Текст книги "Тьма лесов, тьма болот"

Автор книги: Максим Кабир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Папоротник

Марья. 2010 г

Оглядываясь ретроспективно на свою жизнь, Марья видела боль, и слезы, и краткий безоблачный миг в самом начале, когда жива была бабуля.

Родилась Марья в живописном городке, окруженном хвойными лесами и величественными горами, и с детства впитала истории о говорящих животных, опасных ночных существах и заговоренных кладах. Марью и ее брата Ивана бабушка водила заповедными тропами, поясняла: «Горы до сих пор кишат нечистью, а уж раньше тут, куда ни ступи, лешие, бескуды да злыдни». Тучу показывала: «Это дракон Шаркань летит о двенадцати головах, им демон Витренник погоняет». А вон следы на полянке: коварные мавки пробегали. Марья слушала, дыхание затаив, Ваню держала за руку, чтоб не так страшно было. Ваня скучал, он был на пять лет старше, не верил он в мавок.

Все изменилось в девяностом, словно сглазили. Бабушка умерла. Отец из семьи ушел. Марья с братом со школы возвращаются, а в доме мужики какие-то, вылитые лешие. И у мамы глаза пустые.

Соседи детей жалели, подкармливали, охали: «И к нам зараза добралась, отрава поганая». Марья знала: дело не в отраве, просто в маму бес вселился. Съел маму бес, ее труп Ваня обнаружил: предплечье жгутом обмотано, шприц на полу.

Те же соседи позже шептались: «Ванька в родителей удался, яблоко от яблоньки». Не понимали, глупые, что это бес из мертвой мамки в мальчика перепрыгнул.

Про опекунов Марья вспоминать не хотела, придумала себе, что ее русалки воспитывали. Выросла она, точно тростник: в тростнике очеретяник живет, а в Марье жило горе. Ваня вещи из хаты выносил, все вынес и пропал.

В восемнадцать Марья вышла замуж. Супруг бил, но не сильно, а через год с любовницей сбежал. Если Витренник людям отсыпает беды из мешка, то весь мешок он на Марью растратил. В двадцать три она чувствовала себя развалиной, рыжие волосы, так восхищавшие бабушку, потускнели. Но теплилась в ее сердце надежда. Марья молилась – и Господу Богу, и разным существам в лесах. Кто-то услышал.

Второго мужа ей послали, чтоб рассчитаться за несправедливость. Был Толик высоким и веселым, трудолюбивым и добрым, улыбкой умел тьму прогнать. С ним Марья расцвела, ему подарила ребеночка. И началась новая жизнь. Толя ремонт сделал, вторую комнату под детскую отвел. Если Иришка – в честь бабушки названная – плакала среди ночи, сам укачивал, жене говорил: «Ты спи, родная». А Марья, наоборот, боялась, что спит, что вот-вот проснется, и будут опекуны, и первый муж, и вонь ацетона.

Потом вернулся Ваня. Рано утром ввалился в дом, смуглый, отощавший за годы скитаний. На Толика зыркнул презрительно, проигнорировал протянутую руку, не разуваясь, пошел по коврам в детскую.

– Что, сестренка? – ухмыльнулся он, закуривая. – Одна комната – моя по закону. Буду с вами теперь куковать.

Словно пара угольков, вспыхнули его зрачки: бес шевельнулся в душе Вани, но лишь Марья это заметила.

Через неделю, на Ивана Купала, она отправилась в лес. Это была ее традиция – в ночь на двадцать пятое июня искать легендарный цветок папоротника, распускающийся лишь на миг и дающий человеку, его нашедшему, власть над злыми духами. Толику она ничего не сказала, он бы с ней захотел пойти и не понял бы, что поиски крайне опасны, что нечисть стережет волшебство.

Стояла теплая ночь, сорочка прилипала к телу Марьи, а корни деревьев норовили опутать ноги. Она шла куда глаза глядят и выбилась из сил среди высоких сосен. Собиралась возвращаться, но тут заметила свет, брезжащий в чаще. Верно, туристы. Или влюбленная парочка нежится у костра.

Только вот на костер свечение вовсе не походило. Марья двинулась вперед.

Посреди поляны пылал алым огнем фантастический бутон. Отсветы скользили по шершавым стволам берез. Папоротник! Марья пошла по лишайнику, завороженная. Ее волосы стали еще рыже́й, чем обычно, будто отразили магический свет. Марья упала на колени и потянулась к бутону. В эту секунду цветок распался, превратившись в горстку светлячков, которые закружили перед потрясенной женщиной и пропали без следа.

Ловушка!

Марья вспомнила истории бабушки о фальшивых цветках папоротника, которые нечисть использует как приманку. Она попыталась бежать, но было поздно. Из темноты, скрипя суставами, к ней приближалась деформированная фигура. Растопыренные руки-коряги, сучья, кора вместо кожи, ветви-рога с проросшими листочками, пеньки в черном дупле рта. Леший навис над добычей, нетерпеливо урча.

– Стой! – воскликнула Марья. На пороге смерти вспомнилась бабушкина наука. – Не меня!

Лапа с деревянными пальцами застыла в полуметре от Марьи. Ужасная морда, искаженная вечным голодом, кишела муравьями.

– А кого? – проскрипел леший.

– Братика, – выдохнула Марья. – Он мне не семья больше.

Лесное чудовище помедлило. За его спиной филины и козодои устраивались на ветвях, сверкая глазищами. Жук-короед выполз из пасти лешего и скрылся в его же ноздре.

– Хорошо, – внезапно сказала нечисть. – Смажь кровью дверной косяк, я приду завтра ночью. Пусть все спят.

– Спасибо! – Марья бросилась домой.

Наутро происшествие в лесу казалось дурным сном, но она знала, что все было взаправду. Марья качала дочь, готовила еду и все посматривала на дверь, с наружной стороны которой темнел мазок свиной крови. К ужину она подала мужчинам наливку. Ваня и Толик выпили, не чокаясь, поели молча и вырубились вскоре, убаюканные снотворным. Наступила ночь.

Марья дрожала под одеялом, напрягая слух, рядом посапывал любимый муж, на улице надрывались лаем собаки. В полночь что-то вошло в дом.

Столетия назад оно было человеком, человеком дурным, жестоким, погибшим от вражеской стрелы и погребенным в лесу. Все эти века оно жило необъяснимой и страшной жизнью.

Пальцы-веточки коснулись Ваниного лица. Завибрировали наслоения грибов, растущих из груди лешего. Ваня не проснулся, лишь выгнулся его позвоночник, выгнулся и опал. Леший отошел от мертвого мужчины и поковылял в комнату хозяев.

Марья увидела в лунном свете гостя, не сказать, что незваного. Запах леса наполнил дом. Морду существа покрывал лишайник, муравьи и многоножки кишели в глазницах, из пасти сочился древесный сок. Нечисть повернулась всем громоздким телом к детской кроватке с мирно спящей Иришкой. Марья взвилась, ринулась наперерез, позабыв о страхе. Пала ниц перед лешим.

– Не забирай ее. Меня возьми.

– Ты горькая, что полынь, – изрек леший. – Отдай мне другие души, вот столько. – Он показал ладонь с растопыренными ветками.

– Шестерых? – прошептала Марья.

– Шестьдесят. – Леший заглянул в сознание женщины и выудил нужное число. – Смажь своей кровью косяки их дверей, калитки или пороги. Иначе дитя съем.

– Смажу, отец родной, – поклонилась Марья.

Леший бросил на Иришку алчный взгляд, от которого в рыжих волосах матери засеребрились седые пряди, и ушел. Похрапывал Толик, дочь всхлипнула во сне, за стеной остывал Ваня.

Марья думала, что шестьдесят – это слишком много. Она открыла заметки в телефоне и набросала имена опекунов, затем имена соседей, имя отца, первого мужа и еще имена, и, когда небо порозовело в оконном прямоугольнике, Марья насчитала семьдесят имен вместо шестидесяти.

6616

Снегурочка. 2500 г

Лунная полиция нагрянула за полчаса до конца смены. Мысленно Антонов уже покинул унылую канцелярию и дрых в одной из тысяч капсул, которые в массе составляли коммунальный комплекс, предназначенный для таких, как он, винтиков системы, не накопивших на полноценное жилье. Мама, ютящаяся в соседней капсуле, говорила: «Ты же коп, почему нас столько лет мурыжат в очереди на квартиру?» «Я не коп, – отвечал Антонов устало, – я работаю в архиве». «Но в архиве полиции!» Маму было не переспорить.

Офицеры, навестившие канцелярию, точно знали, кто тут коп, а кто – просиживающий штаны бездельник.

– Слушай, ты, идиот. Раздобудь нам дело Намира Хеддеба.

– Сегодня? – робко спросил Антонов.

– Сейчас! – рявкнул офицер. – Вернемся через пятнадцать минут.

Офицеры ушли. Уроды! Антонов сел за компьютер. Намир Хеддеб – № 6616 – был преступником, сосланным на Изначальную Землю за убийство.

– Съел подружку под новогодней елкой, – прочел Антонов вслух. – Клянется, что это был не он, а демон женского пола…

Антонов выключил компьютер и нехотя покинул кабинет. Картотека представляла собой черный массив, втиснутый в ангар, титановый куб величиной с шестиэтажный дом. Гладкие стены блестели в свете мощных ламп, и каждый сантиметр четырех граней занимали ячейки, в которых, как в спальной капсуле для малоимущих, хранились личные дела живых или почивших граждан города Циолковский. Оттого, что не существовало ракурса, с которого картотека была бы видна полностью, она производила еще более гнетущее впечатление.

Антонов сел в люльку, повернутую к картотеке, и вставил ключ-карту. Между ячейками, по вертикали и горизонтали, тянулись едва заметные рельсы – направляющие для роликовых кареток лифта, который мог переходить с грани на грань, через углы куба.

Кресло плавно оторвалось от пола. Антонов потер озябшие ладони: в ангаре было холодно, пар вырывался изо рта, сопливил нос. Люлька пошла вправо и встала точно посредине грани. 6616, как заказывали. Антонов снова воспользовался ключ-картой. Титановая полка выдвинулась из ниши на полтора метра. Уголовные тома и отдельно – вещественные улики, в том числе упакованный в пленку причудливый нож, прозрачный, в форме сосульки.

Антонов почесал затылок. Офицер ничего не говорил про орудие убийства, но, если не взять его, – заставят снова пилить в архив. Антонов положил нож в сумку, притороченную к люльке. Покрутил в руках тонкую книжицу, написанную на старославянском. Попадались иллюстрации, изображающие одного и того же персонажа – девушку в ледяной короне, рыскающую по лесам, выныривающую из проруби, пронзающую младенцев ножами-сосульками. Антонов активировал встроенный в очки переводчик и прочел:

«О Снегурочка, демоница лесов, приди и пируй, насыться и выполни мое желание…»

«Какие желания у богачей, которым есть где поставить елку? – Антонов скривился. – Вот я бы – да, попросил хотя бы крохотную комнатушку».

Упаковывая книгу в сумку, Антонов проколол палец сосулькой: прозрачное лезвие разрезало пленку. В ангаре холодало. Иней засеребрился на глянцевито-черной поверхности куба. Оттопырив раненый палец, Антонов задал лифту команду возвращаться. Люлька двинулась к левому краю грани, но остановилась, повинуясь новому приказу. Полка не ушла до конца в толщу куба, а застряла. Антонов перегнулся через подлокотник, чтобы втолкнуть ее.

Из ячейки выбралась блондинка. На ней были отороченное мехом и забрызганное кровью голубое платье, голубые перчатки до локтей, корона, высеченная изо льда. Белая коса хлестала по ячейкам, как хвост разъяренного зверя. Нарушая законы физики, блондинка застыла на отвесной стене, уперевшись коленями в металл, который стремительно покрывался инеем. Температура в ангаре упала сразу градусов на десять.

Коронованная голова медленно повернулась к Антонову. Лицо Снегурочки было синюшным, а глаза – цвета льда, жестокие и безумные. Резко выпрямившись, отталкиваясь сапожками от вертикальной поверхности, Снегурочка ринулась к люльке. Антонов опомнился и забарабанил пальцами по клавиатуре, но ошибся цифрой. Лифт поехал вверх. Снегурочка исчезла из поля зрения. Вне себя от первобытного ужаса, Антонов глянул за поручень.

Она появилась на стене с другой стороны. Каблуки стучали о титан. Рот с черными губами растянулся в оскале. Антонов ткнул пальцем в экран. Люлька разминулась со Снегурочкой, доехала до края грани и пошла вниз. Снегурочка ринулась наперерез, по диагонали, сокращая расстояние, и пропала под лифтом. Паникуя, Антонов ударил по экрану кулаком. Каретка заскрипела. Люлька обогнула угол и выехала на лицевую сторону картотеки.

Не торопясь, играя с добычей, Снегурочка появилась из-за угла. На секунду погасли все лампы, ангар погрузился во мрак, а когда свет снова вспыхнул… оскаленная пасть и источник адского холода находились прямо перед носом Антонова. Дыхание демоницы покрывало льдом его брови и усы, изморозью – стекла очков. Антонов зажмурился.

– Эй! – окликнули снизу офицеры. – Говноед, ты что, застрял?

Снегурочка прыгнула вниз. Крики и выстрелы разнеслись по ангару и сменились звуком рвущейся плоти. Антонов поднял очки на лоб. Лифт не подчинялся командам. Экран обледенел, направляющие тоже. Антонов не сомневался, что, покончив с офицерами, Снегурочка захочет добавки.

«Лучше разбиться», – решил он. Перевалился через подлокотник, но инстинкт самосохранения не дал закончить задуманное. Зато сила земного притяжения дала. Антонов пискнул, падая… и уцепился за болтающийся ремень безопасности. Пальцы скользнули по синтетической ткани. Антонов раскачивался над пропастью. Тело шмякнулось о стену.

«Погодите-ка».

Синтетика резала ладонь. Антонов изловчился и вытащил из кармана ключ-карту. Приложил к ячейке. Рука соскользнула, и Антонов упал на выехавшую полку, а затем осторожно встал. Полка была из корабельной доски. Бездна под ней, ячейки с чужими судьбами вокруг. И маленький человек на пороге гибели. Антонов прислонился к кубу, тяжело дыша. Чуть выше его головы маячила злополучная люлька.

Книга… Она вызвала демоницу, может ли она вернуть ее назад? Антонов встал на цыпочки и отцепил сумку от кресла. Сел в своей титановой лодочке, вынул книжку. Нож тоже вывалился из сумки.

Внизу раздавалось чавканье. Антонов водрузил очки на переносицу и открыл книгу. Демоница ухмылялась с иллюстраций.

«Снегурочка как страстный любовник, – прочел Антонов. – Вот извращенцы! – Снегурочка как источник мудрости. Пленение Снегурочки…»

В сердце затеплилась надежда.

«О милостивая демоница, королева холода, посланница пекла, ты сытно поела и…»

Холод, вымораживающий до костей, известил о том, что с офицерами чудище управилось. Сапожки стучали о металл. Снегурочка поднималась.

«…поела и напилась крови, теперь ты – моя, и я повелеваю…»

Рука в перчатке зацепилась за край полки. Показалось залитое кровью лицо существа, столетиями вмурованного в лед.

Антонов схватил нож-сосульку и, не снимая пленки, замахнулся.

– Повелеваю: катись в ад!

Сосулька вонзилась в глаз демона. Снегурочка взвыла. Пальцы ее разжались, и чудище камнем рухнуло в бездну. Но когда Антонов перегнулся через край полки, внизу он увидел лишь растерзанные тела офицеров, уже успевшие покрыться коркой льда. Демоница убралась в ад, в вечную мерзлоту.

Теплело. Антонов сделал последнее усилие и перебрался в люльку. Задал код и выдохнул, откинувшись на спинку кресла. Люлька послушно поехала вниз. Антонов воспользовался очками и загрузил сайт города Циолковский – проверить, как продвигается очередь на бесплатное жилье.

Сказка на ночь

Болотница. 1970 г

Настольная лампа озаряет детскую желтоватым светом. Я лежу на матрасе на полу, и от дома, от колыбели сына, от ласковых рук жены меня отделяют две тысячи километров. За стеной стихли голоса хозяев. Я сцепил пальцы и таращусь в потолок. Иногда мне кажется, что комната обрастает тенями деревьев, кривых и угрюмых, хотя мы в центре Тюмени, на девятом этаже, и никаких деревьев снаружи нет.

Я думаю о вещах, которые не должны волновать тридцатилетнего мужчину. Я думаю о топях, полных черепов, о болотных мумиях, о холодной, с зеленоватым оттенком, коже ночной пловчихи.

Тихо скрипит слева, и я съеживаюсь на матрасе. Хочется укрыться одеялом с головой. Я смещаю взгляд и вижу кровать, и кто-то ползет по ней от стены к краю, сейчас свесится. Я жду, когда длинные пальцы скомкают простыни и лицо мертвой девушки всплывет надо мной.

– Вы спите? – Вместо живой покойницы – мордашка восьмилетнего Леши. Это в его комнату меня квартировали.

– Не сплю, дружок.

– А расскажите мне сказку, – просит мальчик, подпирая щеки кулачками. Когда-нибудь мой сын будет таким же. Взрослым, любознательным, бойким. Если… нет! Без всяких «если»!

– Только страшную, – уточняет Леша.

– Ну… я попробую.

Леша – сын моего университетского товарища. С Димкой мы не виделись два года. После вуза компания рассеялась по стране, Димон вернулся в Тюмень, я остался в Москве. Переписываемся, созваниваемся изредка. У каждого семья, дети. У Димы второй на подходе.

Мне было неловко беспокоить его, но друг настаивал: «Ты все равно проезжать будешь, заскочи». И я заскочил на обратном пути. Пропахший осенним лесом, болотами и чем-то еще, чего не может существовать.

Дима встретил, накормил, напоил, познакомил с милой супругой. Она постелила мне в детской. Леша пришел в восторг, узнав, что я книги пишу про народные предания. Спросил: правда ли, что я ищу в тундре нечисть? Я сказал, что нет никакой нечисти, есть миф, и его нужно препарировать, найти корни, подтекст, проследить за трансформацией. Говорил, и волосы шевелились на затылке.

Тени кривых деревьев устремляются ко мне по топям, шуршит одеяло прелой листвы, я просыпаюсь в спальнике. Меня кто-то позвал. Мурашки бегут по коже, в трусах наливается кровью, твердеет член. Откуда настолько сильная эрекция?

Возбужденный, сбитый с толку, я выбираюсь из палатки и слышу негромкую, будоражащую песнь, женский голос…

«Это все в прошлом, – говорю я себе неделю спустя. – Это был странный эротический сон, я выбрался из леса, я в безопасности».

В полутьме мерцают глазища Леши.

– Одного путешественника, – начинаю я медленно, – разбудило среди ночи пение. Он отправился на болота и увидел девушку, плещущуюся в неглубоком озерце.

– Русалка! – радуется Леша.

– Болотница, – поправляю я.

Болотницы… на Русском Севере – женские духи болот, места обитания бесов… коварные, ненавидящие людей создания…

Я не говорю мальчику, что девушка была голой. Живой, но мертвой. И невыносимо прекрасной. Она плескалась в лунном свете, длинные волосы стелились по воде, в них алел дивный цветок. Заметив путешественника… меня… она прекратила петь и улыбнулась.

– Она поманила его.

Над головой – потолок, очертание люстры. Обыкновенная многоэтажка. Скоро я обниму жену, подхвачу на руки сыночка. А сказки останутся здесь, на окраине цивилизации.

– И он пошел? В воду? Что они делали?

– Тс-с. – Я понижаю голос. Как бы мы не разбудили Димку и его беременную супругу. – Да, пошел. Они… обнимались на ложе из речных лилий.

Я вспоминаю, как срывал с себя одежду, а болотница нетерпеливо кружилась у гнилых мостков. Я был одержим безумным желанием. Я забыл о супруге, кидаясь в озерцо, впиваясь губами в зеленоватые губы, лаская упругую грудь, раздвигая стройные бедра. Она была холодна внутри и снаружи. И лишь кончив, я осознал, что натворил. Мертвая живая девушка, лесное существо, отплыла на метр и захохотала. Глаза ее загорелись злым зеленым пламенем.

– Путешественник полюбил болотницу?

– О нет. Любимая ждала его дома. Но болотница околдовала путешественника. Чтобы… хм… обниматься с ним. А потом она стала другой. И все стало другим.

Ужас и стыд овладели мной там, в нечистой воде, в лунном свете. «Кто ты?» – спросил я девушку. Вопрос, который стоит задавать до того, как снимаешь трусы.

«Я – хозяйка этого места», – ответила болотница.

Призрачные огоньки зажглись, заплясали вокруг нас, и я увидел черепа в воде. Целое кладбище под нами. Голые белесые кости и почерневшие мумифицированные останки.

– Здорово! – восклицает Леша. – А что потом?

Потом болотница обнажила острые щучьи зубы. Она сказала мне, что за ласку надо платить. Что она не может забеременеть от меня, но я отдам ей ребенка. Хочу я того или нет.

– Болотница сказала, что заберет у бедного путешественника трехлетнего сына. В первую же ночь после того, как путешественник вернется в большой город, она окажется в его ванне и унесет малыша в свой мир.

– Жуть! – комментирует Леша.

Я помню, как она говорила это. Как слюна текла у нее изо рта, как сверкали глаза.

– Путешественник взмолился, – продолжаю я, – пощади, не тронь малыша!

– А она?

Я облизываю губы.

– Она сказала, что путешественник может отдать ей другого ребенка. Но не любого, а того, с которым заночует под одной крышей в течение семи дней.

– И он послушался?

Я не отвечаю, вспоминая, как выбирался на мостки, сгребал в кучу одежду и голый бежал через лес, а вослед звучал хохот твари. Я шепчу, словно в бреду:

– Путешественник пришел к своему давнему другу, и друг постелил ему в детской, возле своего сына. Подлый путешественник обрадовался, увидев, что жена друга ждет второго ребенка: так будет легче. Тем более он вовсе не любил друга, на самом деле он никого не любил, кроме собственного мальчика.

Я представляю, как в темном Димкином санузле, в ванне, наполненной грязной водой и речными лилиями, открывает зеленые глаза мертвая живая девушка. Как когтистые пальцы хватаются за эмалированный бортик. Я почти слышу стук капель, падающих на плитку.

– И путешественник выполнил то, что велела болотница.

Я протягиваю к Леше руку, а он зачарованно смотрит на мой палец. Палец прижимается к теплому лбу.

– Он твой, – говорю я.

Рука безвольно падает на матрас. Леша трогает свой лоб.

– И болотница забрала того другого ребенка?

– Нет, – улыбаюсь я устало. Во мне пустота, болота, скалящиеся черепа. – Болотница была лишь сном путешественника. Он вернулся домой, и все жили счастливо – и путешественник, и его друг.

– Я думал, в конце всех съедят, – с явным облегчением говорит Леша.

Я желаю ему спокойной ночи, и он перекатывается к стене, исчезает из поля зрения. Я лежу, зажмурившись, вслушиваясь в бульканье труб, писк комара, в звук капающего на кухне крана. Лежу и жду, не откроется ли дверь ванной, не раздастся ли поступь босых ног, не явится ли в этот счастливый дом беда.

Лежу и жду.