Текст книги "Пусть всегда будут танки"

Автор книги: Максим Хорсун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 13

Мы встретили Черникова как родного. Долго хлопали его по плечам и спине, шутили, подкалывали по поводу наметившегося брюшка. Дело было в Ленинской комнате НИП-10.

– Мои дорогие непьющие трактористы! – Черников тоже был рад нас видеть, само собой, мы понимали, что прислали его к нам не вспоминать былые подвиги, а по какому-то важному, возможно – не совсем приятному, делу. – Братья названые! Слыхал-слыхал, как вы разделались с «Хаундами»! Горжусь знакомством! СП тоже пламенный привет шлет и спасибо вам говорит.

Потом радость на его лице сменилась сардоническим выражением, Черников поджал губы и вынул из портфеля пачку иностранных газет.

– Как мы и предполагали, американцы стараются отыграться за свое поражение. Само собой – на вас. О подбитых «Хаундах» в брехливых западных газетенках – ни слова. Зато про вас пишут почти в каждом номере.

– А что же о нас можно написать? – удивился Прокофьев.

– Пишут и даже фотографируют. – Черников показал размытое зернистое фото, сделанное с лунной орбиты: на нем просматривалась часть кратера, а рядом – силуэт «Осы». – «Советский танк заблудился на Луне», – принялся переводить заголовки наш бывший куратор, – «Русские начали вторжение на Луну», «Госдеп обнародовал неопровержимые доказательства военного присутствия русских на Луне, Белый дом требует ввести против СССР новые санкции», «Что делает «русский медведь» на Луне?», «Источник в НАСА: русские нанесли непоправимый ущерб Луне. Ученая общественность в шоке», «Русский танк на Луне: Первая Межпланетная неизбежна?», «Русские отправили на Луну танк с экипажем из смертников!».

Мы почесали затылки.

– Наш постпред при ООН нервничает, – продолжил Черников. – МИД приказал ему все отрицать. Качество снимков, конечно, аховое, и всегда можно заявить, что был использован фотомонтаж. Но количество публикаций растет как снежный ком, и скоро уже будет просто не комильфо продолжать отнекиваться, демонстрируя ослиное упорство.

– Но ведь у нас есть спутниковые снимки «Хаундов», – сказал я. – Мы можем отплатить амерам той же монетой.

Физиономия Черникова стала еще более желчной.

– Официально у нас нет никаких фото. Все совсекретно. Мы с вами – совсекретны, «Хаунды» – совсекретны, то, чем вы занимаетесь на Луне, – совсекретно. Нам нечем крыть… – Черников задумчиво потер подбородок и добавил: – По крайней мере – пока.

– И что же мировая общественность? – поинтересовался Прокофьев. – Что-то я не слышал, чтобы кто-нибудь рукоплескал очередному прорыву нашей науки. Все-таки отправить на Луну танк – это не валенок подбросить.

– После полета Гагарина мировую общественность трудно чем-то пронять, – пожал плечами Черников. – Рукоплескать нам не будут, а наши идеологические соперники в лепешку расшибутся, чтобы усилить антисоветские настроения. Обнародовав фото вашей «Осы», США ступили на очень скользкую стезю. С одной стороны, они получили возможность надавить на общественное мнение: мало кому в западном блоке понравится, что где-то у него над головой – русский танк, и поделать с этим ничего нельзя. С другой – наши эксперты прогнозируют обвал на мировых биржах и истерию, как только правда о лунных событиях станет общеизвестной. Американцы выпустили из бутылки джинна и надеются, что он будет управляем.

Мы похмыкали с умными лицами.

Вообще справедливости ради надо заметить, что никто из нас не знал тогда, кто начал лунную кампанию: мы или американцы. Доподлинно известно только то, что к концу шестидесятых и мы, и они были готовы к этой войнушке. Но кому именно впервые пришла в голову мысль забросить на Луну танки-роботы – до сих пор под грифом «совсекретно». Принято считать, что обе стороны одновременно пришли к пониманию, что именно такой должна быть развязка у лунной гонки, забравшей у стран-участниц море средств и ресурсов. Однако меня до сих пор удивляет схожесть конструкторских решений, применяемых как в танках класса «Оса», так и в штатовских «Хаундах». Я уже не говорю о пушке «Шарки», которую использовали обе стороны. Когда я задаюсь этим вопросом, порой сама собой возникает тень до сих пор неизвестного злого гения, стоящего за изобретением этих боевых машин и, возможно, за лунными событиями.

Дорогов передернул плечами, кашлянул в кулак, затем произнес то, что остальным даже в голову не приходило. А если и приходило – то на подсознательном уровне.

– Мы с американцами тратим столько сил и средств на эту войну… – Он покачал головой. – А сколько мы могли бы сделать, объединившись?

– Да ну, Вовка, это ты хватил! – поспешил одернуть его Горобец.

– А что! – усмехнулся Черников. – Мысль здравая. Но у этой медали есть обратная сторона. Сам посуди, Владимир Владимирович: сколько денег выделяется на мирные программы? Мизер! Да и тот – после дождичка в четверг. А если у проекта может быть военное применение, то средства текут рекой! Если бы не заинтересованность военных, то не было бы ни искусственных спутников, ни космических кораблей, ни НИПов… – Бывший куратор прищурился. – Главное, не дать военным заиграться. Главное, вовремя перенаправить разбуженные силы на мирные цели. Впрочем, братцы, вы – военные и сами с усами…

– Да уж, все пытаются усмирить освобожденных джиннов, – сказал тогда я.

– Так всегда было, – глубокомысленно произнес Апакидзе. – Со времен Прометея, когда тот принес огонь людям.

– Я тебя, возможно, разочарую. – Командир хлопнул штурмана по плечу. – Но Прометей – это выдумка. Мифологический персонаж.

– Умный какой, – парировал Апакидзе.

Повисла пауза, и все мы поглядели на Черникова, тот шуршал газетами, запихивая их обратно в портфель.

– Надо что-то придумать, братцы, – сказал бывший куратор, не поднимая глаз. – Чтоб наши соперники выкусили и закрыли рты. Я понимаю, что мои слова звучат слишком общо, но это совместная просьба министров обороны, иностранных дел, заместителя председателя Совмина, постпреда при ООН, СП и моя, соответственно…

– М-да, длинная цепочка, – поджал губы Прокофьев.

– Дайте нам пару «Хаундов», и мы заставим их выкусить! – сказал Алиев, выпятив щетинистый подбородок.

– Увы, «Хаундов» в Заливе Радуги больше нет, и дать их вам мы не можем, – Черников виновато поглядел на нас. – Враг находится в Океане Бурь, но туда еще надо добраться.

– Мы через неделю войдем в Океан Бурь, – сообщил Апакидзе. – В штабе сказали, что у нас потрясающая динамика движения.

Черников покивал, мол, согласен. А потом сказал:

– Это все хорошо, но не то. Не ваши же засекреченные достижения противопоставлять оголтелой западной пропаганде. Придумайте что-то такое, на что бы они взглянули со своего спутника и тут же сели на задницы. Чтобы заткнулись если не навсегда, то надолго. Пораскиньте мозгами, братцы! К сбору «танкового кулака» вы все равно безнадежно опаздываете. Поэтому руководство решило, если вы ненадолго задержитесь в Заливе Радуги, то это серьезно не повлияет на исход кампании.

Естественно, эта просьба заставила нас недоуменно переглянуться.

– Ну вы, начальники, и задания даете, – развел руками Прокофьев.

– Не фигурное катание же устроить перед их камерами, – удрученно проговорил я.

В Ленинскую комнату вошел дежурный по части и передал Черникову приглашение от полковника Бугаева отобедать чем бог послал. Бывший куратор похлопал по брюшку, предвкушая отменную трапезу, – начальник НИП-10 продолжал баловать заезжих спецов.

– И как нам быть? – спросил за всех Апакидзе.

– Покурим, и по местам, – предложил командир. Он поглядел на наручные часы. – Луна восходит через полчаса. Пойди туда, не знаю куда…

– Предлагаю придерживаться утвержденной штабом программы движения, – сказал Дорогов. – Министрам хочется и перехочется. Мы делом занимаемся, а не в бирюльки играем.

Прокофьев с досадой махнул рукой. Мы покурили, наблюдая, как быстро темнеет мартовское небо, пронзенное картечью воробьиных стай. Морозец пощипывал уши, и поднимался штормовой ветер. Северо-восточный, очень холодный, пробудившись, он дует ровно четыре дня, выхолаживая все к чертям, а затем сходит на нет. Мы с мужиками традиционно пошутили насчет приближения Международного женского дня. Мол, так всегда: на 23 февраля – теплынь, солнце сияет, а на 8 Марта – мороз и ледяной ветер. Как оказалось, этот ничего не значащий треп подтолкнул нашего штурмана к любопытной мысли.

В пункте управления Апакидзе собрал нас вокруг подробной карты Залива Радуги.

– Смотрите, мужики: прямо по курсу у нас ровный, как столешница, участок со сторонами примерно два на полтора кэмэ, так?

– Ага. – Прокофьев постучал пальцем по карте. – Лунный аэродром. Заброшенный, само собой. Я планировал, что мы пересечем его одним махом. Дальше рельеф будет более затейливым.

– Так вот! – обрадовался Апакидзе. – Раз эти сволочи наблюдают за нами со спутника, давайте оставим для них послание! Этот «аэродром» – все равно что пыльный комод! Вы когда-нибудь писали пальцем на пыльном комоде?

– Да! «Хозяйка, протри меня», – хихикнул Горобец.

– Вот-вот, – заулыбался Апакидзе.

– Можно написать: «Никсон – дурак», – мрачно предложил Дорогов. – Или: «Не согласны с угнетенным положением темнокожего населения США». Они сфотографируют это со спутника.

– Ну тебя! – отмахнулся от Дорогова штурман. – Я тут подумал: Восьмое марта на носу, а давайте поздравим всех женщин Земли? У кого еще есть такая возможность, как у нас? И на общественное мнение это, уверен, повлияет самым лучшим образом.

Мы переглянулись, похмыкали, почесали затылки.

– Горячий грузинский парень… – сказал, хитро покручивая ус, Горобец.

– Дамский угодник, – дополнил Прокофьев. – Прям всех женщин мира ему подавай.

– Васька, ты как? Сможешь проехать так, чтоб получилась надпись каллиграфическим почерком: «С 8 Марта, дорогие женщины»? – спросил Горобец.

Я только фыркнул, отвечать иначе смысла не было.

– Мне эта идея с поздравлениями – тоже не очень… – Командир вздохнул, уселся в кресло, задумчиво пощелкал тумблерами на обесточенном пульте. – Надо что-то более простое в исполнении, но более масштабное по смыслу.

Горобец озадаченно надул щеки и неодобрительно поглядел на Алиева, который, вместо того чтобы участвовать в обсуждении, решал шахматные задачи, едва заметно улыбаясь и мурлыча что-то себе под нос.

– Х… войне, – сказал вдруг Дорогов, он стоял у окна и смотрел, как над пологими холмами всходит полная луна.

– Чего-чего? – не понял Горобец.

– Х… войне! – заулыбался Прокофьев и вопросительно поглядел на меня.

Ну, конечно. Командир не хуже меня мог оценить осуществимость этой затеи.

– Слишком длинно, – сказал я мрачно и, поддавшись внезапному порыву, предложил: – Просто – х…!

– Просто х…?! – опешили ребята.

Я был непреклонен.

– Просто х…! Черников хотел, чтоб наши западные коллеги выкусили? Пусть фотографируют и смакуют. Х… им!

Прокофьев помассировал виски. У него был такой вид, словно от его решения зависит судьба человечества.

– Так и быть, – согласился он, прикрыв глаза ладонью. – Давайте работать.

Хорошая была область, годная. Ровная-ровная. «Оса» бодро шла по этой космической целине, вспахивая грунт гусеницами. Связь была отличной благодаря гладкому ходу танка и открытой местности, на которой остронаправленная антенна не теряла Землю из виду.

– Какой-то нетипичный рельеф для Луны, – проговорил, хмуря брови, Апакидзе; он заглядывал в мой экран, нависая над плечом. – Ни одного кратера… Как будто грунт взрыхлили и перемешали.

– Какой рельеф ты нам выбрал, по такому и идем, – ответил я.

Мужики, затаив дыхание, всматривались в экраны. Луна редко баловала нас такой качественной картинкой. Временами можно было рассмотреть даже отдельные песчинки. Поэтому, когда на пути «Осы» появилось нечто вроде карданного вала от трактора «Кировец», продавившего своей тяжестью в перине грунта вытянутое углубление, то все сразу заметили объект.

– Странно… – пробурчал Прокофьев. – И не скажешь, что это потерял какой-нибудь «Хаунд»: ни одного следа вокруг.

– С неба свалилось, – брякнул Горобец.

– Сделаем на всякий пожарный пару фото, – предложил командир. – Пусть академики чешут плеши. Может, это просто каменюка странной формы.

Щелкнув «карданный вал», мы покатили дальше и метров через сто пятьдесят натолкнулись на торчащий из пыли цилиндр, похожий на баллон для жидкого азота. Снова пришлось делать гипотезы – одна фантастичнее другой – и фотографировать.

Быстрый и эффективный ход «Осы», нетривиальная творческая задача, интересные находки – нужно ли говорить, что это все захватило нас с головой. Мы проехали туда и обратно, выведя гусеницами гигантскую литеру «Х», лихо вырулили на букву «У» и отпечатали ее в девственном грунте…

А вот дальше произошла форменная чертовщина.

Наши экраны плавно потемнели, словно кто-то аккуратно вывел регулятор яркости на ноль. Я застопорил движки, а Алиев сообщил, что мы перестали заряжаться энергией. В аккумуляторах в принципе ее было достаточно для того, чтобы начать работу над следующей буквой… но все-таки – почему темнота? Пока не разберемся – ничего предпринимать не станем, чтобы не угробить танк. Прокофьев распорядился включить фары, и экраны тут же ожили. На них была все та же ровная, словно отутюженная, пустошь. Вот только лунный день, который длится дольше двух недель, неожиданно, в самый разгар обернулся ночью. Солнце как будто выключили из розетки!

– Температура падает, – сообщил Алиев. – За минуту снизилась с плюс сто два до плюс сто.

И это уже было серьезно. На Луне мы еще ни разу не ночевали, и, согласно регламенту, танк нельзя было бросить просто так. «Осу» полагалось убрать с открытого места, затем утеплить, закрыв работавшие днем радиаторы, запустить радиоизотопный термоэлектрический генератор, который не даст тонкой аппаратуре замерзнуть, ведь ночью температура может упасть до минус ста пятидесяти градусов Цельсия. Ничего из этого мы сделать не успели, «Оса» как шла по курсу, так и застыла.

– Потуши фары! – распорядился командир.

Алиев щелкнул тумблером, но танк уже не отозвался на сигнал. Мы по-прежнему видели участок пустоши, освещенной фарами.

– Основной контур управления… – Алиев цокнул языком и печально развел руками.

Следом на пультах стали зажигаться красные огни, системы танка отказывали одна за другой. Отключился передатчик, мы «ослепли» – на экранах замерцали помехи, без перебоев шла только основная телеметрия.

– Зачем ты хотел вырубить свет? – проворчал Горобец.

– Зачем-зачем! Чтобы хватило энергии оживить танк, когда выясним, что произошло! – ответил, как отрезал, Прокофьев и тут же затребовал связь со штабом.

В моей голове роился десяток драматичных предположений: секретное оружие американцев, покрытие Солнца другим небесным телом – например, приближающимся к Луне гигантским астероидом. Ну и так далее.

– Температура – все ниже и ниже, – наводил жути Алиев. – Уже плюс пятьдесят три…

Командир доложил сухо и сжато. Во время преодоления квадрата такого-то – потемнение из-за неустановленной причины и отказ систем. В штабе с истеричными нотками протараторили, что такая же ерунда творится со всеми «Осами», связь с «танковым кулаком» потеряна. Мы схватились за головы, походило на то, что самые страшные предположения могут оказаться правдой. Но секунд через десять… Точнее, через десять очень долгих, тяжелых, наполненных страхом секунд штаб снова вышел на связь. На наших глазах застывшее от напряжения скульптурное лицо командира вдруг расслабилось, черты потекли, как мягкая смола, возвращая Прокофьеву человеческий облик.

– Лунное затмение! – выдохнул он, стаскивая с головы наушники, точно шапку, которую он собирался бросить наземь.

Таким образом, мы прозевали легко прогнозируемое астрономическое явление. И прежде чем строить страшные гипотезы о причинах инцидента, достаточно было просто посмотреть в окно, чтобы понять, в чем дело: накрытая тенью Земли Луна тускло багровела над холмами.

Радоваться было рано. Причину ЧП мы выяснили, но помочь «Осам» было невозможно. Командование искало виновных, инженерная группа напряженно работала. Разбудили ученых мужей: Королева, Бабакина, Тихонравова, Келдыша… А тем временем температура на Луне стремительно падала, грозя уничтожить наших стальных насекомых. Что не смогли сделать снаряды «Хаундов», доделывала сама природа.

– Температура опустилась ниже нулевой отметки, – бесстрастно сообщил Алиев.

Телеметрия поступала скупыми порциями. Мы сидели на своих местах, угнетенные собственной беспомощностью и волнением за машину, и неотрывно глядели на пульт бортинженера, а там все было красным-красно от тревожных огней.

– Продержись, золотко… – бормотал Горобец. – Не умирай…

– М-да, – Прокофьев то и дело массировал лицо, словно хотел спать. – М-да…

– Выдержим, – робко приободрил остальных Алиев, но, наткнувшись на наши угрюмые взгляды, не стал развивать тему.

– Интересно, что там «Хаунды»… – проговорил, покачиваясь в кресле, Дорогов.

– Мчат небось стервятники, – сказал я.

– Вася, хотя бы ты не каркай! – вспылил Горобец.

Командир направил запрос в КИК, дежурный офицер пообещал проверить активность «Хаундов» в Океане Бурь и заглянуть на всякий случай в Залив Радуги.

– Сколько оно продлится? Это чертово затмение? – проворчал Горобец.

– Около трех часов, – со вздохом ответил Прокофьев.

– А температура падает каждую минуту почти на два градуса, – удрученно проговорил Алиев.

Когда Луна вышла из тени, температура в Заливе Бурь опустилась до минус ста двадцати. Наша «Оса» промерзла до последнего винтика от башни до траков.

Прокофьев выслушал приказ, покивал, придерживая наушники, затем коротко бросил: «Есть!»

Мы начали выводить танк из комы. Алиев подавал энергию то на одну систему, то на другую… Точнее, он щелкал тумблерами, а что происходило там, на Луне, мы могли лишь приблизительно представить. Мы ждали, пока отзовется хотя бы одна система. Шутка ли – такой перепад температуры за короткий срок. Никто до этого момента не подвергал наши танки такому испытанию.

– О! Пошла расширенная телеметрия! – Алиев облизнул растрескавшиеся губы. – Она, правда, почти пустая, но…

– …Но что-то ее передает, – улыбнулся Прокофьев.

И сейчас же на пульте бортинженера зажегся зеленый огонек. Он был один-одинешенек, и мы смотрели на него с той надеждой, с которой смотрят на первый росток, проклюнувшийся на пепелище.

Через полтора часа «Оса» ожила. Аккумуляторы танка были практически разряженными, системы еле дышали, но с каждой секундой их работа становилась все эффективнее. Творение рук советских инженеров и рабочих доказало, что оно достойно занять нишу в бесчеловечном и суровом космосе.

А дальше потянулись часы рутины. Нам приказали провести такую же диагностику, какую мы провели сразу после посадки.

Луна, преподнесшая в эту ночь неприятный сюрприз, опускалась за горизонт. Чаши радиотелескопов до последнего провожали ее в светлеющем небе взглядом. Вскоре поступил приказ идти отдыхать.

Из пункта управления уходили, едва переставляя ноги, как после сдачи норм ГТО. Теперь мы понимали, зачем перед зачислением в «сидячие космонавты» наше здоровье проверяли от сих и до сих. Горобец и Дорогов поплелись к семьям, Прокофьев засобирался прогуляться по техзоне, подышать утренним воздухом, а мы с Алиевым и Апакидзе направились в только-только открывшийся буфет – выпить молока и съесть свежей, обычно еще горячей выпечки.

Мы успели забрать заказ, удобно разместиться за столиком и перекинуться парой ничего не значащих фраз, когда в буфет вбежал солдат. Он торопливо козырнул и, чуть заикаясь, передал приказ начальника НИПа зайти к нему сейчас же.

В общем-то такому распоряжению мы не удивились, учитывая, как прошла ночь. Весь «танковый кулак» на три часа оказался беспомощен, за это время нашу лунную армаду можно было вывести из строя даже консервным ножом.

На ходу умяв булки с повидлом, мы вошли – с липкими руками и сахарной пудрой на щеках – в кабинет Бугаева. Кроме начальника там уже были замполит Вайман и наш гэбэшник Рюмин. Тут же – давно не виделись! – восседали на стульях для посетителей не успевшие уйти далеко Прокофьев, Горобец и Дорогов.

– Вот, шайка-лейка в сборе, – подытожил Бугаев. Он прочистил горло, свел кустистые брови и спросил, положив на середину стола фотоизображение большого формата: – Что это? Объясните, будьте так любезны! Чем вы занимаетесь на оборудовании моего НИПа?

На фото, сделанном со спутника, был виден «аэродром», на котором нас застало затмение. На светлом пятнышке ровной поверхности читались выведенные траками «Осы» литеры «Х» и «У». Хорошо так читались, я даже гордость почувствовал – все-таки работа была почти ювелирной.

Замполит скорбно покачал головой, жиденькие волосы, которыми была зачесана его лысина, растрепались.

– Это полчаса назад пришло из КИКа! – Бугаев с чувством потыкал пальцем в фото, столешница отозвалась звонким стуком. – Скандал! Неизбежный скандал!

Я хмыкнул и покосился на командира. КИК ведь сделал снимок нашего квадрата по запросу Прокофьева.

– Дык это… – Горобец от негодования выпучил глаза. – А разве вам?..

Прокофьев пихнул Горобца в бок. Дескать, помалкивай. Для меня же ситуация была очевидна: ни Бугаев, ни другие начальники его ранга не знали об инициативе Черникова ничегошеньки. Так часто у нас случается, правая рука не в курсе, что делает левая. Обычная бюрократическая накладка, в общем.

Надо было как-то отбрехаться. Вот только – как? Без хитрости тут не обойтись, но инцидент с затмением отобрал все силы, голова не варила.

– Вы что о себе удумали? Героями себя возомнили? – продолжал давить Бугаев. – Развлекаетесь, значит? Вы хоть представляете, какие люди увидят этот снимок!

Мы молчали.

– Молчат… – констатировал замполит, а потом посмотрел на Дорогова и спросил: – Владимир, скажите честно – это ваша идея? Вы продолжаете играть с огнем?

Дорогов подобрался, кашлянул в кулак. Затем проговорил сухо:

– Идея действительно моя. Мы, правда, слегка не успели ее осуществить…

– Да! – Бугаев треснул кулаком по столу. – Там не хватает одной буквы!

– Буквы? – искренне удивился Дорогов. – Цифры! Там недописанная римская цифра «двадцать четыре»! – Он порывисто потянулся к столу начальника НИПа, схватил лист писчей бумаги, карандаш и написал: «XXIV», у наших в этот момент отвисли челюсти. – Это означает верность решениям Двадцать четвертого съезда КПСС, – пояснил Дорогов, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. – Мы не успели дописать вторую десятку, поэтому она похожа на букву «У»!

Бугаев подтянул снимок к себе, впился в него глазами, словно в первый раз увидел. Замполит недоверчиво хмыкнул, надел очки и заглянул Бугаеву через плечо.

– Идиотизм, – проскрипел гэбист Рюмин и повернулся со скучающим видом к окну.

– А что, – невинно улыбнулся Дорогов, – вы действительно подумали, что мы там «х…» собрались написать?