Текст книги "Прошу актеров повторить убийство"

Автор книги: Мацей Сломчинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава десятая

Как полковник, так и его дежурный заместитель, заступивший в ночную смену, были в милицейской форме. Зентек положил шляпу на стул и вздохнул, потом достал платок и вытер вспотевшее лицо.

– Вижу, что вы уже набегались, капитан. – Полковник уселся и поставил локти на стол.

Его заместитель стоял у окна и тоже смотрел на Зентека. Оба они были явно чем-то заняты.

– Что ж, можно и так сказать, шеф, – сказал капитан, вынул блокнот и, не заглядывая туда, продолжил: – В игру могут входить трое подозреваемых, и, разумеется, следует принять во внимание и возможность самоубийства. Все трое подозреваемых имеют алиби.

– Значит, самоубийство? – спросил заместитель. – Нужно будет побыстрее найти решение этого вопроса. Это был известный человек, и завтра в газетах появятся некрологи. Дело уже получило достаточную огласку, весь город уже в курсе.

– Мне не хватает еще подтверждения алиби Марии Рудзинской. Я не знаю точно, выехала ли она из Закопане пассажирским поездом. Она могла, например, приехать скорым, который прибывает в Варшаву в пять утра, убить мужа, а потом сделать вид, что встретила сестру, выйдя из вагона. Она не ехала спальным вагоном до Варшавы, хотя на пути в Закопане воспользовалась именно им. Никто не видел ее выходящей из поезда…

– Это интересно.

– Весьма.

– А как она это объясняет?

– Я ее еще не спрашивал об этом. Час тому назад я проверил в «Орбисе» все данные. Но она утверждает, что знакомые проводили ее на вокзал в Закопане. Если она села в пассажирский, то должна была им и приехать.

– А не могла она как-то догнать скорый? На такси или каким-то иным способом?

– Нет. Ей пришлось бы ехать сто пятьдесят… – он заглянул в блокнот, – сто пятьдесят пять километров в час в темноте. Я подсчитал. Впрочем, у нее нет машины. Вряд ли бы она рискнула воспользоваться такси в подобной ситуации. Современные убийцы не такие глупые. Она догадалась бы, что мы возьмем под наблюдение всю трассу и что ни один таксист не забудет, даже через месяц, такую долгую поездку с единственной пассажиркой. Кроме того, разве существует такси, которое может ехать со скоростью сто пятьдесят пять километров в час?

– Это правда, – признал полковник. – А ни у кого из них нет машины?

– У Шульца есть, – буркнул Зентек. – Я проверил в отделе регистрации автомобилей. Я думал об этом…

– Послушайте. – Заместитель подошел к нему и положил ему руку на плечо. – А если этот Шульц выехал ночью за ней и привез ее сюда. Она же могла выйти на любой станции, вскочить в его машину и приехать сюда на рассвете. А потом вернуться на перрон и сделать вид, что только что приехала из Закопане.

– Да, это нужно будет проверить. – Зентек записал что-то в блокноте, говоря громко: – Что делал Шульц ночью? – он поднял голову. – Не знаю, шеф, но я уверен, что тут все не так просто. Боюсь, что все их показания только подтвердят имеющееся у нас данные и окончательно очистят их от подозрений.

– Подумаем еще, – сказал полковник. – Во всяком случае существует возможность, что пан Хенрик Шульц выехал навстречу Марии Рудзинской, она пересела с поезда в его автомобиль и успела приехать в Варшаву так рано, чтобы успеть убить своего мужа и дать возможность Шульцу появиться на работе в шесть утра.

– Да, – согласился Зентек, – это версия номер один.

– А какая версия номер два?

– Версия номер два очень проста: самоубийство. У профессора была причина, чтобы покончить счеты с жизнью, и у него был цианистый калий, который был ему для этого нужен.

– А почему мы не принимаем во внимание эту версию? Это ведь самая простая возможность, и она может в конце концов оказаться правдой.

Капитан развел руками.

– Ох, я готов был бы сразу подписать протокол, закрывающий следствие, и сказать себе, что смерть профессора ни меня, ни милицию больше не должна интересовать. Можно квалифицировать это как личную трагедию, завершившуюся таким печальным финалом. Но только…

– Только что?

– Сахар.

– Какой сахар?

– В чашке. Он ведь умер, сидя за столом. Выпил чай, в котором был цианистый калий. На столе, рядом с ним, стояла сахарница. Он взял оттуда сахар, всыпал его в чай и размешал, и только потом выпил и умер.

– Ну и что? – Заместитель придвинул стул и уселся рядом с Зентеком, заглядывая через плечо к нему в блокнот. – А кто может запретить совершить самоубийство с помощью цианистого калия, всыпанного в сладкий чай?

– Никто не может. Но я не представляю себе этого. Я весь день сегодня езжу, разговариваю с людьми, но ни на минуту не перестаю думать об этой сахарнице. Потому что, подумайте, панове, человек хочет покончить жизнь самоубийством. Он химик, и дома у него есть цианистый калий. Умирает он рано утром, в это время года уже светло. Ночью он размышляет, вечером пришла телеграмма от любимой женщины. Из этой телеграммы ему становится ясно, что эта женщина безвозвратно оставляет его. И он решает уйти с ее дороги. Что он должен сделать?

– То, что сделал.

– Да. Но не таким способом. Приняв решение, он должен был спуститься вниз в лабораторию, взять оттуда определенную дозу цианистого калия, пойти на кухню, взять чашку воды, всыпать туда яд и выпить.

– Понимаю, – сказал полковник. – Но, в конце концов, он мог налить себе чая, усесться за столом и долго думать над тем, лишать ему себя жизни или нет. В конце концов, он мог всыпать яд в уже подслащенный, приготовленный чай.

– Мог. Но в таком случае мы должны были бы признать, что он сделал себе в кухне чай, спустился с ним в подвал, всыпал туда яд, вернулся в столовую, всыпал туда сахар, подумал, как вам хочется, шеф, и только тогда выпил все вместе: чай, цианистый калий и сахар одним глотком.

– Почему это?

– Потому что он же должен был в чем-то принести этот цианистый калий: при нем в столовой не найдено никакой коробочки, бумажки, в которой он мог бы принести яд. Значит, если он не принес яд в столовую в чем-то, он должен был бы принести его в чашке чая. В таком случае отпадает предположение, что он сначала подсластил чай, а потом всыпал туда яд. Сахарница была в столовой, и из нее была взята ложечка сахара в чай.

– Понятно. Но это еще не исключает самоубийство полностью. Просто делает его не вполне правдоподобным.

– Вот именно. А там, где самоубийство является неправдоподобным, нужно немного поломать голову над поисками другого решения этой задачи. В конечном итоге не только профессор Рудзинский мог прийти к выводу, что его смерть облегчит другим жизнь. Другие тоже могли прийти к этому выводу, и, притом, гораздо раньше. Впрочем, у нас нет никаких доказательств того, что Рудзинский вообще хотел покончить с собой.

– Да, но…

– Я понимаю, шеф. Мне самому ясно, что если алиби этих людей будет доказано, нам придется признать, что это самоубийство. И в этом случае следует исключить действия кого-то постороннего. Только хороший знакомый мог помочь приготовить чай. Впрочем, я думал…

– Над чем?

– Над тем, не могла ли Мария Рудзинская каким-то образом подложить яд в этот чай раньше, еще до отъезда. Я думаю о чашке, о чае, о сахаре. Но нет. Это также следует исключить. Ее не было несколько дней. Трудно допустить, что профессор, живя в доме, только сегодня утром в первый раз взял сахар или чашку. Нет. Впрочем, цианистого калия там было много. Он должен был быть растворенным в чае, иначе Рудзинский мог бы его заметить. Нет, мы должны признать, что яд был всыпан в чашку сегодня, незадолго до того, как профессор выпил чай. А сделал ли это он сам или кто-то другой – вскоре будет известно. В конце концов профессор умер сегодня утром, следовательно, нельзя сказать, что следствие затянулось.

– Пока нельзя, – усмехнулся полковник. – Может быть, вы несколько усложняете все и дело окажется гораздо проще, чем вы думаете. С другой стороны, ничем нельзя пренебрегать. Между нами, я всегда предпочитаю самоубийство. Раз человек уже мертв, лучше, чтобы он погиб от собственной руки, чем от чужой.

– Увы, – Зентек снова развел руками. – Я доложу вам о ходе следствия завтра утром, шеф. Я должен еще проверить алиби пана Шульца. Но это, по всей вероятности, будет нетрудно.

И он вышел, задумавшись. Хотя он изложил все дело довольно просто и рассказал обо всех выводах, которые успел до этого времени сделать, он не был доволен. Так как машину он отослал, ему пришлось идти пешком.

Через десять минут он стоял перед дверью квартиры, на которой была прикреплена табличка:

«ХЕНРИК ШУЛЬЦ»

Глава одиннадцатая

Хенрик Шульц выглядел не самым лучшим образом. Он был бледен, и, хотя постарался вежливо улыбнуться при виде Зентека, капитан заметил, что молодой химик чем-то взволнован.

– Чай или кофе? – спросил хозяин, когда они уселись. В эту минуту Зентек вспомнил, что с самого утра у него ничего не было во рту.

– Большое спасибо… Сейчас я буду обедать, немного поздно, конечно, но при моей профессии я не привык к регулярному приему пищи.

– А, может быть, все-таки?..

– Нет, нет. Я только на минуточку и сейчас пойду… – сказал он. – Речь идет о кое-какой дополнительной информации.

– Я к вашим услугам.

– Вы не разговаривали сегодня с пани Рудзинской, даже по телефону?

– Нет. Я сделал так, как вы этого хотели. Впрочем, не только потому, что этого хотели вы. Вы не имеете никакого права запрещать людям общаться между собой.

– Разумеется. Это было только предложение с моей стороны.

– Да. Но, мне кажется, что при этом вы проявили большую деликатность. Может быть, я не смог бы от этого удержаться, а ведь вы были правы, говоря, что Марии лучше сегодня побыть одной со своей сестрой. В такую минуту, хотя мне хотелось бы все время быть с ней; она не должна меня видеть. Боюсь только, что эта… что это несчастье повлияет на ее отношение ко мне. Вы видели ее?

– Видел. – Зентек слегка улыбнулся. – Не думаю, что она изменила свое отношение к вам. Она даже доказала это. Но не об этом я хотел с вами поговорить. Вы могли бы рассказать мне, что вы делали в течение прошедшей ночи? Я знаю только, что вы делали с шести утра. А что вы делали до этого?

– Я был на бридже.

– Вы уверены в этом? – капитан нахмурился.

– Я вас не понимаю.

– Нет, нет, ничего. Значит, вы были на бридже?

– Да. Честно говоря, я прямо с игры поехал на работу. Поэтому сейчас я такой сонный. – Он провел по лбу ладонью. – К сожалению, я не могу уснуть. Мне очень хочется спать и в то же время не хочется. Не знаю, поймете ли вы меня.

– Прекрасно понимаю, пан магистр. Я гораздо чаще испытываю такие ощущения, нежели это можно предположить. Значит, вы были на бридже. Там, разумеется, присутствовали самое малое четыре человека?

– Даже пятеро, включая меня. Нет, шесть, потому что хозяйка дома не играла. Она только подала нам ужин и в двенадцать легла спать.

– Я моту узнать где вы играли в бридж?

– Да. У моего приятеля, тоже химика. Его зовут Ян Ростовский. Вспульная, 140, квартира 204. Это новые дома. Вы найдете без труда, потому что это последний подъезд, первый этаж.

Зентек снова усмехнулся.

– Почему вы думаете, что я пойду навешать вашего приятеля?

– Для меня это совершенно ясно. Вы не уверены, что профессор Рудзинский совершил самоубийство, и даже если вы в этом уверены, то все равно вы должны обойти все места и все проверить. Вы не похожи на человека, который отступает на полпути.

– Благодарю вас. – Зентек поклонился. – Я никогда не предполагал, что я тоже могу быть объектом психологических наблюдений.

– Это неизбежно, – Шульц слабо улыбнулся. – Вы, наверное, этого не ощущаете, но, по-моему, во всем мире полиция возбуждает интерес. Не говоря уже о том, что даже самый честный человек в присутствии представителя власти держится так, как будто у него на совести преступление.

– Это результат вполне естественного желания оказаться абсолютно безупречным человеком. Стоит только подумать об этом, и человек сразу начинает неестественно себя вести.

– Речь идет не только об этом. Всегда существует возможность ошибки со стороны властей. И до тех пор, пока правда не установлена, все являются подозреваемыми, отсюда и неуверенность.

– С другой стороны, чем больше доверия представителям власти, тем меньше возможности ошибки. У вас, кажется, есть автомобиль?

– Да.

– Можно узнать, где этот автомобиль находится?

– Стоит перед домом.

Шульц подошел к окну, отдернул штору и показал черный «вартбург-де-люкс», стоящий у тротуара.

– Неплохая машина, – Зентек одобрительно кивнул головой. – К сожалению, мы, скромные служащие милиции, можем позволить себе в лучшем случае мотоцикл. – Он отошел от окна. – А признаюсь вам, я не выношу мотоциклов. Ну, я пойду. Прошу орошения, что отнял у вас столько времени.

– Это не имеет значения. – Хозяин проводил его в прихожую. – Я к вашим услугам всегда, когда в этом будет необходимость.

– До свидания, – Зентек отворил входную дверь.

– Подождите.

Он обернулся. На лице Шульца было смущенное выражение.

– Да. Слушаю.

– Вы сказали, что Мария как-то продемонстрировала в вашем присутствии свои чувства ко мне. Что это было?

– А, ерунда. Она хотела выброситься в окно.

– Как это? Не шутите так!

– Я говорю совершенно серьезно. Когда я сказал ей, что вы признались в убийстве профессора Рудзинского, я не успел даже закончить фразу, как она прыгнула к окну. Четвертый этаж, как вы знаете. Вдобавок окно было открыто настежь. Она была уже ногой на подоконнике, когда я ее схватил.

– Как вы могли это сделать? Так нельзя поступать!

– Не понял. Вы думаете, что лучше было бы дать ей выброситься?

– Как вы могли ей об этом сказать? Это нечестно!

– Насыпать человеку в чай цианистого калия тоже не слишком честно, – спокойно ответил капитан. – Кроме того, я не собирался спровоцировать такой поступок. Вы должны признать что прыжок собеседника через окно вряд ли принадлежит к вещам, которые легко предположить заранее. До свидания.

Шульц открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но тут же закрыл его и даже не ответил на прощание капитана. Зентек приостановился.

– Я хотел бы, чтобы вы меня правильно поняли. Мне кажется, что я честный человек и никогда ни к кому не применял недозволенных или обманных приемов. Вы верите мне?

Шульц посмотрел на него. В полумраке его смуглое лицо неожиданно показалось Зентеку серым. Он тяжело дышал.

– Разумеется, пан капитан. Я верю вам. Но вы также должны меня понять.

– Думаю, что я понимаю вас. Но, по-моему, вам следует поехать к пани Рудзинской. Иначе вы так и не восстановите душевное равновесие.

– А вы?

– Что я?

– Вы не едете к ней снова?

– По-моему, влюбленные всегда одни на свете, пан магистр. Сомневаюсь, чтобы присутствие офицера милиции могло что-то прибавить к этому. Нет. Я не поеду. У меня масса других дел. До свидания.

На этот раз Шульц ответил ему. Зентек закрыл за собой дверь, усмехнулся и спустился вниз.

На улице он остановился. Черный «вартбург» стоял напротив подъезда. Капитан подошел к нему и внимательно осмотрел машину. Потом быстро взглянул на окна здания. Но ни одна занавеска там не шевельнулась.

– Наверное, звонит ей, – сказал Зентек тихо, потом наклонился.

На грязном кузове сзади какая-то детская рука небрежно написала непонятные слова, едва заметные под слоем пыли. Первое из них было частично стерто спереди, второе сзади, и вначале они показались ему совершенно непонятными. Надпись гласила: «…СЛА ПОБЕД…»

Капитан выпрямился, обошел машину еще раз и медленно отошел от нее. На углу улицы он оглянулся. Черный «вартбург» обогнал его и резко повернул, исчезнув на перекрестке.

Зентек задержал проезжающую мимо машину такси. Отворил дверку и со вздохом упал на сиденье.

– Куда? – спросил водитель.

Капитан взглянул в блокнот.

– Вспульная. 140. Или нет, к молочному бару на Вспульной. Знаете, на углу?

– Знаю.

Машина тронулась. Зентек сидел с закрытыми глазами, мерно колыхаясь в такт движению автомобиля. Он пытался размышлять о деле Рудзинского, но не мог. Он отдавал себе отчет в том, что если не выпьет хотя бы чашки горячего какао и не съест двух рогаликов с маслом, он не сможет думать ни о чем.

Машина остановилась. Он расплатился, вошел в бар и, обжигая губы, выпил чашку какао, заедая его булкой с маслом. Потом направился на Вспульную.

Ян Ростовский подтвердил все сказанное Хенриком Шульцем.

– Я так и думал, – сказал Зентек в телефонную трубку вечером, глядя на ужин, который его жена Малгожата как раз поставила на стол. – Знаете, шеф, все это немного жутко.

– Что ж, из этого, однако, вытекает, что Рудзинский расстался с жизнью по собственной воле, – задумчиво сказал полковник. – Иной возможности не вижу.

– Остается еще Закопане, шеф, – вздохнул Зентек.

– А вы не послали туда телефонограмму, чтобы они допросили этих ее приятелей?

– Нет, шеф. Я сам завтра туда поеду. То есть не только сам…

– А с кем?

– Если вы позволите, я хотел бы взять с собой безутешную вдову.

– Зачем вам она?

– Хочу поговорить с ней в Закопане. Кроме того, шеф…

– Что такое?

– Ничего. Но послезавтра мы будем уже что-то знать наверняка, или…

– Или?

– Нет. Без всякого «или». Послезавтра мы уже будем знать наверняка, как все произошло на самом деле.

– У вас есть какая-то теория на этот счет?

– У меня есть уверенность. То есть почти есть уверенность.

– Действительно?

– Действительно, шеф. Но это очень запутанная история. Я не хотел бы об этом говорить сейчас, потому что… – он рассмеялся, – боюсь скомпрометировать себя.

– Что ж, благословляю вас. Послезавтра доложите результат.

– Обязательно, шеф. Я буду у вас с самого утра.

– Желаю успеха.

– Спасибо, шеф. Доброй ночи.

Он положил трубку на рычаг.

– Что, эта безутешная вдова – шестидесятилетняя дама с седыми волосами? – спросила Малгожата с безразличием, накладывая ему на тарелку котлеты. – Будет невкусно, я уже три раза разогревала.

– Что ты, это просто превосходно! – сказал Зентек, кладя в рот первый кусок. – А что сегодня по телевизору? Посмотри.

– Это значит, что ей двадцать пять лет и ноги у нее начинаются от шеи, – сказала жена, включая телевизор, и села рядом.

– Ну, не совсем от шеи, – Зентек энергично запротестовал. – Самые длинные и красивые ноги в мире только у одной женщины.

– У кого?

– У тебя…

И он улыбнулся ей своей мальчишеской веселой улыбкой.

– Ты этими своими невинными голубыми глазками очаровывай лучше своих преступников, – сказала она, смеясь. – Ешь! Ты же говорил, что умираешь с голоду.

– О Боже, я совсем об этом забыл! – вскрикнул он и с огромной скоростью начал атаковать беззащитную котлету. Но уже через минуту задумался. Сидевшая напротив него жена встала, обошла стол и поцеловала его.

– Что, это так трудно? – тихо спросила она.

– У-жас-но… – кивнул он головой, потом добавил: – Но, по-моему, я уже начинаю что-то понимать. Увидим. Все выяснится очень скоро. Мне кажется, что ошибки тут быть не может.

– Тогда ешь.

Он послушно взялся снова за нож и вилку.

Глава двенадцатая

Снова та же самая дверь с табличкой:

«АННА СТРАХОВСКАЯ»

Зентек остановился и с минуту постоял, глядя на дверь, потирая ладонью свежевыбритый подбородок. Он был без шляпы, потому что день выдался отличный: жаркий и безоблачный.

Он позвонил. Подождал несколько минут, а когда уже собирался нажать на кнопку звонка во второй раз, дверь отворилась. Он не услышал шагов внутри квартиры и невольно взглянул на ноги женщины, которая открыла дверь.

Анна Страховская была обута в туфельки без каблуков, сделанные из тонкой голубой кожи, была в голубом домашнем платье, старательно причесана. Он подумал, что в эту ночь она, наверное, спала, но, взглянув на ее лицо, усомнился в этом. Это было лицо измученной женщины, на несколько лет старше той, с которой он разговаривал вчера.

Она отпрянула на шаг, пытаясь улыбнуться.

– Добрый день, – Зентек поклонился и переступил через порог. – Ваша сестра дома? Я зашел на минуточку, потому что у меня к ней есть одна просьба.

– Нет. Сестра вышла минуту назад. Прошу вас.

Когда они оказались в комнате и уселись, она без всякого недовольства посмотрела на него. Но в ее взгляде было столько усталости, что он сказал, стараясь не придавать своим словам ненужных интонаций:

– По-моему, вы сегодня плохо спали?

– Да, я не могла уснуть. Это все было ужасно. Может, я не должна так к этому относиться, но мне трудно к этому привыкнуть. Мне кажется, что я сейчас проснусь и что все это неправда.

– К сожалению, – Зентек развел руками, – я бы тоже хотел, чтобы это был просто ночной кошмар. Но мы должны принимать действительность такой, какая она есть.

Они оба замолчали. Зентек не шевелился, поглядывая в окно и легонько покачивая головой, как будто в такт какой-то знакомой песенке.

– Можно узнать, какое у вас дело к сестре? – наконец спросила она. – Мария чувствует себя сегодня намного лучше.

– Я очень рад. Я хотел как раз предложить ей, чтобы она поехала со мной на один день в Закопане.

– Не понимаю?..

Он быстро добавил:

– Разумеется, это совсем не обязательно. Ваша сестра может отказаться. Но я подумал, что через два дня похороны и что, возможно, было бы лучше, если бы вся эта история, говоря языком метафор, сошла в могилу вместе с покойным профессором Рудзинским. Что бы мы ни думали о его смерти, все-таки мы остаемся жить, не правда ли? Я думаю, что для всех заинтересованных лиц известие, что они могут начать жизнь как бы заново, без всяких новых потрясений, было бы очень… как бы это сказать… очень важно.

– Да… наверное. Но почему это еще не закончилось? Вы не удовлетворены результатами следствия?

Она старалась говорить очень свободно, но он заметил, что это дается ей с большим трудом. Она не умела хорошо играть. И как бы в подтверждение его слов она слегка покраснела. Румянец на щеках привел к тому, что ее лицо снова помолодело.

– Может быть, я слишком дотошный, а, может быть, это просто результат моей профессиональной деятельности. Понимаете, нам часто приходится сталкиваться с делами на вид совершенно простыми, которые при более подробном рассмотрении начинают усложняться и приводят к совершенно неожиданным ситуациям.

– И вы… вы ждете таких неожиданностей?

– Вы хотите, чтобы я был совершенно искренним?

– Да. Но я не знаю, будете ли вы искренним, даже если будете меня в этом заверять.

– Что ж, весьма разумно. Но я постараюсь ответить вам как можно подробнее. Я скажу вам то, что мне кажется самым важным и не дает мне спокойно спать. Речь идет об этом сахаре в чае…

Он замолчал и заметил, что сидящая напротив него женщина всматривается в него с почти болезненным вниманием.

– О каком сахаре?

Спокойно и, ничего не скрывая, он рассказал ей о своих наблюдениях в комнате, где умер Рудзинский.

Анна какое-то время молчала. Потом тихо сказала:

– И какие выводы вы из этого делаете? Вы думаете, что Роман… что профессор Рудзинский был отравлен кем-то, кто подал ему этот чай?

– Мне так кажется.

– Потому что, если цианистый калий был в чае, значит, профессору кто-то принес эту чашку и поставил ее перед ним, правда?

– Да.

– И это должен был быть кто-то, кого он хорошо знал, потому что никто незнакомый не подал бы ему чай, можно также предположить, что этот человек и приготовил ему чай. Если бы Роман сам его приготовил, то сам бы и принес. И тот, другой человек, не имел бы шансов отравить его.

Он кивнул головой.

– Вы все поняли правильно. Здесь нужно еще добавить, что по определению врача смерть наступила не раньше семи утра и не позже семи тридцати. Это было время, когда только кто-то близкий мог подать ему утренний чай. Рудзинского бы это не удивило, и он воспринял бы это как само собой разумеющееся. Скорее всего, он каждый день в это время пил чай, как и все остальные. Правда, на столе не было следов завтрака, но у профессора могло не быть аппетита, он мог сказать: «Знаешь, мне что-то ничего не хочется». Люди возбужденные или очень взволнованные обычно не могут есть, но почти всегда могут пить.

– Да. – Анна кивнула головой. – В первый момент вы показались мне человеком скорее назойливым, нежели интеллигентным. Я вижу, что ошиблась. По-моему, все это вы знали с первой минуты, только вы хотели познакомиться с нами и понять, кто и зачем мог это сделать. А потом, наверное, вы устанавливали, кто мог в это время отравить Романа. Это было не слишком трудно, теперь вы уже сделали все необходимые выводы и забавляетесь со мной, как кот с мышкой.

– Я всего лишь скромный офицер милиции, – Зентек снова развел руками. – К моим обязанностям относятся поиски того человека, который всыпал этот несчастный цианистый калий в чай профессора Рудзинского, или…

– Или?.. – прошептала она.

– Или поиски доказательств того, что профессор сам всыпал в свой чай и сахар, и цианистый калий…

– Но в другую возможность вы не верите?

– Это не вопрос веры. Пан Шульц располагает железным алиби, а ваша сестра, если верить ее словам, находилась в эту минуту за много-много километров от места происшествия.

– Остаюсь только я. Вы пришли сюда, потому что вы предполагаете, что это я убила зятя, чтобы облегчить жизнь сестры.

– Облегчить? – он решительно покачал головой. – Вы не принадлежите к числу людей, которые убивают, чтобы себе и другим что-либо облегчить. Нет. Это вообще в расчет не входило.

– Понимаю. Я убила его, чтобы не позволить ему погубить счастье моей сестры, чтобы не компрометировать ее в глазах света, чтобы она в конце концов стала владелицей прекрасной виллы, машины и женой молодого человека, которого любит больше всего на свете. Вы думаете, что я до сумасшествия люблю ее и готова даже убить ради нее. Да?

Зентек внимательно посмотрел на нее.

– В этом описании есть определенные правдоподобные факты. Вы были для нее и отцом, и матерью в одном лице. По всему вашему поведению видно, что вы готовы защитить ее перед любой опасностью, невзирая ни на какие последствия.

Анна грустно улыбнулась.

– Я боюсь, что вы даже гораздо умнее, чем я думала несколько минут назад. Вы угадали. Видимо, я должна признать, что вы дошли до истинного положения вещей.

Она замолчала и спрятала лицо в ладонях.

Зентек встал и подошел к ней. Он наклонился над ней и тихо спросил:

– Что я угадал?

– Все. У них у обоих алиби, не правда ли? А у меня нет. Вы же знаете от меня, что я позавтракала в «Савое», а потом гуляла по улицам как раз в это время, когда Рудзинский был отравлен. К сожалению, у меня нет алиби. Я не встретила никого знакомого. Впрочем, как я могла кого-то встретить? В это время я была у него. Я позвонила ему и сказала, что хочу с ним поговорить, что Марыся не приехала этим поездом, что… Я уже не помню точно, что я говорила. Он сказал, что ждет меня. Я приехала. После нескольких минут разговора я поняла, что он ненавидит Марысю. Он совершенно изменился по отношению к ней за эти несколько дней ее отсутствия. Это был очень жестокий человек. Он был уверен, что она его обманула. Считал ее отъезд большим оскорблением и неблагодарностью. Он прямо заявил мне, что не даст ей развода и сделает все, чтобы уничтожить этого молодого человека. Он мог это сделать. Он был большим ученым, известным профессором. А тот только начинал свою научную карьеру. Сама не знаю, как это все произошло. Я испугалась за Марысю, за то, что он будет ее преследовать, что… Он ее так ненавидел, правда… Я боялась его. У него было такое страшное лицо. Я сказала ему, что он очень разволновался и должен выпить чашку чая. Оставила его одного в столовой и быстро пошла в кухню. А потом было уже слишком поздно… Он, конечно, верил мне. Ему даже в голову не могло прийти ничего, он выпил.

Она замолчала.

– Это все, – через минуту добавила она тихо. – Потом, когда я вошла туда с Марысей, я сама не могла в это поверить. Все это было как кошмарный сон.

– Да-а-а… – Зентек в сотый раз со времени короткого знакомства с ней развел руками. – Преступление – это страшная вещь. Нельзя перестать о нем думать. Говорят, что убийц на протяжении всей жизни не оставляет сознание совершенного преступления. Я, хотя никогда не был убийцей, не могу перестать думать об убитых, по крайней мере, до тех пор, пока не найду виновника их смерти. То, что вы рассказали, звучит очень убедительно. Можно было бы даже поверить в это, если бы не некий Тучка.

– Тучка?

– Да. Франек – Тучка. С той минуты, когда вы вышли из «Савоя», он таскался за вами, как злой, вернее, в этих обстоятельствах скорее, как добрый дух. Он отстал от вас только около десяти. Видите, как иногда бывает: эти назойливые ночные рыцари вместо того, чтобы испортить репутацию порядочной женщины, могут ей очень помочь.

– Он? Тот человек, который тогда… Откуда вы знаете о нем?

– Я, правда, всего лишь скромный офицер милиции, но стараюсь недостаток интеллигентности восполнить трудолюбием. Я нашел этого молодого человека и имел с ним вчера пополудни очень плодотворную, по крайней мере для меня, беседу. Он был очарован вами, о чем сказал мне в своей несколько грубоватой манере. Он не забыл о своем поражении, но мне показалось, что он не держит на вас зла.

– Значит, вы с самого начала знали? С той минуты, когда я начала говорить?..

– Прошу меня извинить, но в мои обязанности не входит затыкать рот людям, которые рассуждают на темы интересующих меня событий. Я не могу также доказывать им, что они невиновны. Скорее можно предположить, что я должен делать обратное. Я пришел сюда и еще с порога сказал, что целью моего визита является разговор с вашей сестрой. Я даже пояснил вам, что я хочу ей предложить. Вы сказали, что я интеллигентнее, чем показался вам с самого начала. На это я тоже не стал возражать из чистой лени. А потом вы рассказали мне правдоподобно неправдоподобную историю об убийстве профессора Рудзинского. Я должен был выслушать ее до конца, хотя бы потому, что признания невиновных в совершении преступления в этом деле становятся весьма регулярными. Этот факт тоже может иметь какое-то значение. Но, как я уже сказал, существует вероятность того, что профессор Рудзинский совершил самоубийство. Думаю, что будет лучше, если ваша сестра поедет со мной сегодня вечером в Закопане. Потом мы, возможно, сможем закрыть расследование. Прошу вас только верить мне, что установление точного алиби всех заинтересованных лиц очень важно. Я зарезервировал два места в спальном вагоне. Когда ваша сестра вернется, прошу вас сказать ей, что через час я позвоню. И прошу вас повлиять на нее, чтобы она послушала моего совета.

– Но зачем нужно присутствие Марии в Закопане?

– Я уже говорил вам. Для установления ее алиби. Вы, может быть, не поймете этого, но я знаю случаи, когда люди клялись в том что провели с человеком «икс» определенное время, а тем временем оказывалось, что он в это время был где-то совсем в другом месте. Дело не идет о ложных показаниях. Но бывают разного рода мистификации и ошибки. Присутствие вашей сестры в Закопане действительно необходимо, если мы хотим точно установить, что произошло тем роковым утром.