Текст книги "Дело Артамоновых"
Автор книги: Максим Горький
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)
– Эта бойкая девица, – говорил Мирон, сунув руки в карманы, – весьма неискусно притворяется печальной вдовой, но одета настолько шикарно, что ясно: она обобрала Якова. Она говорит, что писала нам сюда.
Татьяна отрицательно мотнула головою.
– Нет? Я так и знал. Я полагаю, что отцу и матери не нужно говорить об этом, пусть думают, что Яков жив. Так?
– Да, это лучше, – согласилась Татьяна.
– Впрочем, дядя, кажется, ничего уже не понимает, но мать утопила бы себя в слезах...
Покачав головою, Татьяна сказала:
– Скоро мы все погибнем.
– Возможно, если останемся здесь. Но я немедля отправляю жену и детей прочь отсюда. Советую и тебе убраться, не дожидаясь, когда Захар Морозов... Итак: мы старикам ничего не скажем. Ну, извини меня, еду домой, жена нездорова...
Длинной рукою своей он встряхнул руку сестры и ушёл, сказав:
– Невероятно трудно ездить теперь, дороги – в ужаснейшем состоянии!
Артамонов старший жил в полусне, медленно погружаясь в сон, всё более глубокий. Ночь и большую часть дня он лежал в постели, остальное время сидел в кресле против окна; за окном голубая пустота, иногда её замазывали облака; в зеркале отражался толстый старик с надутым лицом, заплывшими глазами, клочковатой, серой бородою. Артамонов смотрел на своё лицо и думал:
"Хорош комар".
Приходила жена, наклонялась над ним, тормошила и хныкала:
– Уехать надо, лечиться надо...
– Уйди, – лениво говорил Артамонов. – Уйди, лошадь. Надоела. Дай покою.
И, оставаясь один, прислушивался, как празднично шумят люди на дворе, в саду, везде. А фабрика – молчит.
Привычный собеседник, обманутый человек, оживлявший Артамонова уколами своих мыслишек, – исчез, умер. И хорошо сделал, – думать старику было трудно, не хотелось, да он давно уже понял, что и бесполезно думать, потому что понять ничего нельзя. Куда исчезли все: Яков, Татьяна, зять?
Иногда он спрашивал жену:
– Илья – воротился?
– Нет.
– Нет ещё?
– Нет.
– А – Яков?
– И Яков.
– Так. Гуляют. А дело Мирошка сосёт.
– Ты не думай про это, – советовала Наталья.
– Уйди.
Она уходила в угол и сидела там, глядя тусклыми глазами на бывшего человека, с которым истратила всю свою жизнь. У неё тряслась голова, руки двигались неверно, как вывихнутые, она похудела, оплыла, как сальная свеча.
Изредка, но всё чаще, Петра Артамонова будила непонятная суета в доме: являлись какие-то чужие люди, он присматривался к ним, стараясь понять их шумный бред, слышал вопли жены:
– Господи, да – что же это? За что? Ведь это – хозяин, хозяева мы! Ну, дайте я увезу его, ему лечиться надо, в город надо ему! Да – позвольте же увезти-то...
"Спрятать хочет. А – чего прятать? – соображал Артамонов. – Дура. Весь век свой дурой жила. Яков – в неё родился. И – все. А Илья – в меня. Вот он воротится – он наведёт порядок..."
Шёл дождь, падал снег, трещал мороз, выла и посвистывала метель.
Из этого состояния полуяви-полусна Артамонова вытряхнуло острое ощущение голода. Он увидал себя в саду, в беседке; сквозь её стёкла и между мокрых ветвей просвечивало красноватое, странно близкое небо, казалось, что оно висит тут же, за деревьями, и до него можно дотронуться рукою.
– Есть хочу, – сказал Артамонов; ему не ответили. Синеватая, сырая мгла наполняла сад; перед беседкой стояли, положив головы на шеи друг другу, две лошади, серая и тёмная; на скамье за ними сидел человек в белой рубахе, распутывая большую связку верёвок.
– Наталья, – слышишь? Есть давай...
Прежде, когда он, очнувшись от забытья, звал жену, она тотчас являлась, она всегда была где-то близко, а сегодня – нет её.
"Неужто? – подумал Артамонов, и в голове его стало яснее. – Или захворала?"
Он приподнял голову, у двери в баню сквозь кусты что-то блестело, потом оказалось, что это ружьё со штыком за спиною зеленоватого солдата, неразличимого в кустах. На дворе кто-то кричал:
– Вы что, товарищи, – шутите? Разве так лошадей держат? Так – свиней не держат! А почему сено не убрано и намокло? А в баню, под замок – хочешь?
Человек в белой рубахе сбросил верёвки с колен на землю и встал, сказав негромко в сторону солдата:
– Явился еси, с небеси, чёрт его унеси!
– Командиров стало больше прежнего, – ответил солдат.
– И кто их, дьяволов, назначает?
– Сами себя. Теперь, браток, всё само собой делается, как в старухиной сказке.
Человек подошёл к лошадям, взял их за гривы, – Артамонов старший крикнул как мог громко:
– Эй, позови жену!
– Молчи, старик, – ответили ему. – Ишь ты, жену захотел...
Лошади ушли. Артамонов провёл ладонью по лицу, по бороде, холодными пальцами пощупал ухо, осмотрелся. Он лежал у глухой незастеклённой стены беседки, под яблоней, на которой красные яблоки висели гроздьями, как рябина; лежать было жёстко; он покрыт своей изношенной лисьей шубой, и на нём толстый зимний пиджак. Но – не жарко. Нельзя понять – зачем он тут? Может быть – в доме предпраздничная уборка? Какой же праздник? Зачем лошади в саду и солдат у бани? И кто это орёт на дворе: "Вы, товарищ, бестолковый мальчишка! Чего? Люди устали? Уставать – рано! Без дураков..."?
Кричали далеко, но крик оглушал, вызывая шум в голове. И ног как будто нет; от колен не двигаются ноги. Яблоню на стене писал маляр Ванька Лукин, вор; он потом обокрал церковь и помер, сидя в тюрьме.
В беседку вошёл кто-то очень широкий, в мохнатой шапке; он внёс холодную тень и густой запах дёгтя.
– Это – Тихон?
– А как же...
Ворчливый ответ Тихона тоже оглушил. Старый дворник развёл руками, точно поплыл над скрипучим полом.
– Кто это орёт?
– Захарка Морозов.
– А – солдат к чему тут?
– Война.
Помолчав, Артамонов спросил:
– И сюда враг дошёл?
– Это – против тебя война, Пётр Ильич...
Хозяин строго сказал:
– Ты, старый дурак, не шути, я тебе не товарищ!
Он услыхал спокойный ответ:
– Последняя война, больше не хотят. И теперь – все товарищи. А для дурака я действительно стар.
Было ясно, что Тихон издевается. Вот он бесцеремонно сел в ногах хозяина, не сняв шапку. На дворе сиповато, сорванным голосом, командуют:
– И чтобы после восьми часов на улицах – никаких фигур!
– Где жена? – спросил Артамонов.
– Ушла хлеба искать.
– Как это – искать?
– А как же? Хлеб – не кирпич, на земле не валяется.
Сумрак в саду становился всё гуще, синее; около бани зевнул, завыл солдат, он стал совсем невидим, только штык блестел, как рыба в воде. О многом хотелось спросить Тихона, но Артамонов молчал: всё равно у Тихона ничего не поймёшь. К тому же и вопросы как-то прыгали, путались, не давая понять, который из них важнее. И очень хотелось есть.
Тихон заворчал:
– Дурак, а правду понял раньше всех. Вот оно как повернулось. Я говорил: всем каторга! И – пришло. Смахнули, как пыль тряпицей. Как стружку смели. Так-то, Пётр Ильич. Да. Чёрт строгал, а ты – помогал. А – к чему всё? Грешили, грешили, – счёта нет грехам! Я всё смотрел: диво! Когда конец? Вот наступил на вас конец. Отлилось вам свинцом всё это... Потеряла кибитка колесо...
– "Бредит", – сообразил Артамонов, но всё-таки спросил:
– Зачем я тут?
– Выгнали из дома.
– Мирон?
– Всех.
– А... Яков?
– Его давно нет.
– Где Илья?
~– Слышно – с этими. Надо быть, потому ты и жив, что он – с ними, а то...
"Бредит, – уверенно решил Пётр Артамонов и замолчал, думая: – Выжил из ума, старичишко. Так и надо было ждать".
Мелкие, тускленькие звёзды высыпались в небо; раньше как будто не было таких звёзд. И не было их так много.
Тихон взял шапку и, тиская её в руках, снова заворчал:
– Отрыгнулась вам вся хитрая глупость ваша. Нищим – легче.
Вдруг, иным голосом, он спросил:
– Помнишь мальчишку-то, конторщикова-то?
– Ну? Так – что?
Пётр Артамонов не мог понять: испугал или только удивил его этот неожиданный вопрос? Но он тотчас понял, как только Тихон сказал:
– Убил ты его, как Захар кутёнка. А на что убил?
Артамонову стало ясно: Тихон, наконец, всё-таки донёс на него, и вот он, больной, арестован. Но это не очень испугало его, а скорей возмутило нечеловеческой глупостью. Он опёрся локтями, приподнял голову, заговорил тихо, с укором и насмешкой, чувствуя на языке какую-то горечь и сухость во рту:
– Это ты – врёшь! И – для каждого проступка есть срок, давность! А ты – все сроки пропустил. Да! И – сошёл с ума. И – забыл, что сам видел, сам сказал тогда...
– А – что я сказал? – перебил его старик. – Я, конешно, не видел, ну я понял! Сказал, чтоб поглядеть: что ты будешь делать? Я – лжу сказал, а ты – рад, схватился за лжу. Я глядел-глядел, ждал-ждал... И все вы – такие. Алексей Ильич научил тестя своего, пьяницу, трактир Барского поджечь, а твой отец догадался об этом, устроил, что убили пьяницу до смерти. Никита Ильич знал это, он тоже до всего доходил умом. Ему бы молчать, а он, со зла на тебя, мне сказал. Я говорю: "Ты монах, тебе всё это забыть надо, а я буду помнить". Запугали вы его делами вашими. Послали его в петлю, а после в монастырь: молись за нас! А ему за вас и молиться страшно было – не смел! И оттого – бога лишился...
Казалось, Тихон может говорить до конца всех дней. Говорил он тихо, раздумчиво и как будто беззлобно. Он стал почти невидим в густой, жаркой тьме позднего вечера. Его шершавая речь, напоминая ночной шорох тараканов, не пугала Артамонова, но давила своей тяжестью, изумляя до немоты. Он всё более убеждался, что этот непонятный человек сошёл с ума. Вот он длительно вздохнул, как бы свалив с плеч своих тяжесть, и продолжал всё так же однотонно раскапывать прошлое, ненужное:
– Веры вы, Артамоновы, и меня лишили. Никита Ильич сбил меня из-за вас, сам обезбожел и меня... Ни бога, ни чёрта нет у вас. Образа в доме держите для обмана. А что у вас есть? Нельзя понять. Будто и есть что-то. Обманщики. Обманом жили. Теперь – всё видно: раздели вас...
С трудом пошевелив тело своё, Артамонов сбросил на пол страшно тяжёлые ноги, но кожа подошв не почувствовала пола, и старику показалось, что ноги отделились, ушли от него, а он повис в воздухе. Это – испугало его, он схватился руками за плечо Тихона.
– Куда? – спросил дворник, грубо стряхнув его руки. – Не тронь. Силы у тебя нет, не задушишь. У отца твоего – была сила, – хвастовством изошла. Веры, говорю, лишили вы меня; не знаю, как теперь и умереть мне. Загляделся на вас, беси...
Артамонов всё сильнее хотел есть, и его очень пугали ноги.
"Неужто – умираю? Мне ещё семидесяти пяти нет. Господи..."
Он снова попробовал лечь, но не хватило сил поднять ноги. Тогда он приказал Тихону:
– Помоги, подними ноги мои!
Положив на скамью мёртвые ноги бывшего хозяина, Тихон сплюнул, снова сел, тыкая рукою в шапку, в руке его что-то блестело. Артамонов присмотрелся: это игла, Тихон в темноте ушивал шапку, утверждая этим своё безумие. Над ним мелькала серая, ночная бабочка. В саду, в воздухе вытянулись три полосы жёлтого света, и чей-то голос далеко, но внятно сказал:
– Назад, товарищи, оборота нет и не будет для нас...
Тихон заглушил этот голос:
– Тоже и отец твой; он брата моего убил.
– Врёшь, – невольно сказал Артамонов, но тотчас спросил: – Когда?
– Вот те и когда...
– Что ты всё врёшь, безумный? – вдруг возмутился Артамонов, ощущая, как голод сосёт и сушит его. – Что тебе надо? Совесть мне ты, судья? Зачем ты молчал тридцать лет с лишком?
– Вот и молчал. Значит – думал!
– Злобу копил? Эх... Ну, ступай, донеси полиции.
– Полиции – нет.
– Скажи – вот, он меня всю жизнь поил, кормил – судите его! Так ведь донёс уж! Чего же надо, ну? Прижми, припугни меня, – денег требуй, ну?
– Денег у тебя нет. Ничего у тебя нет. И – не было. А на судей мне наплевать. Я – сам себе судья.
– Так чем ты грозишь, бредовой человек?
Но Тихон как будто не грозил, Артамонов смутно чувствовал это. Тихон ворчал:
– Конец всем Каинам. За что брата убили?
– Врёшь про брата!
Старики начали говорить быстрее, перебивая друг друга.
– Я – вру? Я с ним был тогда...
– С кем?
– С братом. Я убежал, когда отец твой кокнул его. Это его кровью истёк отец-то. Для чего кровь-то?
– Опоздал ты...
– Ну, вот – опрокинули вас, свалили, остался ты беззащитный, а я, как был, в стороне...
– Безумным остался...
Артамонов чувствовал, что бывший землекоп загоняет его в угол, в яму, где всё неразличимо, непонятно и страшно. Он настойчиво твердил:
– Опоздал ты. Брата – врёшь – не было у тебя, у таких, как ты, ничего не бывает...
– Совесть бывает.
– Ты сам сбил мне с толку сына, Илью!
– Это вы, Артамоновы, сбили меня с толку, Никита Ильич разбередил!
– А он говорил – ты его!
– Мне сколько раз убить хотелось отца-то твоего. Я его чуть лопатой по голове не хряснул... Вы – хитрые...
– Ты сам...
– Серафима завели. Он тоже мутил меня: никого не обижает, а живёт неправедно. Как это так? Везде – хитрости...
– Кто идёт? К-куда? – сердито, громко крикнули во тьме. – Сказано вам, гадам, – после восьми не двигаться?
Тихон встал, подошёл к двери и вывалился из неё во тьму. Артамонов, раздавленный волнением, голодом, усталостью, видел, как сквозь три полосы масляного света в саду промельнуло широкое, чёрное. Он закрыл глаза, ожидая теперь чего-то окончательно страшного.
– Достала? – спросил Тихон кого-то.
– Вот – всё!
Это – голос жены. Где была она, зачем она оставила его с этим стариком?
Артамонов открыл глаза, приподнялся на локтях, глядя в дверь, заткнутую двумя чёрными фигурами. Внезапно ему вспомнилось, что он всю жизнь думал о том, кто виноват пред ним, по чьей вине жизнь его была так тяжело запутана, насыщена каким-то обманом. И вот сейчас всё это стало ясно.
Жена подошла к нему, наклонилась, зашептала:
– Ну, слава тебе, господи...
– Вот, Тихон, кто виноват во всём! – решительно сказал Артамонов и облегчённо вздохнул. – Она жадничала, она меня настраивала, да!
Он с торжеством зарычал:
– Из-за неё и брат Никита пропал. Ты сам знаешь, да...
Артамонов задохнулся. Было странно видеть, что жена не обиделась, не испугалась, не заплакала. Она гладила трясущейся рукою волосы на голове его и тревожно, но ласково шептала:
– Тихонько, не кричи, тут – злые все...
– Есть давай...
Жена сунула в руку его огурец и тяжёлый кусок хлеба; огурец был тёплый, а хлеб прилип к пальцам, как тесто.
Артамонов изумился:
– Это – что? Мне? Всё?
– Тише, Христа ради, – шептала Наталья, – ведь – нет ничего! И солдатики тоже...
– Это ты мне – за всё? За весь страх, за всю жизнь?
Он, взвешивая хлеб на руке, бормотал и догадывался, что случилось что-то невыносимо, смертельно оскорбительное, в чём даже и она, Наталья, не виновата.
Он швырнул хлеб к двери, сказав глухо, но твёрдо:
– Не хочу.
Тихон поднял хлеб, заворчал, подул на него, Наталья снова стала совать кусок в руку мужа, пришёптывая:
– Кушай, кушай, не сердись...
Оттолкнув её руку, Артамонов крепко закрыл глаза и сквозь зубы повторил с лютой яростью:
– Не хочу. Прочь.
1924-1925 г.
ПРИМЕЧАНИЕ
Впервые напечатано отдельной книгой в издании "Книга", 1925.
Повесть написана в 1924 – 1925 годах, но замысел её возник у писателя ещё в начале 900-х годов. Вспоминая о своих встречах с Л.Н.Толстым в Гаспре (Крым) в период между ноябрём 1901– маем 1902 года, М.Горький писал: "Я рассказал ему историю трёх поколений знакомой мне купеческой семьи, историю, где закон вырождения действовал особенно безжалостно; тогда он стал возбуждённо дёргать меня за рукав, уговаривая:
– Всё это – правда! Это я знаю, в Туле есть две таких семьи, И это надо написать. Кратко написать большой роман, понимаете? Непременно!
И глаза его сверкали жадно.
– Но ведь рыцари будут, Л.Н.!
– Оставьте! Это очень серьёзно. Тот, который идёт в монахи молиться за всю семью, – это чудесно! Это – настоящее: вы – грешите, а я пойду отмаливать грехи ваши. И другой – скучающий, стяжатель-строитель, – тоже правда! И что он пьёт, и зверь, распутник, и любит всех, а – вдруг – убил, – ах, это хорошо! Вот это надо написать..." (См. том 14 настоящего собрания сочинений.)
По свидетельству И.П.Ладыжникова, в 1903 году М.Горький говорил о своём желании написать роман о вырождающейся из поколения в поколение буржуазной семье. "В 1903 году, – рассказывал И.П.Ладыжников, – я познакомил Алексея Максимовича с семьёй фабриканта– -промышленника Разорёнова.
Разорёновы владели большими ткацкими фабриками в Вичуге, Костромской губернии, и прядильнями в Кинешме, на Волге.
Фактическим хозяином фабрики, "дельцом" был только старший брат, имени его я не помню. Средний брат – Сергей – пьяница, кутила, бездельник. Сестра была психически больной.
Горький был хорошо знаком с младшим братом – Алексеем Александровичем Разорёновым. Именно он в какой-то мере послужил прототипом образа Ильи Артамонова-младшего...
...Вскоре после знакомства с Разорёновыми Алексей Максимович, имея в виду историю этой семьи, как-то сказал мне: "Интересная тема для произведения о вырождающихся поколениях буржуазии. Напишу роман" (Архив А.М.Горького).
В 1904 году у М.Горького уже складываются конкретные очертания замысла произведения под названием "Атамановы", получившего в окончательной редакции название "Дело Артамоновых". А.Н.Тихонов, говоря об истории создания "Дела Артамоновых" и, в частности, о связи между произведением "Атамановы" и повестью "Дело Артамоновых", вспоминает: "Атамановы" – это первоначальный вариант названия "Дела Артамоновых". В 1904 году в Сестрорецке Алексей Максимович, делясь со мною своими творческими планами, подробно изложил замысел "Атамановых" – произведения на тему о трёх поколениях одной буржуазной семьи. Алексей Максимович говорил о том, что он намерен изобразить в трёх поколениях буржуазной семьи основные этапы развития русского капитализма: "рыцарей первоначального накопления" и представителей промышленного капитала. Алексей Максимович просил меня рассказать ему о банках, акционерных обществах и собрать некоторый цифровой материал о количестве в России банков и акционерных обществ" (Архив А.М.Горького).
На органическую связь этих двух названий ("Атамановы" и "Дело Артамоновых") указывает и черновая редакция повести, в которой М.Горький ещё часто называет Артамоновых Атамановыми. С.Т.Морозов, вспоминая о беседах с М.Горьким, говорил: "Рассказывал я как-то Горькому нашу родословную... Ему понравилось. Собирается роман написать и даже название придумал: "Атамановы" (Александр Серебров (А.Н.Тихонов), Время и люди. Воспоминания, "Советский писатель", 1949, стр. 205).
Исключительное значение в формировании замысла повести "Дело Артамоновых" сыграли встречи и беседы М.Горького с В.И.Лениным.
В 1908 и 1910 годах М.Горький встречался с В.И.Лениным на острове Капри (Италия).
В письме к Н.К.Крупской от 16 мая 1930 года М.Горький, вспоминая об этих встречах с Владимиром Ильичом Лениным, писал: "Беседуя со мной на Капри о литературе тех лет, замечательно метко характеризуя писателей моего поколения, беспощадно и легко обнажая их сущность, он указал и мне на некоторые существенные недостатки моих рассказов, а затем упрекнул: "Напрасно дробите опыт ваш на мелкие рассказы, вам пора уложить его в одну книгу, в какой-нибудь большой роман". Я сказал, что есть у меня мечта написать историю одной семьи на протяжении 100 лет, с 1813 г., с момента, когда отстраивалась Москва, и до наших дней, Родоначальник семьи крестьянин, бурмистр, отпущенный на волю помещиком за его партизанские подвиги в 12 году, из этой семьи выходят: чиновники, попы, фабриканты, петрашевцы, нечаевцы, семи– и восьмидесятники. Он очень внимательно слушал, выспрашивал, потом сказал: "Отличная тема, конечно – трудная, потребует массу времени, я думаю, что вы бы с ней сладили, но – не вижу: чем вы её кончите. Конца-то действительность не даёт. Нет, это надо писать после революции, а теперь что-нибудь вроде "Матери" надо бы". Конца книги я, разумеется, и сам не видел. Вот так всегда он был на удивительно прямой линии к правде, всегда всё предвидел, предчувствовал" (газета "Правда", 1936, номер 167, 19 июня).
После встречи с В.И.Лениным М.Горький, отодвинув срок реализации замысла произведения "о трёх поколениях русской буржуазии", не прекращает подготовительной работы над этой темой.
Д.Н.Семёновский, вспоминая о своих встречах с М.Горьким, рассказывает, как в 1915 году Алексей Максимович говорил ему о том, что собирается написать большую повесть о трёх поколениях купеческой семьи (Дм.Семёновский, А.М.Горький. Письма и встречи, "Советский писатель", 1940, стр. 85).
Судя по воспоминаниям Л.П.Пасынкова, М.Горький уже в 1916 году набрасывает ряд этюдов к повести. "...Горький... – говорится в воспоминаниях Л.П.Пасынкова, относящихся к 1916 году, – ровным голосом, как бы прислушиваясь к себе, говорит о том, что хорошо бы человеку, который не владеет сюжетным, крепким мастерством, писать портреты.
Взять семью. Непременно маленький городок, по-своему серый, по-своему живописный. Родоначальник семьи затеял из местных торфов готовить картон и обёрточную бумагу, или, к примеру, строить кожевенный завод. Жестокостью родоначальник скопил деньги – жестокостью и недоеданьем семьи. Вот везут бумагоделательную машину; сам хозяин подставил, для примера рабочим, плечо, а машина и завались...
– И наш хозяин, – говорит Горький, – ...тут и дал маленько соку. Но машину всё же поставили. Хозяин подлечился. И, когдя давил рабочих, вспоминали ему, как сам он лежал под машиной...
– Вы, конечно, по-своему... по-своему постройте, – нетерпеливо говорит А.М. и взглядывает. – Начав с портрета, непременно продолжьте портретами семьи. Слепые, жадные жизни, ничтожные и обильные смерти...
– Ворота представьте себе, железные, кованые, крытые медянкой. А? И замки на воротах. Зачем? Не один замок, – протестует Горький, – на одном засове два замка, – один другого пудовей... А на дворе – исхищенный из соседнего леса волк. Да, ручной волк. И на дочерей старика обратите внимание, ни одна не вышла замуж... Желанье есть, деньги есть, а...
И хохочет.
Он садится. Повесть, видимо, ещё не сложилась, но уж в достаточной полноте вырисовалась, как ряд намёток; эти намётки он и предлагал гостю" ("Литературная газета", 1946, номер 25, 15 июня).
В 11 и 12 номерах журнала "Летопись" за 1916 год и в первых четырёх номерах 1917 года было помещено следующее объявление: "В течение 1917 года в "Летописи" будет напечатана повесть М.Горького "Атамановы".
Однако произведение это не появилось ни в "Летописи", ни в каком-либо другом издании.
Но самый факт появления указанного объявления говорит о том, что в 1916 году, в связи с революционным подъёмом в России накануне Великой Октябрьской социалистической революции, М.Горький счёл возможным приступить к началу реализации своего большого замысла "об основных этапах развития русского капитализма".
Заключительная стадия в истории формирования замысла "Дела Артамоновых" относится к периоду 1917 – 1924 годов.
Победа Великой Октябрьской социалистической революции дала возможность М.Горькому в самой действительности увидеть конец своей будущей книги и окончательно решила судьбу художественного замысла писателя о трёх поколениях буржуазной семьи.
К написанию "Дела Артамоновых" М.Горький приступил в 1924 году, видимо, не ранее мая, так как до 5 мая 1924 года писатель работал ещё над книгой "Рассказы 1922 – 1924 гг.", о чём свидетельствуют его письма к ряду корреспондентов (Архив А.М.Горького).
5 сентября 1924 года А.Н.Тихонов писал М.Горькому: "Сегодня получил Ваше письмо от 19/VIII... Конечно, мы будем очень рады, если Вы пришлёте нам Ваши "Заметки". Что касается повести (не "Атамановы" ли это, о которых Вы когда-то мне рассказывали?), то было бы хорошо начать ею новый год! Когда вы думаете её закончить?" (Архив А.М.Горького).
7 октября 1924 года в письме к М.Ф.Андреевой М.Горький известил её, что пишет повесть (Архив А. М. Горького).
15 марта 1925 года в письме к Стефану Цвейгу писатель сообщал о том, что им написана повесть "Дело Артамоновых", которую он хотел бы посвятить Ромэну Роллану. Вопрос о посвящении повести Р.Роллану был окончательно решён автором в начале июня. В письме от 3 июня 1925 года М.Горький писал К.А.Федину: "Написал большую повесть "Дело Артамоновых"... Повесть посвятил Ромэну Роллану, с которым оживлённо переписываюсь и коего уважаю" (Архив А.М.Горького).
Таким образом, судя по письму к С.Цвейгу от 15 марта 1925 года, можно предположить, что повесть "Дело Артамоновых" была окончена М.Горьким не позднее середины марта 1925 года.
В письме к одному из своих корреспондентов от 16 декабря 1925 года М.Горький сообщал, что скоро выйдет его повесть "Дело Артамоновых" (Архив А.М.Горького). Повесть вышла из печати в конце декабря 1925 года отдельным изданием.
В 1923 году в ответ на отзыв Ромэна Роллана о "Деле Артамоновых" М.Горький писал ему: "Очень обрадован Вашим мнением о старике Артамонове, мне хотелось изобразить этого человека именно так, как Вы его поняли. Против его мною поставлен Тихон Вялов, видоизменённый тип Платона Каратаева из "Войны и мира" (Архив А.М.Горького).
Начиная с 1925 года, повесть "Дело Артамоновых" включалась во все собрания сочинений.
Печатается по тексту издания "Книга", 1925, сверенному с рукописью (Архив А.М.Горького).
