на голову тяготы превратили отца в мрачного и замкнутого человека. За неделю в приходской школе Тоня слышала в свой адрес больше теплых слов, чем за целую жизнь, а ведь ее учитель не был щедр на комплименты.

Дела у отца шли в гору, изготовленные им колеса для телег пользовались спросом, и он нанял Лизу, которая должна была помогать по хозяйству. Бабушка слегла, а брат пропадал в городе. Лишние руки не помешали бы.

Лиза приехала в их деревню издалека, с севера, и покорила броской внешностью местных парней. Была она стройна, на волосы не наглядеться: белоснежная коса спускалась ниже талии. Ухаживания Лиза решительно отвергала и тем вдвойне нравилась Тоне. К этой девушке, которая была ее старше всего на четыре года, Тоня тянулась как к матери.

– Что это у вас там?

– Где? – Тоня оторвалась от кадки с бельем. – А! Так это колодец. Он сухой. Всегда был сухим, сколько я на свете живу.

Оголовок из почерневших бревен оброс вьюнком и погрузился в землю наполовину. Чтобы маленькая Тоня не свалилась в шахту, отец накрыл колодец каменной плитой, а сверху приспособил колоду.

– Плохое место, – пробормотала Лиза, удивив Тоню. Она смотрела на бревна исподлобья, глаза потемнели, побелели губы. – Энергия дурная. У нас говорят, в заброшенном колодце гадина подколодная заводится. Змеюка, что силы из человека высасывает.

– Брось. – Тоня засмеялась, хотя от слов Лизы ей стало не по себе. – Взрослая, а в сказки веришь.

Лиза не ответила. А вскоре уехала из деревни: взяла у отца плату за труды, больше ни с кем не попрощалась. Тоня ужасно обиделась. И спустя полгода дулась, жаловалась цепному псу: «Я-то думала, мы – подруги».

О подколодной гадине и старом колодце Тоня вспомнила грозовым октябрьским вечером. Стихия сотрясала дом до основания. Тоня вошла в дальнюю, пахнущую кислым по́том комнату.

– Я вам ужин принесла. Как гремит, а? Илья-пророк разбушевался.

Бабушка не ответила. Тоня поставила еду на стол и зажгла керосиновую лампу. Свет озарил желтоватое морщинистое лицо. Бабушка таращилась на внучку остекленевшими глазами. Челюсть ее отвисла до ключиц.

Сердце Тони пропустило удар. Отмучалась старушка. Пускай злющая, но своя. И отец теперь еще угрюмее станет. Тоня шагнула к кровати. Что-то длинное, белесое выскользнуло из-под одеяла, стремительно пересекло комнату и шмыгнуло за дверь. Снаружи тоскливо завыл пес.

– Змея! Змея! – твердила Тоня, сидя за кухонным столом. Брат наблюдал за ней с привычным выражением то ли скепсиса, то ли презрения. В городе он растолстел, опух от пьянства. Отец мерял помещение шагами.

– Утром гроб сколочу, – говорил он. – Ты, сын, за доктором Сечиным сбегай. Завтра же и похороним.

– Пап, а как же змея? Она небось тут еще.

– Будешь продолжать эти бредни – выпорю, – предупредил отец. Подал дочери Псалтырь: – Иди к бабушке и до рассвета стихиры пой.

Брат хихикнул.

В углах кишели тени, в шелесте ливня слышались угрожающие голоса. Было страшно рядом с покойницей, но ослушаться отца Тоня не могла. Бабушке подвязали веревкой челюсть, закрыли глаза, но она подсматривала из-под дряблого века.

– Да найдет на них смерть, да сойдут они живыми в ад, ибо злодейство в жилищах их…

Тоня отложила Псалтырь, взяла лампу. За стеной кто-то прошел. Она встала со стула и прокралась к двери. Половицы противно скрипели.

«Змейка, а змейка, возвращайся в колодец…»

Тоня выглянула в коридор и увидела брата, парящего под потолком. Нет, не парящего, конечно, а висящего. Повешенного. Зрачки закатились, язык выпал, белая веревка впилась в горло.

– Чего орешь? – В коридоре появился отец. Заметил висельника, пошатнулся, сжал ладонями виски. В этот момент мертвец рухнул на половицы, грянул гром, веревка соскользнула с шеи и поползла в тень.

«Гадина подколодная! – осенило Тоню. – Убила бабушку, а теперь и братика задушила!»

Отец метался по коридору, высматривая змею.

– Чего стоишь? – рявкнул он. – Оружие какое-нибудь достань!

Тоня метнулась на кухню, оттуда – в кладовую, схватила вилы и побежала обратно через заполоненный тенями дом. Отец сидел у стены. Тоня решила, он плачет над телом сына, но, подняв повыше керосинку, поняла, что ошиблась.

Подколодная гадина лезла отцу в глотку. Даром он пытался ухватить верткое длинное тело пальцами. Змея пробиралась все глубже, заставляя шею мужчины вздуваться. Слюна лилась на бороду, округлившиеся глаза молили дочь о помощи, но что она могла предпринять? Подколодная целиком забралась в рот отцу, свернулась в желудке, а может быть, в легких. Мужчина засучил ногами и умер. Шарахнула молния, высветив театр мертвецов. Тоня попятилась, скуля.

«Дьявол! – подумала она. – Дьявол убил мою семью!»

– Не дьявол, – возразили сзади. Тоня резко обернулась. Она различила девичий силуэт в полумраке у кухни и узнала голос.

– Лиза? – выдохнула Тоня. – За что?

– За то, что изнасиловал меня и задушил.

Лиза шагнула в полоску тусклого света. Ее истлевшее лицо кишело жуками. В пустых глазницах порхали светлячки. Палец с почерневшим ногтем указал на труп отца, потом – на брата, потом – на комнату с покойницей.

– Этот – насиловал. Этот – помогал сбросить тело в колодец. Эта – все видела из окна.

От страха Тоня онемела. Полуразложившаяся Лиза провела рукой по своим волосам, неровно состриженным у плеч.

– Коса зацепилась за оголовок колодца. Папенька твой ножом отрезал. – Лиза свистнула, выпустив ноздрями облачко пыли. Труп отца содрогнулся, змея вылезла из перекошенного рта. Только не змея это была, а светлые волосы, отрезанная коса с красной ленточкой на конце. Коса подползла к хозяйке, взобралась по костлявому бедру, по обнажившимся ребрам и устроилась в трухлявом гнезде грудной клетки. Тоня прижалась спиной к стене, глотая слезы.

– Не бойся, – сказала Лиза, поворачиваясь. – Я-то полчаса страдала, а ты – четырнадцать лет. И будешь еще страдать, но недолго. И умрешь нескоро.

Лиза поковыляла к выходу. Прежде чем исчезнуть, она проговорила тихо:

– Мать твоя тоже в колодце. Достань нас и похорони.

Потом она ушла. Потом гроза закончилась. А потом и слезы.

Ланч-бокс

Ульяна. 2024 г

На аватарке Ульяна была одета как героиня русской сказки и, конечно, сразу понравилась Павлику. Красно-белое платье, красный бант, красная шапочка – папа объяснил, что такой головной убор называется кокошник и что девушки носили его в старину, при царях.

– Она старая? – предположил Павлик.

– Нет, – засмеялся папа. – Она меня гораздо моложе. Просто Ульяна была актрисой. В ТЮЗе, то есть в детском театре.

– Актриса! Круто!

– Значит, одобряешь? – спросил папа. – Последнее слово за тобой!

– Еще бы! – воскликнул Павлик, и они с папой обнялись. Ульяна наблюдала с экрана ноутбука, загадочно улыбаясь.

Через три месяца Ульяна и папа сыграли свадьбу. Через четыре Павлик пожалел о своем поспешном решении.

В мае он сидел на трибуне школьного стадиона, размышляя, не сбежать ли ему из дому. «Дай Ульяне шанс, – сказал папа накануне. – Ты взрослый парень, а ведешь себя как ребенок».

Если задуматься, папа был прав. Ничего плохого мачеха Павлику не сделала. Просто пришла в их жизнь и заполнила дом своими растениями, запахами, ужимками. Увивалась вокруг и норовила то погладить пасынка, то ущипнуть за бочок.

Ульяна целыми днями хлопотала на кухне, порой даже ночью вставала что-нибудь состряпать. Стол, холодильник, кладовку заполнили разносолы. В свободное от готовки время Ульяна ходила в ближайший лес за ягодами, травами или грибами. Оно вроде же здорово, ведь из папы был никудышный повар, так почему же Павлик воспринимал Ульяну в штыки?

Дело в том, что папина жена, найденная в Интернете, была поддельной. Павлик не знал, как объяснить, не знал слова «фальшь», но чувствовал обман каждой клеточкой тела. Ульяна улыбалась постоянно, а глаза ее оставались холодными и надменными. Комплименты и забота отдавали засахаренной ложью. Думая, что она одна, Ульяна разговаривала сама с собой на чужом языке. Точно не на английском. Павлик по «инглишу» получал одни тройки, но узнал бы английский, да и немецкий тоже, и французский с итальянским. Наверное, венгерский бы не узнал. Может, она по-венгерски говорит.

Еще папа болеть стал. То простуда хроническая, то сыпь, то ячмень. И главное, весной Павлик снова очень сильно затосковал по маме, умершей четыре года назад.

«А о папе ты подумал? – спросил он себя на скамье стадиона. – Ему легко?»

Павлик вздохнул, смиряясь, и открыл коробку с наклейками «Стражей Галактики». Ульяна называла ее ланч-боксом. Рот наполнился слюной. В ланч-боксе лежали самодельные творожно-банановые конфеты – папа называл их «знаменитые сладости Ульяны». Павлик потянулся к коричневым кругляшам, но рука застыла в сантиметре от кокосовой стружки. Конфеты разговаривали. Перешептывались между собой, и, нагнувшись, Павлик услышал тот же гортанный язык, который иногда звучал из кухни.

На следующий день Павлик снова притопал на стадион. Конфеты, выброшенные вчера под лавку, пропали. Что это было? Галлюцинация? Он сходит с ума? Павлик отщелкнул пластиковую крышку с Грутом, Таносом и Ракетой. Понял через минуту, что прислушивается к шарлотке и сэндвичу.

Может, Ульяна никакая и не поддельная? Она ведь симпатичная. Наверное, любит отца и искренне хочет понравиться пасынку. Готовит вкусно.

Павлик разорвал сэндвич на две половины. Между ломтиками жареного хлеба потянулись нити сладкого спреда с лесными орешками. У сэндвича был язык. Липкий, шершавый, покрытый «Нутеллой», извивающийся. В горле Павлика заклокотало. Он отшвырнул языкастую гадость и ринулся прочь, а старшеклассники оборачивались и смеялись.

– Ты почему не кушаешь? – спросил за ужином папа. Он шмыгал носом и щурил красные от появившейся аллергии глаза. Ульяна стояла у плиты, таинственно улыбаясь.

– Живот крутит, – соврал Павлик. Он таращился в тарелку, ожидая, что жульен заговорит или отрастит зубы.

– Кому добавки? – поинтересовалась Ульяна.

…Павлик едва успел спрятать чипсы под одеяло. Мачеха вошла в его спальню, с ней явились ароматы корицы, имбиря, малинового варенья. Павлик напрягся.

– Знаешь, – сказала Ульяна, – когда я болела, бабушка пекла мне печенье. – Она вручила Павлику пряничного человечка. – Завтра я схожу в лес по грибы. От пирожков вы точно не откажетесь!

«Какие еще грибы в мае?» – озадачился Павлик, но вслух ничего не сказал. Ульяна удалилась. Печенье смотрело на Павлика нарисованными глазами. Потом глазурный рот округлился и ощетинился глазурными клыками. Павлик стиснул кулак, ломая пряничного человечка.

Ночью ему приснилось, что за ним гонится оживший холодильник. Дверца распахнута настежь, полки забиты копошащейся едой. Пюре разевает ротик, клубнично-сливовое желе вытягивается жгутиками, у запеченной курицы жало скорпиона.

Утром Павлик решил действовать. Он проследит за Ульяной, сфотографирует на телефон и докажет папе, что мачеха фальшивая! Красный кокошник мелькнул за калиткой. Ульяна нарядилась так же, как на аватарке, отправляясь в лес.

Павлик крался меж сосен, пропитываясь влагой и хвойными ароматами, и задавался вопросом: не связаны ли хвори отца с тем, что отец ест? Возможно, Ульяна добавляет в пищу отраву, чтобы завладеть домом? Но тогда и Павлик болел бы, а он ощущает себя вполне здоровым, на яствах набрал пять килограммов, округлился…

Он перепрыгнул через лужу и втянул голову в плечи. За деревьями женский голос произносил слова на чужом языке. Павлик шмыгнул к малиннику.

Ульяна кружила по поляне, действительно напоминая Красную Шапочку. На сгибе локтя болталась корзина, до краев наполненная грибами. И вся поляна была красной от грибов – мухоморов с белыми пятнышками на мясистых шляпках. Но, снова взглянув на мачеху, Павлик забыл про мухоморы.

За спиной Ульяны парили два черных сгустка. Они кивали в такт ее бормотанию и внезапно, словно услышав сердцебиение мальчика, повернули к кустам уродливые морды. У сгустков были пасти, полные кривых зубов, желтые глаза и рога на головах. Вслед за ними повернулась и Ульяна. Белки ее огромных глаз отливали розовым, а зрачки были парой красных точек. Черные губы раздвинулись в голодной ухмылке, блеснули зубы. Павлик попытался бежать, но споткнулся и упал в лужу. Ульяна взлетела в воздух, перемахнула через кусты и оказалась перед беспомощной жертвой. Демоны облизывались за ее плечами.

– Старшего – душа, младшего – мясо, – проворковала мачеха. Последним, что увидел Павлик, были разверстые пасти адских тварей.

Ульяна закончила приготовления, когда муж, шестой по счету отец-одиночка, спустился на кухню, потирая опухшие веки.

– Господи, я проспал.

Слово на букву «г» заставило Ульяну передернуться.

– Садись завтракать.

– Поздно. Побегу на работу. А Павлик где?

– На сковороде. – Ульяна икнула. Ее живот заметно вздулся. Муж посмотрел на нее рассеянно.

– Ладно… передавай ему привет.

– Обязательно. – Ульяна протянула мужу ланч-бокс. – Перекуси по дороге, милый. Мясо с грибами.