Текст книги "Прошу актеров повторить убийство"

Автор книги: Мацей Сломчинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Казимеж Квасневский
Прошу актеров повторить убийство

Я слышал, что иногда преступники в театре бывают так глубоко потрясены, что под воздействием игры признаются в своих злодеяньях. Убийство, хоть и немо, говорит своим языком.

Я попрошу актеров повторить убийство…

В. Шекспир. Гамлет

Глава первая

Было прохладное весеннее утро, одно из тех, когда погода постоянно меняется: то посылает дождь, то короткое прояснение.

Выглянув через левое окошко такси, Анна увидела голубое чистое небо, посмотрев же направо, прямо над сквером, мимо которого они проезжали, низкую и быстро проплывающую черную тучу.

Анна откинулась на сиденье, невольно прикоснулась к капюшону своего непромокаемого плаща и смущенно улыбнулась. Этот молодой, так странно выглядевший человек таскался за ней почти три часа, и это доставило ей удовольствие, хотя теперь, когда она уже потеряла его из виду, Анна не призналась бы в этом даже сама себе. Улыбка исчезла с ее лица так же быстро, как и появилась.

– Идиотка… – шепотом сказала она себе, стараясь говорить так тихо, чтобы водитель не мог ее услышать. – Это будет нелегкий день.

Она закрыла глаза и мысленно добавила: «Да. Наверное, так и будет. Это может быть самый трудный день в моей жизни…»

Машина резко повернула, она открыла глаза. Перед ней было невысокое, потрескавшееся здание вокзала. Анна посмотрела на часы. Без десяти минут десять. Можно было особенно не спешить. Поезд из Закопане придет только минут через двадцать.

Она расплатилась с таксистом, быстро взбежала по ступеням, ведущим в здание вокзала, и осмотрелась вокруг. Около касс стояли небольшие очереди за билетами. Она прошла через зал наискосок и подошла к одному из автоматов, продающих перронные билеты. Роясь в сумочке в поисках нужной монетки, она взглянула в зеркальце, вмонтированное в стенку автомата. В нем показалось усталое лицо без улыбки, сжатые губы и полные беспокойства глаза. Она машинально поправила выбившиеся из-под капюшона пряди светлых волос и выпрямилась, нетерпеливо стукнув пальцами по корпусу автомата. И только тогда заметила, что в другой руке все еще держит монетку.

Она быстро сунула ее в отверстие, прочитала инструкцию и нажала на кнопку. Автомат щелкнул, и в маленьком пластмассовом корытце появился билет. Анна еще с минуту смотрела на него, не отдавая себе отчета в том, что больше уже ничего не произойдет. Потом быстро протянула руку, взяла билет и направилась к выходу на перрон. Было уже две минуты одиннадцатого.

– Поезд из Закопане еще не пришел, правда? – спросила она контролера с явным беспокойством. Если утром она невнимательно посмотрела на расписание и Марыся уже успела приехать, это было бы роковым стечением обстоятельств.

– Нет, – контролер тщательно прокомпостировал перронный билет и посмотрел на ее. – Но сейчас, наверное, подойдет. Объявления еще не было.

Она облегченно вздохнула. В эту самую минуту вокзальный репродуктор известил резким женским голосом:

– Пассажирский поезд из Закопане прибывает на четвертый путь! Повторяю: пассажирский поезд…

Анна ускорила шаги, выходя из зала. Но поезда еще не было, и она остановилась, запыхавшись, у ближайшего фонаря. Дыхание постепенно успокаивалось. Она снова мимолетно подумала об этом молодом человеке, но мысль эта появилась и исчезла в какую-то долю секунды, потому что вдали, среди сети проводов и семафоров, появился низкий зеленый электровоз, а за ним – цепочка вагонов. Поезд был так далеко, что его шум сюда не доносился, потом он приблизился. Анна расстегнула плащ и сняла с головы капюшон.

В эту минуту светило солнце, и от луж на перроне поднимались маленькие облачка пара. Поезд был уже близко.

Электровоз медленно подтянул цепочку вагонов до конца перрона и остановился.

Анна миновала оба почтовых вагона и остановилась перед спальным, из которого как раз вышел кондуктор и протянул руку, чтобы помочь сойти какой-то старушке. За старушкой была видна группа пассажиров, столпившихся в проходе. Они начали спускаться вниз и поочередно оказывались на перроне. Семь. Восемь. Все.

Она подошла ближе к двери вагона, чтобы не дать себя унести человеческой толпе, которая уже двигалась по перрону. Потом быстро обернулась. Возможно, в конце поезда есть еще один спальный вагон.

Кто-то легко коснулся ее плеча. Она быстро повернулась и во второй раз сегодня облегченно вздохнула.

Перед ней стояла молодая девушка, одетая в дорожный костюм и расстегнутый непромокаемый плащ. В одной руке она держала маленький чемодан, в другой сумочку. Она наклонилась вперед и, не выпуская из рук багажа, слегка коснулась губами щеки встречающей.

– Привет, Аня! Я боялась, что ты не получила телеграмму и не придешь. Хорошо, что ты здесь.

Когда они стояли вот так напротив друг друга, с первого взгляда можно было понять, что их соединяет близкое родство. Они были почти одинаково сложены, и обе были одинаковые: светлые волосы, светлая кожа, светлые глаза.

– Привет, малышка! Ты не поехала в спальном? – Анна постаралась придать своим словам вид ничего не значащего любопытства и с удовольствием убедилась, что это ей удалось.

– Я решила ехать в последний момент, и мест уже не было. Пойдем…

Девушка, уже не улыбаясь, потянула ее в сторону выхода. Они медленно двинулись среди густой, обремененной багажом толпы, которая обтекала их с двух сторон. Какое-то время они молчали.

«Почему она ничего не говорит?.. – подумала Анна, не глядя на сестру. – Потому что собирается сделать или уже сделала самую большую глупость в своей глупой жизни».

Она старалась побороть охватившую ее злость, но не выдержала и, искоса взглянув на сестру, твердо сказала:

– Вечером я получила твою телеграмму. Я знаю, что ты не любишь различного рода корреспонденции. Ты просила, чтобы я пришла встретить тебя на вокзал. Я пришла. Что случилось?

Девушка пожала плечами.

– Марыся… – сказала Анна тихо и удивилась, что сестра услышала ее среди шума толпы.

– Да?

– Я спрашиваю: что случилось?

– Ты же знаешь, что случилось.

– Знаю и не знаю. Знаю, что могло случиться. Что может случиться. Не хочешь же ты сказать, что бросаешь Романа из-за этого… сопляка?

Мария остановилась, поставила чемодан и начала искать в сумочке билет. Анна нетерпеливо смотрела на ее красивые пальцы, перебирающие десятки предметов внутри сумочки. Она подумала, что еще никогда не была так зла на свою сестру, как сейчас.

– Можешь это назвать и так, – сказала Мария, продолжая поиски. – Бросить мужа из-за красивого мальчишки. Тебе, вероятно, это так и представляется. У меня нет к тебе никаких претензий. Это я его люблю, а не ты. Вот он! – она вынула билет и подала Анне, которая машинально взяла его. Потом она подняла чемодан, и они пошли дальше. Носильщик, обвешанный вещами, неожиданно разделил их, крича: «Прошу прощения! Прошу прощения!» Потом они снова шли рядом в толпе к выходу.

– В конце концов для тебя это просто слова… те или иные, а для меня это самая важная вещь в жизни, – сказала Мария.

Анна подала контролеру оба билета, и они оказались перед вокзалом. Она схватила сестру за локоть. Они стояли теперь в стороне, у решетки, и толпа двигалась в некотором отдалении от них.

– Это неправда! Он не может быть для тебя самым важным. Подумай о Романе!

– Я думала. И думаю, но это ничего не меняет. Впрочем, я сказала Роману о Хенрике…

– Ты сказала ему?!

– Да, ведь это он мне велел уехать куда-нибудь на недельку и все обдумать. Ты же знаешь, какой он спокойный. Я поехала в Закопане. Но мне не понадобилась неделя, чтобы все решить. Я вернулась. Дала тебе телеграмму, потому что хочу, чтобы ты была при этом. Это для меня не так просто. Роман был всегда так добр ко мне.

– Да, он был всегда добр к тебе! – сказала Анна, не в силах сдержать неожиданную ненависть к девушке, которую воспитала и любила не только как сестру, но и как дочь. – Это правда, он был слишком добр к тебе! Слишком добр! Слишком!!!

Она повернулась и быстро пошла к стоянке такси. Младшая сестра побежала за ней, догнала и преградила ей путь.

– Не оставляй меня одну! – со страхом сказала она. – Он ведь поймет…

– Наверное! – Анна хотела обойти ее, но не пошевелилась. Не могла. Не могла оставить ее одну. Мария, как будто поняла это, сказала быстро и умоляюще:

– Он добрый. Ты увидишь, как он спокойно это воспримет. Он сам говорил мне, что на двадцать лет старше меня и что… Он не раз так говорил. Пойдем со мной, он любит тебя.

Анна опустила голову, потом снова подняла ее. В ее глазах не было ни желания, ни беспокойства, только отчаяние.

– Ты испортишь жизнь и себе, и ему, – тихо сказала она. – Почему такие прекрасные, талантливые, трудолюбивые мужчины, как Роман, берут всегда в жены таких идиоток, которые думают только о новых нарядах и новых любовниках?

– У меня не было любовника. Я не хотела быть такой, какой ты говоришь, и поэтому сказала ему… Я хотела быть честной по отношению к нему…

Они медленно пошли к стоянке такси.

Такси, уносящие прибывших пассажиров, уже разъехались, и появились новые, пустые машины.

– Хотела быть честной! Ты могла сделать так, чтобы он никогда не узнал об этом. Это нечестно: доставлять страдание человеку, чтобы облегчить себе жизнь.

– Значит, честнее было бы его обманывать?

Анна ничего не ответила. Они уже стояли около машины. Он нервно рванула дверку, которая сразу поддалась, и села в машину Мария сунула ей свой чемодан, который старшая сестра, снова совершенно машинально, поставила себе на колени. Когда дверки закрылись и машина тронулась с места, Мария наклонилась вперед и обратилась к водителю:

– Дубовая, двенадцать.

– Дубовая? – Он на секунду повернулся к ней. – А где это?

– На Окенце. Маленькая улица, застроенная виллами. Последний дом перед лесом. Поезжайте. Потом я вам покажу.

И она откинулась на сиденье.

– Но зачем ты хочешь меня в это втянуть? – спросила старшая сестра. Она машинально барабанила пальцами по краю чемодана.

– А кого? – искренне ответила Мария. – Ведь у меня на свете есть только ты. Ты воспитала меня, Аня, и…

– И ты хочешь, чтобы Роман поблагодарил меня за то, как я хорошо тебя воспитала?! – она помолчала. – Я не должна ехать туда с тобой, – неуверенно добавила она. Она знала, что поедет, что должна поехать. Что бы ни случилось в жизни ее сестры, она всегда возьмет на себя столько ответственности, сколько сможет.

– Ты должна! – Марыся взяла ее за руку. Анна хотела выдернуть руку, но не выдернула. – Ты объяснишь ему. Он тебе верит…

– Тебе тоже верил…

Обе молчали. Машина медленно ехала в длинной колонне автомобилей и остановилась перед красным огнем светофора.

– Посмотри, – тихо сказала Мария, показывая на маленькую овальную табличку, прикрепленную на боковой стенке между сидениями: «Частное такси – 2224».

Анна подняла голову. С минуту она смотрела в пространство, ничего не понимая. Потом услышала голос сестры.

– Такси номер 2224… совсем как у меня… Даже странно… Мне было двадцать два года, когда я вышла за него, а теперь мне двадцать четыре…

Анна посмотрела на нее внезапно повлажневшими глазами.

– Марыся, Марыся, Марыся… – сказала она и опустила голову. Мария заметила две слезинки, которые упали на поверхность чемодана и сразу же превратились в блестящие мокрые пятнышки.

– Не плачь, ну, не плачь, – сказала она приглушенным голосом.

– Неужели ты в самом деле должна это сделать? Если он дал тебе время на размышление, подумай еще. Потом будет уже поздно.

И она снова замолчала, не закончив фразу. Потому что знала, что уже слишком поздно. Ничего уже нельзя было изменить. Роман…

Она не хотела думать о Романе. Повернула голову к Марии, которая твердо сказала:

– Должна… Ты можешь мне верить или нет, но я в самом деле люблю Хенрика. И знаю, что Роман сам бы не захотел, чтобы я осталась с ним, любя кого-то другого. Впрочем, он позволил мне сделать выбор. И я выбрала. – Она замолчала, а потом добавила с неожиданным отчаянием: – Я не могу поступить иначе… не могу…

Водитель с любопытством посмотрел в зеркальце, в котором были видны два молодых женских лица. Он увидел, что младшая из женщин, закрыв лицо ладонями, положила голову на плечо старшей и прижалась к ней.

Глава вторая

Вилла была небольшая, двухэтажная, расположенная среди ухоженного молодого сада, явно заложенного в тот момент, когда было окончено строительство дома. От улицы ее отделяла сетка и растущая вдоль нее живая изгородь, которая частично загораживала открывающийся вид. Асфальтированная дорога, ведущая сюда из города и тянущаяся между виллами, стоящими в окружении молодых садов, в этом месте заканчивалась и переходила в обычную грунтовую, которая проходила через не застроенные ещё поля и, миновав небольшой, чудом сохранившийся тут лесок, а скорее березовую рощицу, соединялась с далеким шоссе. По нему мчались маленькие, с этого расстояния, грузовики и легковые автомобили.

На улице было очень тихо. Городской шум доносился сюда в виде постоянного, никогда не кончающегося гула, но он был таким монотонным, что уже через минуту ухо переставало его воспринимать и он становился частью этой тишины. Соседствующий с виллой дом, стоящий на краю улочки, был отделен от нее не застроенным еще участком и находился в каких-нибудь ста метрах. Нигде вокруг не было ни одной живой души.

Со стороны города подъехало такси, остановилось, и через минуту оттуда вышли две женщины. Они подошли к калитке. Тяжелая темная туча закрыла солнце, и улочка в одно мгновенье приобрела какой-то мрачный вид.

Мария нажала на ручку двери. Нажала еще раз и полезла в сумочку, поставив чемодан на тротуаре. Она вынула связку ключей и вставила один из них в замок. Открыла калитку и вошла первая, забыв о чемодане.

Анна наклонилась, взяла чемодан и пошла за ней, закрывая ногой калитку. Она посмотрела на окна виллы, они были закрытыми. Ей не удалось заметить там ни малейшего движения. Она вздрогнула.

Идущая перед ней Мария машинально задевала связкой ключей кусты роз, растущие по обеим сторонам дорожки. Первые капли дождя, большие и редкие, упали на землю.

Они поднялись по широким плоским ступеням и остановились на крыльце виллы. Анна снова вздрогнула и посмотрела на крепкую входную дверь, сделанную из гладко обработанного дуба и снабженную табличкой, гласящей: «МАРИЯ И РОМАН РУДЗИНСКИЕ».

«С сегодняшнего дня одно из этих имен перестанет тут фигурировать», – подумала она. В стеклянную крышу над их головами внезапно забарабанил ливень. Прогремел гром.

Мария после короткого, почти незаметного колебания нажала на кнопку звонка, который тихо зазвенел в глубине дома. Они стояли в ожидании.

За ними, в глубине улочки, такси, заслоненное пеленой дождя, развернулось и отъехало.

Мария еще раз нажала на кнопку звонка. Они снова подождали.

– Может быть, он вышел? – сказала Анна. – Ведь в это время он всегда в мастерской.

Мария пожала плечами.

– Я ему тоже послала телеграмму, что приезжаю. Он не ушел бы, не поговорив со мной. – Внезапно она дернулась и схватила сестру за руку. – Слушай, а если он там, но не хочет мне открывать? – спросила она испуганно. – Может быть, он не хочет меня впустить? Что я буду делать?

– Поедешь ко мне, – быстро сказала Анна и обернулась. От такси не осталось и следа. Дождь лил по-прежнему. До самого горизонта небо было покрыто низкими тяжелыми тучами.

– Хорошо! Поедем! – Мария повернулась и хотела взять чемодан. Но рука ее медленно остановилась. – Но у меня же есть ключи, – тихо сказала она. – Не знаю, что это со мной. Наверное, я сошла с ума…

Она быстро сунула ключ в замок, и дверь бесшумно открылась. Мария остановилась на пороге, вглядываясь вглубь пустой прихожей.

– Я не пойду, – тихо сказала она. – Он там и не хочет со мной говорить.

Анна легко отодвинула ее и вошла первая. Не поворачиваясь, она слушала, что Мария идет за ней, и закрыла за собой дверь. Теперь они стояли в полумраке, очень похожие друг на друга, неподвижные, прислушивающиеся.

Анна набрала в грудь воздуха.

– Ромек! – громко сказала она, пожалуй, немного слишком громко. Тишина. – Его плащ висит, – вполголоса сказала она, показывая на вешалку. – В таком случае, он здесь? Он взял бы его с собой, ведь с самого утра сегодня плохая погода. Ромек!..

Мария подошла к полуоткрытой двери в одну из двух передних комнат.

– Ромек! – Она заглянула туда и сразу убрала голову. – Нет. Его нет. Наверное, он ушел в куртке.

Она быстро подошла к другой двери.

– Здесь его тоже нет.

Анна стояла посредине прихожей, наблюдая за ее передвижениями.

Мария подошла к третьей двери, расположенной по другую сторону прихожей.

Она задержалась на секунду, держа ладонь на ручке двери, потом нажала ее и заглянула внутрь. Открыла дверь шире и остановилась на пороге.

– Добрый день, Роман, – тихо сказала она прерывающимся голосом. – Почему ты не отвечаешь? Мы звоним, кричим и… Ромек!

В ее голосе было что-то такое, что Анна вздрогнула, потом быстро подошла к двери и остановилась около нее.

Это была большая светлая столовая, в которой стоял сервант, стол и стулья, которым было около пятидесяти лет. Анна не обратила ни малейшего внимания на странную меблировку. Она бывала здесь часто и знала, что все это принадлежало родителям Романа Рудзинского. Он не избавился от этой тяжелой и слишком громоздкой мебели, скорее всего, сохранив ее в память об умерших, хотя Марыся очень протестовала.

Роман Рудзинский сидел у окна, положив голову на руки. Он выглядел так, как будто уснул минуту назад. Лица его не было видно.

Взгляд Анны скользнул на пол, где валялась разбитая чашка. За спиной она слышала прерывистое дыхание сестры. Чувствуя, как ее собственное сердце неровно бьется в груди, она подошла к сидящему.

– Ромек, это я, – тихо сказала она. – Я приехала с ней, чтобы…

Он ничего не ответил и не пошевелился. Анна мягко положила руку на его плечо.

Она подумала, что сидящий хочет стряхнуть ее ладонь со своего плеча. Но это было не так.

Хватило этого легкого прикосновения, чтобы тело Романа Рудзинского тяжело упало со стула на пол.

Анна отшатнулась, судорожно вдохнув воздух.

За собой, как будто на огромном расстоянии, она услышала высокий, пронзительный, почти нечеловеческий крик Марии:

– Рома-а-ан! Рома-а-аан! Рома-а-аан!!!

Она медленно обернулась.

– Если это ты его убила, – тихо сказала она, с удивительным спокойствием, которого не могла себе объяснить, – имей, по крайней мере, столько достоинства, чтобы держать себя прилично.

Крик девушки оборвался на середине.

– Я?.. Я не убивала его, – прошептала Мария и посмотрела на нее испуганными глазами. – Как я могла его убить?

– Но умер он из-за тебя, правда? – сказала она, встав на колени около неподвижного тела и прикоснувшись ладонью к его лбу. Он был холодным, таким холодным, что у нее мелькнула мысль, как мертвое тело может быть настолько холоднее всего того, что его окружает…

– Нет, не из-за меня. Нет. – Голос Марии стал гораздо громче.

А потом она закричала высоким, прерывающимся голосом. – Не-ет!!! Не-е-ет!!! Не-е-еет!

– Перестань, – сказала Анна, поднимаясь с колен. – Лучше подумай о том, что ты скажешь милиции. Я должна пойти к телефону и позвонить туда.

– Милиции?.. Но ведь он… Он не…

Анна прошла мимо нее и направилась к двери. Когда она оказалась в прихожей, Мария побежала за ней.

– Не оставляй меня там. Не оставляй меня…

– Не бойся. Не оставлю тебя, – усталым голосом сказала Анна и подняла телефонную трубку.

Глава третья

Капитан Зентек сидел в своем микроскопическом кабинетике и бессмысленно смотрел на небольшую стопку листов, минуту назад принесенных машинисткой. Он знал на память содержание этого протокола. Трое молодых людей вышли в полдень из дома, немного пошатались, потом зашли выпить по рюмочке. Одной рюмочкой дело, естественно, не закончилось, они продолжали пить и в конце концов в десять часов вечера решили поехать в Беляны. В автобусе они отказались платить за билеты. Начался скандал с кондуктором, потом драка, кондуктор оказался в больнице, а трое молодых людей за решеткой. Дело закрыто. Они получат то, что им положено, и, выйдя из тюрьмы, может быть, в дальнейшем не станут так легко ввязываться в такие скандалы. Все они признались сразу же, жалели о происшедшем, сказали, что ничего не помнят, что во всем виновата водка. На остальных листах были записаны показания пассажиров, избитого кондуктора, характеристики с места работы, заключение для прокурора…

Зентек, вздохнув, взял ручку и поставил свою подпись на последнем листке. Все это было очень просто, не требовало ни малейших усилий и не давало никакого удовлетворения. Правда, может быть, и хорошо, что в стране совершается так мало умышленных убийств. Скорее неумышленные. Водка, неожиданные, ненужные драки между совершенно незнакомыми людьми, пьяная гордость… Но Зентек с семнадцати лет мечтал, что будет офицером милиции, который… Теперь ему было уже тридцать лет, и он с чувством легкого сожаления, в котором не хотел признаться даже себе, с каждым днем все больше убеждался в том, что в работе офицера, ведущего расследование, было гораздо меньше того, о чем рассказывали криминальные повести, и гораздо больше тяжелой, обычной, рутинной работы, не требующей никаких взлетов и озарений, а скорее просто честности, тщательного выполнения ежедневных заданий и умения работать в коллективе. Впрочем, ему нравилась эта работа. И если ему приходилось встретиться лицом к лицу с какой-либо криминальной загадкой, он чувствовал себя гораздо более счастливым, нежели при выполнении остальных служебных обязанностей. Только настоящие криминальные загадки встречались исключительно редко.

Он еще раз просмотрел подписанные листы, чтобы проверить, все ли там в порядке. Потом скрепил бумаги скрепкой и вложил в бумажник папку с очередным номером. Затем осмотрелся и потянулся за следующей стопкой листов. В этот момент зазвонил телефон.

Зентек быстро поднял трубку. За окном снова начался дождь, хотя несколько минут назад еще светило солнце. Но в кабинете было душно, и капитан много дал бы, чтобы оказаться в эту минуту на улице, в поле, в лесу, где угодно. До отпуска было еще четыре, нет, пять недель.

– Это вы, Зентек? – сказал знакомый голос в трубке.

– Да, шеф.

– Немедленно придите ко мне. Звонят из Окенца, там произошла какая-то непонятная история. То есть история понятная, но они не очень хотят сами ей заниматься. Известный человек, знаете ли…

– Убийство?

– Нет. Самоубийство. Но я хочу, чтобы туда кто-то подъехал.

– Да, шеф. Еду.

Через пятнадцать минут он был уже на месте. А через час, стоя у окна спиной к большому кусту сирени с распустившимися цветами, молча смотрел, как два человека, одетых в белую одежду, склонились над носилками, подняли их, а вместе с ними неподвижное тело, накрытое простыней.

Зентек перевел взгляд с носилок на человека, который, не обращая ни малейшего внимания на происходящее в его присутствии, собирал в этот момент со стола в пробирку разлившийся напиток. Носилки слегка ударились о фрамугу двери, лежащее на них тело заколыхалось. Один из несущих тихо выругался. Потом дверь тихо закрылась, явно с помощью кого-то, кто стоял в прихожей.

– Когда вы сможете мне сказать, пан доктор, все, что мне хотелось бы знать?

Стоящий закрыл пробирку и всунул ее в кожаную сумку, предварительно обернув носовым платком.

– Прежде всего, вы хотите знать, капитан, сам он покинул этот свет или кто-нибудь помог ему в этом, не правда ли? – усмехнулся он. – Возможно и то и другое, но… – и он заколебался.

– Но что? – Зентек отошел от окна и остановился напротив него. – Что-то вам не нравится?

– Не знаю, – доктор пожал плечами. – В моей профессии нельзя поддаваться впечатлениям и внушениям, а только фактам. – Он легонько постучал пальцами по кожаной сумке, а потом посмотрел на стол. – К счастью, это не мое дело, а ваше. На мой взгляд, что-то здесь не складывается, но, как я уже сказал, мне не хотелось бы делать никаких предположений… Я поеду сейчас вместе с носилками, и там сделают вскрытие. Нужно будет провести анализ этого, – и он снова легонько постучал по сумке, – и сравнить с тем, что находится у него в желудке. Думаю, что сразу можно предположить, что мы там найдем. Это значит – девяносто девять процентов за то, что это цианистый калий. Все классические проявления: запах, синие губы. – Он покачал головой. – Через два-три часа попробую более точно вам рассказать обо всем.

– А что вам не понравилось, доктор? – повторил Зентек.

– Вот это…

Вытянутый, пожелтевший от никотина палец показывал на стол.

– Сахарница?

– Да.

Зентек усмехнулся.

– Я сразу об этом подумал. Вы, как обычно, интересуетесь следствием?

– Как обычно. Меня интересует, что могло произойти в комнате, где найден объект вскрытия. Впрочем, всегда важно знать, кого ты режешь и при каких обстоятельствах был найден труп. Это никогда не повредит.

– Когда примерно он умер?

– Во всяком случае, наверняка, сегодня утром. Не раньше. Думаю, что мне удастся точнее определить время смерти. А откуда у него мог взяться цианистый калий?

Зентек пожал плечами.

– Представьте себе, доктор, что у него дома была целая банка этого препарата. Причем совершенно легально. Это известный химик. Профессор. Я звонил к нему на работу. Там сказали, что он держал большое количество этого препарата дома. Он был ему постоянно для чего-то нужен. У него тут в подвале лаборатория.

За окном раздался звук клаксона. Врач потянулся за шляпой, лежащей до сих пор на одном из стульев.

– Это меня. Я поехал. Как с вами связаться, капитан?

– Я буду либо тут, – Зентек заглянул в записную книжку, – телефон 61027, либо в комендатуре. Телефон вы знаете, правда?

– Само собой. До свидания.

Зентек проводил его до дверей, закрыл за ним, вернулся и остановился посередине комнаты. Взгляд его скользнул по висящим на стене двум старинным немецким натюрмортам. Огромный омар, лежащий на золотистом блюде, свисающий на темном фоне заяц и корзина, полная светло-красных яблок, на несколько минут отвлекли его внимание. Потом он взглянул на стол.

Это был большой, тяжелый и темный стол. Он бы предназначен для того, чтобы стоять в столовой дома гораздо более обширного, чем эта маленькая, светлая вилла. Поверхность его была матовой и гладкой. На одном конце стола лежала маленькая соломенная циновка, а на ней стояло блюдце. На блюдце была ложечка. Рядом, в нескольких сантиметрах от блюдца, стояла открытая серебряная сахарница.

Вдоль всей поверхности стола тянулся мокрый след, который обрывался на краю. Именно под этим местом на полу лежала разбитая чашка.

Зентек обошел стол и остановился за стулом, на котором сидел Роман Рудзинский в ту минуту, когда настигла смерть. Да. Чашка могла выпасть у него из руки и покатиться по столу, остатки напитка вылились, а чашка разбилась, упав со стола на пол.

Зентек наклонился и внимательно посмотрел на поверхность сахарницы. В одном месте явно кто-то погрузил туда ложечку и зачерпнул немного сахара.

Это было все. Капитан выпрямился и направился к двери.

Милиционер, сидящий на стуле в прихожей, сорвался с места.

– Где сейчас находятся эти две пани?

– Там, гражданин капитан, – сказал он и показал рукой на дверь, расположенную напротив.

Зентек кивнул головой, направился к ведущей вниз лестнице и начал медленно опускаться по ступеням. Это была винтовая лестница. Через минуту он оказался перед маленькой дверью, теперь полуоткрытой и ведущей в широкий подвал, вернее, в слегка углубленную в землю комнату. Он вошел туда, не принимая никаких мер предосторожности, так как отпечатки пальцев были здесь уже сняты, и осмотрелся. Он был уже здесь полчаса назад, но тогда еще не испытывал этого возбуждения, которое охватило его после разговора с доктором.

Он подошел к длинному лабораторному столу и, вытянув руку, отворил дверки маленького шкафчика, стоящего в углу. На белом фоне на ней был нарисован череп в цилиндре, с сигаретой, зажатой в зубах, от которой исходили кольца дыма, нарисованные красным мелом. Здесь Роман Рудзинский держал яды, и шкафчик обычно был заперт на ключ. Но все ключи висели в углу комнаты, так что практически в любое время шкафчик можно было открыть. А поскольку в доме не было маленьких детей, а посторонние не имели, по всей вероятности, доступа в лабораторию, этот ключ не имел никакого значения. Яд мог взять отсюда сам Рудзинский. Впрочем, его мог взять оттуда любой, кто знал о его существовании.

Зентек закрыл глаза. Хотя у него еще не было никаких доказательств, кроме очень туманного предположения, он уже знал, что видит только поверхностное. Это была видимость… А какой была правда? Кто еще был актером, участвующим в этом драме?

В комнате наверху ждали разговора с ним две женщины: жена умершего и ее сестра. Они могли знать все, могли и ничего не знать…

Он потряс головой и распрямился. В комнате над ним кто-то медленно прошел с одного места на другое. Звук шагов был похож на удары маленьким молоточком. Дамские туфельки на шпильках.

– У меня здесь телеграмма, – вполголоса сказал он и полез в карман, где лежала сложенная бумага. – Наверное, надо будет начать с этого. Впрочем, посмотрим.

Он взглянул еще раз на череп в цилиндре и вышел, тихо закрыв за собой дверь.