Текст книги "Жрец Хаоса. Книга ХV (СИ)"

Автор книги: М. Борзых

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Она перевела дыхание, и в её глазах блеснула решимость.

– Если же настанет час, когда ты пожелаешь свободы или сердце твоё охладеет, клянусь отпустить тебя, не держа зла и не чиня козней за твоей спиной. В этом клянусь силой полной Луны, энергией Серебра, текущей в моей крови, и всем, что составляет суть моей души!

Эсрай также полоснула себе кинжалом ладошку и сомкнула её с моей.

В тот же миг мир вокруг нас взорвался светом, на глазах преобразовавшимся в сферу. Сфера сия мерцала самыми разными цветами: серебром Эсрай, розовыми оттенками магии Рассвета, Хаосом, больше напоминавшим тёмно-сизую дымку, или магией кошмаров, чёрными кляксами скользившей по поверхности. Сила вокруг нас бурлила, пытаясь отыскать энергетическое равновесие, баланс, из которого могло бы появиться нечто новое.

Каждая из магий пыталась взять верх, за пределами сферы бесновались твари из жутких кошмаров, на фоне которых химеры Хаоса уже и душками казались. А между ними смерчами мерцали серебряные элементали, не сдавая позиций.

Эсрай испуганно озиралась, я же видел перед собой только её.

«Всё-таки мне чертовски повезло с супругой», – мелькнула у меня мысль, прежде чем я осторожно обхватил ладонью её подбородок и поцеловал.

Поцелуй вышел тягучий, сладостный, за которым явно должна была последовать первая брачная ночь, но уж явно не в этом месте.

Но не зря я вспоминал про мою счастливую звезду. При мыслях о первой брачной ночи я услышал вежливое покашливание, напоминающее раскаты грома.

– Не хотелось бы прерывать вас на столь приятном моменте, потомок, – с улыбкой заговорил первопредок, высунувшись из-под могильной плиты по пояс и опустив ладонь мне на плечо, – но тебя там вёльва заждалась. Я ей, конечно, объяснил, как мог, что не следует нарушать столь значимый момент, но скоро последний луч солнца растворится в ледяных водах, и вы не сможете добраться туда, куда вам нужно. Посему с первой брачной ночью придётся повременить.

Я с сожалением оторвался от супруги и коротко кивнул, после чего вихрь Хаоса налетел на нас, словно торнадо, разъединив с Эсрай.

Глава 18

В следующий момент я осознал себя стоящим на длинном, низком драккаре, с корпусом, будто вырезанным из единого куска тёмного дерева. Нос его вздымался высоко, увенчанный искусно вырезанной головой дракона с оскаленными зубами и горящими, будто бы изнутри, глазами.

Борта корабля были украшены: вдоль них, словно зловещие обереги, висели черепа чудовищ. При всей моей фантазии я бы не определил, где они обитали при жизни: в воздухе, воде или на земле. Черепа покачивались в такт невидимому ветру, и в этом движении было что‑то жутковатое, почти живое.

Гребцов на драккаре не было, но вёсла жили своей жизнью, поднимаясь и опускаясь в такт неведомому сердцебиению корабля.

На корме стояла старушка в одеяниях из выделанных шкур. Её седые косы опускались почти до палубы корабля и колыхались, хотя ветра не было. В руках у неё был посох с птичьим черепом, а на плече приплясывал дух птицы, похожей на ворона. Та склонила голову на бок и взирала на меня глазами, светящимися потусторонним светом.

– Последним поднялся на бор-рт, – прокаркала птица с недовольством.

Старушка-жрица трижды ударила посохом по драккару, и тот на явной магической тяге, бесшумно рванул, скользя по последним лучам тонущего в стылых морских водах солнца.

Я успел обернуться себе назад, чтобы увидеть, как на фоне старинной твердыни Утгардов на краю мыса Нордкин стоит в серебряных одеяниях Эсрай и машет мне рукой. Я помахал ей в ответ, и, будто ожидая этого, нас с нею разделила полоса густого, словно молоко, тумана.

Плавание с вёльвой чем-то напомнила мне аудиенцию у Пустоты. Там я также на корабле плыл по Реке Времени в неизвестном направлении, а демоны, Гор и Войд отбивались от жаждущих моей жизненной энергии душ. Здесь же кормчий был известен, да и рулила вёльва уверенной рукой, поворачивая драккар вдоль луча солнца. Только вот густой туман создавал ощущение, что мы зависли в пустоте и не двигаемся, хотя плеск волн и сырость зимних морских вод я прекрасно чувствовал.

Между тем разглядывать черепа тварей мне быстро надоело, хоть кое-какие я и взял на заметку. Другой вопрос, что хотелось бы видеть целые скелеты для того, чтобы прикинуть вероятность создания подобных экземпляров. Одна же голова не могла дать полноценного представления о боевых свойствах химеры. Потому, осмотрев всё черепушки по второму кругу, я всё же решил задать вопрос старой скандинавской колдунье:

– А будут ещё какие-нибудь инструкции на предмет прохождения испытания?

– Р-раньше вопр-росы задавать надо было! – прокаркал ворон. – До того, как взял билет в один конец! Понабер-рут дур-раков!

– Поостерёгся бы, пернатый! – огрызнулся я. – А то не посмотрю, что ты чужой… Создам тело, всуну туда душу и… суп сварю!

– Отр-равишься! Богомер-рзкий химер-ролог! – возмутился ворон, но угроза возымела действие. Он заткнулся и придвинувшись по плечу вёльвы ближе к её шее, будто искал защиты.

Поняв, что от самого ворона советов дельных не дождусь, я подошёл ближе к вёльве, которая к тому моменту начала уж очень активно менять положение посоха в пространстве, будто используя его в качестве рулевого весла. Судя по движениям, мы должны были проходить пороги или пробираться среди рифов.

Стоило мне сделать шаг и встать практически вровень с вёльвой, как туман перед драконьей мордой драккара расступился, и я увидел картину, от которой, признаться, мне стало не по себе.

Прямо по курсу из морских вод вырастал огромный ледяной остров. Но это был не монолит – нет, он казался живым, дышащим, переливающимся в последних лучах заходящего солнца всеми оттенками синего, бирюзового и сапфирового. Из-под воды вздымались выросшие из самой пучины ледяные торосы, причудливо изогнутые, переплетённые между собой, чем-то напоминающие то ли ветви исполинского древа, то ли остов гигантского гнезда. Если прикинуть, что где-то здесь должны были обитать ледяные виверны, созданные и взращённые Исдракенами, и с которыми я уже имел возможность познакомиться, то, возможно, это и правда было гнездо. Заброшенное, мёртвое, но всё ещё хранящее отпечаток древней мощи.

Я прищурился, вглядываясь вдаль, туда, где в морозной дымке проступали очертания самого острова. И тут меня осенило: если сплетения и пересечения торосов напоминали гнездо, то сам остров своим рельефом – корону. Исполинскую, вросшую в море корону с зубцами. Зубцов этих с моей позиции я насчитал двенадцать. Одиннадцать из них были полностью покрыты ледяной коркой – мёртвые, безжизненные, погружённые в вековой сон. И лишь двенадцатый зубец, самый высокий и величественный, выглядел хоть сколько-нибудь обжитой башней: в её окнах-бойницах мерцал призрачный свет, и, кажется, даже внутри скользили тени.

Но даже не сам остров привлекал внимание в первую очередь. Вокруг кипела битва.

К острову со всех сторон стремились драккары – такие же, как наш, а то и больше: с драконьими головами на носах, с разноцветными парусами, расшитыми рунами родовых кланов. На каждом из них стояли главы скандинавских родов – ярлы, хёвдинги, конунги, – и каждый отбивался от тварей, атакующих их корабли.

Твари эти оживали из голов тех самых чудищ, что были прибиты к бортам. Я видел, как на одном драккаре череп исполинского змея задрожал, пошёл трещинами, и из него полезла ожившая тварь – полупрозрачная, сотканная из льда и костяной крошки. На другом корабле разом ожили три головы, и одинокий воин едва успевал отбиваться.

У кого-то выходило лучше, у кого-то – хуже. По левому борту я заметил седобородого ярла, чей меч сиял рунной вязью, и каждая тварь, разрубленная этим клинком, рассыпалась ледяным крошевом. Зато по правому борту один драккар медленно, но неумолимо затягивали под воду щупальца неизвестного монстра.

Я перевёл взгляд на те корабли, что уже пристали к острову и заметил странность: ни один драккар с пассажирами ещё не достиг берега. Все приставшие к острову имели на своём борту лишь вёльв – таких же, как наша, седовласых старух с посохами и говорливыми воронами на плечах. Прочие драккары, стоило им лишиться пассажиров, тут же беспрепятственно скользили к берегу.

Мы явно шли замыкающими и ещё не пересекли ту незримую границу, где твари начинали оживать.

Я прикинул собственные возможности и состояние резерва и принялся лихорадочно вспоминать всё, о чем думал, разглядывая развешенные черепа.

Потянувшись к дару химеризма и магии иллюзий, я принялся творить. А чтобы у незримой силы не было и шанса на создание мне врагов, за основу взял те самые черепа. Приходилось каждый снимать с борта и творить без оглядки и сомнений. На это не было времени. Стоило мне начать сомневаться, и интуиция перестала бы работать, ведя процесс созидания ускоренными темпами. Черепа один за одним покидали гнёзда на бортах, чтобы восстать из мёртвых и послушно ожидать приказа от своего создателя. Пришлось пересилить себя и отойти от принципа равенства и уважения в связке, ведь основой химер были вражеские черепа. Пришлось буквально сажать химер на короткие поводки, чтобы те не взбунтовались. Ни о каких свободе и самостоятельности речи не шло. Только послушание.

Когда я оживил последнюю тварь, драккар под весом моей маленькой армии просел едва ли не до такой степени, что вода плескалась через борт. Корабль заскрипел, жалуясь на непосильную ношу.

И в этот самый момент мы пересекли незримую линию, отделявшую нас от оживания чудовищ. Я почувствовал это кожей: холодок пробежал по позвоночнику, и воздух вокруг сгустился, наполнившись древней, голодной магией.

Мои химеры дрогнули, взгляд их помутился, но стоило одёрнуть поводок, как во взгляд моих творений вернулась осмысленность и даже растерянность. Но если я думал, что перехитрил чей-то замысел, то очень зря. Из воды, как когда-то на аудиенции у Махашуньяты, на наш драккар ринулись чудища: клыкастые, шипастые, с присосками и клешнями, с пастями и желеобразные, они собирались из ледяного крошева и пытались атаковать. Но в тот же миг мои химеры среагировали без приказа, движимые единственно заложенной в них программой. Они атаковали идущих на абордаж тварей, рвали их сбрасывали за борт.

Я перевёл взгляд на вёльву. На мгновение мне показалось, что она позволила себе едва заметную ухмылку. Тонкие губы дрогнули, а в выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Но вскоре ей стало некогда отвлекаться на бой. Она вела драккар так, что древний корабль стонал, пытаясь обогнуть другие увязшие в бою драккары. Один из них с седобородым ярлом, уже истекающим кровью, но всё ещё отбивающимся от наседавшей на него твари, едва не протаранил нас бортом, и старуха выругалась на древнем наречии, которого я не понимал, но смысл угадал безошибочно.

Драккар медленно проходил между торосами и ледяными иглами, приближаясь к берегу. Вода под нами бурлила от кровожадных тварей, но химеры справлялись с задачей охраны корабля, возвращая непрошенных пассажиров в родные пенаты, пусть и не всегда в комплектном состоянии.

Вёльва молчала, но её ворон то и дело поворачивал голову, взирая на меня то одним глазом, то другим. Мог бы поклясться, что в пустых глазницах, светящихся потусторонним светом, я видел предвкушающую злорадную усмешку. Эта пернатая явно дохлая сволочь явно не испытывала ко мне симпатий.

Нос драккара ткнулся в ледяной берег. Раздался скрежет, корабль содрогнулся, и на мгновение всё затихло.

Я уж было выдохнул, но затем одна часть скалы с грохотом обвалилась. Ледяной щит рухнул, подняв тучу сверкающей крошки, и за ним открылся подземный ход. Из него, как из тёмной, зияющей пасти, повалили все возможные твари.

Их были сотни и тысячи. Орда хлынула на берег, выбрав целью наш драккар, и воздух наполнился леденящим душу воем, созывавшим местных обитателей на охоту.

Вёльва наконец-то соизволила заговорить. Её голос, сухой и скрипучий, как старая кожа, прозвучал у меня над ухом:

– Здесь, князь Утгард, начинается твоё испытание. И учти: плату за твой фокус уже взяли. Теперь платить придётся кровью.

Я понял, что шутки закончились в тот самый момент, когда оказалось, что никакая из магии мне не подвластна. Я пытался призвать из собственного Ничто химер, но они не отвечали на мой зов. Попытка собрать сырую магию хаоса и запустить в движущуюся на нас лавину тварей тоже оказалась бесполезной, даже Рассвет и тот отказывался мне подчиняться.

И, словно издёвка за спиной, звучало карканье ворона:

– Ты можешь обмануть др-ругих, ты можешь обмануть себя, но нас ты не обманешь.

Тело горело, будто бы его окунули в кипяток. Я всеми силами пытался сменить ипостась хотя бы на горга, но у меня даже это не выходило. Что это за место такое, в котором ты чувствуешь себя абсолютно беспомощным младенцем?

Вёльва с абсолютным спокойствием ударила трижды посохом о палубу драккара, и я очутился по колено в ледяной воде рядом с пастью дракона, оскалившейся на носу корабля. Колдунья, выставив меня на растерзание, взирала на приближающуюся волну тварей, опираясь на резной посох. Взгляд её был скучающим, будто бы она не раз и не два уже видела подобное, и лишь ждала соизволения отплыть обратно в человеческий мир по факту смерти последнего идиота, решившего претендовать на корону императора Скандинавии.

Твою мать! Да у меня даже оружия в руках не было. Хотя нет, вру: церемониальный меч Угаровых, с тяжёлым серебряным навершием в виде оскаленной пасти горгульи, был при мне, но я отнюдь не знал, насколько хороша в нём сталь и есть ли вообще заточка. Не превратится ли он в моих руках просто в дубину, которой можно разве что огреть по голове, но абсолютно невозможно не то что нанести рану, а даже поцарапаться.

Тихий плеск за моей спиной сообщил, что с драккара выгнали не только меня, но и всю мою самодельную армию. Твари стояли, окружив меня неровным полукругом и скаля клыкастые пасти. Самое страшное, что я даже не чувствовал с ними мыслесвязи, как создатель, а потому существовала немаленькая вероятность получения от них удара в спину.

Путь в один конец, как и предупреждал ворон. Что ж, смерть в этом мире имела хотя бы одно преимущество, а именно перерождение в нём же. Поэтому хрен кто от меня дождётся, что я, задрав лапки, сдохну от первого же удара тварей. Проверив кромку меча большим пальцем левой руки и поняв, что она хотя бы наточена, что было уже счастьем, я взялся двумя руками за рукоять и приготовился встречать тварей.

Лавина неслась, поглотив под собой ледяной пляж, и когда до нас оставались считанные метры, из-за моей спины рванула тень. Я услышал удивлённый крик Гора, несущего на себе всадника, но при этом увидевшего меня на берегу у носа драккара:

– Какого хе…

Расслышать окончание фразы не вышло, ведь из-за спины навстречу волне тварей рванули химеры. Я бы удивился меньше, если бы там были только химеры, созданные на борту драккара. Но хера с два! Среди химерической армии я рассмотрел моих химер, которых так и не смог призвать из собственного Ничто. Рой во главе с королевой, игольники, властители неба, горгульи встречным катком отправились бить противника, а над всей этой какофонией парил мой Гор со всадником. Внешность ездока была один в один как у меня, но только глаза не имели звериного зрачка. У всадника были глаза серого оттенка, или как говорила бабушка: «Фамильная черта Угаровых – глаза цвета штормового моря».

Но на этом различия не заканчивались. Моя тень умудрялась на лету создавать новых тварей и при этом отстреливаться сгустками магии хаоса. Всё это делалось без каких-либо скипетров, чистая сила и воля. Обычный взмах руки имел просто невероятное воздействие, выставляя щиты, в которых увязали летающие твари, создавая всплески хаоса, оставляющие после себя лишь месиво из костей и тканей. И после смерти каждой химеры она поднималась вновь, превращаясь в тварь кошмаров. Сотканная из тьмы и серебристых сполохов, она вновь вставала в строй и продолжала борьбу.

Но тварей было слишком много. Всё это я замечал отстранённо, размахивая мечом направо и налево. Единственной моей защитой стал нос драккара, прикрывающий меня слева и выступающий подобием щита.

Удивительно, но, оказавшись на родной земле и напитавшись от источника Хаоса Угаровых, осколок души настоящего Юрия Угарова набрался силы и сейчас выступил моим защитником там, где я оказался абсолютно бессильным.

Периодически он умудрялся пролетать надо мной и отстреливать особо опасных тварей, с которыми я ни габаритами, ни оасностью никак не смог бы посоперничать. Но постоянно прикрывать меня он не мог, а зев, открывшийся из глубин острова, всё так же исправно продолжал выпускать самых разных тварей.

Честно говоря, мне казалось, будто я вновь, как наяву, увидел бестиарий, выгравированный на камине в башне Нифельхов, расположенной в Кремле и закрытой для доступа Пожарским. А ещё отчасти эти тварюшки напоминали тех, которые атаковали столицу во время последней битвы с Таджем. Чем дольше я рубился, тем сильнее во мне крепло ощущение, что на испытание мы припёрлись в гнездо тварей Таджа, а не в последний оплот человечества, которым его пытались представить в Саге долгой ночи.

Выходило, что этот оплот давным-давно зачистили твари и также прекрасно там разместились, с радостью ожидая тех, кто придёт и покормит их собственной кровью и силой.

Твари не заканчивались, тело наливалось усталостью, но я продолжал орудовать мечом, словно в мясорубке, стараясь всё так же держаться возле носа драккара. Дракон же, вырезанный на форштевне, с оскаленной усмешкой взирал на мои попытки не сдохнуть в горячке боя. Мне даже показалось, что он следит за мной своим деревянным глазом, вращая вертикальным зрачком.

Если бы на носу висел череп дракона, я бы сильно поостерёгся, но, к счастью, это была всего лишь деревянная резьба. Чего только не примерещится!

Я прекрасно уловил момент, когда химеры Угаровых умерли, но, став эфемерным кошмарным войском, даже после смерти сомкнули ряды.

– Овеществи их! Создай тела! Ты же видел, мы умеем это! Ты можешь дать им вторую жизнь! – прокричал я Юрию, но тот лишь отрицательно мотнул головой.

А сквозь армию кошмаров твари проходили, как горячий нож сквозь масло. Против людей кошмарное войско вполне могло бы выстоять, заставив тех обратиться в бегство, но не против этих порождений бездны, которым неведомо было чувство страха. А на овеществление у Юрия то ли не хватило уже резерва, то ли он попросту не знал, как это делается: души собрать ещё мог, а дать им новые тела – нет. И второй раз видя, как ко мне приближается очередная волна, я только покачал головой:

– Спасибо, за отсрочку! Но встречи один на один не избежать.

Как же я был не прав!

Глава 19

Я почувствовал резкую боль под коленной чашечкой, едва не рухнув от неё, избежав падения лишь упором меча в ледяное крошево, превратившееся старанием алой горячей крови тварей в жижу. Нога подкосилась, мышцы свело судорогой, но я устоял, стиснув зубы до хруста.

Из меня вышел Горг, но не на энергетической нити, как это обычно случалось, а полностью. Он вырвался из моего тела с плотью и кровью – я ощутил это физически, словно часть меня самого отделилась и обрела самостоятельное бытие.

Он задрал голову и издал звук, средний между рыком и воем, и, словно в ответ на его призыв, рядом с ним вставали такие же горги, как и он: избитые, покрытые шрамами, с огромными клыками, с мощными лапами и когтями. Они возникали из ниоткуда – прямо из морозного воздуха, из ледяной крошки, из самой сути этого проклятого места. Они выстроились передо мной клином и этим же клином врезались внутрь идущей на них волны тварей. Действовали они даже кровавей, чем химеры Угаровых, кромсая насмерть с поразительной результативностью, отрывая головы и не обращая внимания на мелкие раны от лап. Каждый удар их когтей достигал цели, каждое движение было выверено поколениями выживания в условиях, где слабые не доживали до первого боя.

Я такой кровавой резни не помню даже после действий Роя. А ещё казалось, будто с каждой убитой тварью, впитанной их естеством, горги увеличивались в размерах. Их мышцы набухали, костяные гребни на головах росли, и с каждым новым противником, разорванным в клочья, они становились всё более грозными.

Казалось. Главным словом здесь было «казалось».

Едва забрезжила надежда выжить, кто-то радостно прибавил нам проблем, гарантируя беспросветное будущее. Словно незримый кукловод, наблюдавший за нами с вершины ледяной башни, решил, что представление недостаточно кровавое, и подкрутил уровень сложности до максимального.

Горги, как бы ни были сильны, всё же теряли своих товарищей одного за другим. Соотношение тварей к горгам было просто чудовищным, потому итог был предрешён. Враги, приспособившись, атаковали их скопом, обездвиживали, ослепляли, лишая способности к сопротивлению, и перегрызали им глотки. Я невольно отмечал, как падает один – тот, что был чуть меньше остальных, но яростнее прочих. Как второй, с рваной раной на боку, продолжает сражаться, пока сразу три твари не набрасываются на него разом. Как третий, четвёртый, пятый… Но я связанный собственным боем ничем не мог им помочь. Так было, пока в живых не остался только мой собрат, и плюнув на все предосторожности, я рванул к нему, устроив просеку в толпе тварей и прикрывая ему спину. Церемониальный меч Угаровых, в котором я посмел сомневаться в начале, показал себя на удивление достойно. Сталь рассекала плоть с тошнотворным чавканьем, и я вертел клинком, словно занимался этим всю жизнь.

Пробившись к горгу, я поманил его обратно к носу драккара.

Магическое средоточие при этом продолжало болеть, не просто выжигая огнём нутро, а расплёскиваясь по венам жидкой болью, пронизывая до кончиков пальцев. Каждое движение отдавалось в груди новым всплеском агонии. Перед глазами плыли багровые круги. Усталость накатывала, обилие смертей и крови вызывали сплошное отупение. Кто-то очень сильно старался, чтобы мы сдались. Я чувствовал это – чужую волю, давящую на разум, нашёптывающую: «Брось меч, упади, всё равно проиграешь…»

Зёв из нутра острова же работал бесперебойно, выпустив нам навстречу очередную волну, но на сей раз летающих тварей: что-то среднее между летучими мышами и вивернами, чем-то напомнившее мне недоразвитых драконов, но более мелкого размера, с зубастыми пастями и с когтями на кончиках крыльев, которыми можно было удобно удерживать добычу и разрывать её.

Воздух наполнился пронзительным визгом и хлопаньем перепончатых крыльев. Твари пикировали сверху, норовя вцепиться в голову и плечи.

В какой-то момент застывшее у меня в груди магическое средоточие решило покинуть место жительства и, оставляя после себя лишь зияющую пустоту, пробило мою грудную клетку.

Я не успел даже вскрикнуть, только беззвучно разинул рот, чувствуя, как из меня вырывается нечто, бывшее частью меня самого. Сперва показалось, будто меня лишили сердца, не оставляя вообще никаких шансов к выживанию. Боль затопила сознание, в глазах потемнело, но слух, слух оставался мне доступен. Я слышал, как прикрывает меня справа горг, не давая тварям ко мне приблизиться, как сверху Гор вместе с Юрием Угаровым защищали меня, отборно матерясь едва ли не хором.

А ещё я расслышал нечто, чего здесь просто не могло быть.

Вой и рык тварей заглушал слитный шаг множества ног, марширующих с треском по льду, бряцающих оружием и ударами копий о щиты возвещающих о своём прибытии на поле боя. Звук этот был ритмичным и неумолимым. Так могла маршировать только регулярная армия, а не разрозненные отряды ярлов.

И поверх этой нереальной какофонии глотком свежей надежды звучал зычный голос:

– Легионы Ирликии и Каролии! Наша святая цель – защита людей от тварей Бездны! Это есть наш последний и решительный бой! Здесь мы встанем плечом к плечу и сдержим натиск, предотвращая конец мира, того, который мы знали, защищая своих близких, окропляя священной кровью клятву, данную нами и нашими предками века назад! Ни шагу назад!

Ответом голосу был лишь рёв тысяч глоток, а после они запели. В этой песне сплетались ярость, скорбь и несокрушимая решимость. Вёл партию тот самый неизвестный. Я с трудом открыл глаза, пытаясь пробиться сквозь кровавую муть и хотя бы перед смертью посмотреть, кто вышел на последний бой против тварей, используя моё магическое средоточие. Веки налились свинцом, но я заставил себя смотреть.

Признаться, лик этот был мне знаком. Уж слишком красиво было это лицо, чтобы забыть его. Черты, словно выточенные из мрамора рукой божественного скульптора, – высокие скулы, прямой нос, губы, сжатые в тонкую линию, и глаза, сияющие внутренним светом. Вероятно, так должны были изображать богов в храмах, чтобы поклоняться им стали лишь за одно их существование. И этот мужчина в белоснежных одеждах, с мечом, пылающим магией Рассвета, летал на собственных крыльях, весьма похожих на те, что были у Эсрай, но не кожистых, а вполне себе перьевых. Белоснежные, с лёгким золотистым отливом, они распахивались за его спиной на несколько метров, и каждое перо светилось изнутри.

Он выписывал вообразимые пируэты над собственными легионами, то ввинчиваясь ввысь, то штопором уходя в падение, при этом не забывая петь, и сотни, тысячи голосов вплетались в его боевой гимн, порождая магию, доселе невиданную в этом мире.

Над нами вскинулся Рассветный щит такой мощности, что твари, попросту влетая в него, сгорали, не успевая даже осыпаться пеплом на наши головы. Розовато-золотой купол, накрывший всё поле боя, сиял, как второе солнце. Внутри этого купола стало тепло, почти уютно, словно мы оказались под защитой самой зари.

Но одним лишь этим атака ледяного острова не ограничилась. Следующая волна тварей с лёгкостью превышала всех тех, кого мы видели до того. Столь эклектичных сочетаний невозможно даже представить: осьминоги с туловищем человека или обезьяны с медузьими щупальцами, тянущимися из тела. Твою мать, даже лианы ползли, щёлкая и клацая огромными пастями, не говоря уж про всевозможных змеекрылов, паукоящеров, бабочко-скорпионов, носорогов с черепашьими панцирями и прочую жуть. Казалось, будто кто-то собрал все возможные кошмары всех разумных рас и выплеснул их разом на этот несчастный ледяной берег. А из-под толщи льда прорывались слепые оскаленные пасти, прогрызая себе дорогу сквозь твердь.

А песнь легиона всё лилась. Голоса сплетались в единый гимн, и в этом гимне звучала мощь далёкого мира, отзывающегося на просьбы о помощи своих детей.

Постепенно щит истончался, но на его поверхности вспучивались небольшие бугорки, прорастая, словно кактус иглами. На одной из высочайших нот Ирликийский ангел, летающий над полем битвы, одним движением клинка поднял иглы в воздух и по дуге направил их вниз.

Защита пала, перейдя в нападение. На глазах иглы удлинились, превращались в копья. Магия Рассвета пронизывала волны несущихся на нас тварей. Первая… вторая… но в третьей волне копья увязли, не имея силы развоплотить врага.

Легионы выстроились для последней битвы. Я словно глазами Альба Ирликийского видел решимость на лицах легионеров и их желание продать собственные жизни подороже. Они знали, что идут на верную смерть и приняли это знание с достоинством. И пусть от третьей волны тварей осталась лишь треть, легион не дрогнул и продолжил свой бой, уничтожая врага и неся потери.

Я же, словно насмешку, слышал голос ворона с драккара. Пернатая тварь не затыкалась, комментируя всё происходящее:

– Сам ты никто! Слабак, пользующийся заёмной силой всех тех, кого ты поглотил! Каждый из них, несмотр-ря ни на что, защищает тебя, хотя мог бы закончить это всё, обер-рнув свой клинок вспять и попр-росту пр-рир-резав тебя, как пар-разита, живущего на чужой силе, чужой магии и чужих душах. Ты твар-рь! Ты существо, котор-рому нет места в этом мир-ре. Чужак! Сам по себе ты никто и ничто, чтобы ты там о себе ни думал. И ты увидишь, как все те, кого ты поглотил, сдохнут под клыками, когтями и ядом твар-рей. И лишь после этого сдохнешь ты. Мало возомнить о себе невесть что, нужно хотя бы что-то собой пр-редставлять!

Ворон картавил, растягивал слова, и в его голосе звучало неприкрытое, почти сладострастное злорадство. Он упивался моей беспомощностью.

Последние слова я уже не слышал, ведь в груди разливалась боль, затапливая сознание, вытесняя всё то наносное, что я приобрёл за время проживания в этом мире. Титулы, должности, интриги, союзы – всё это смывалось прочь, как грязь под напором воды. Но ведь было же что-то ещё. Я же был кем-то, прежде чем сюда попасть. И думаю, что не абы кем, а кем-то, кого любили и обучали, кто сам по себе был ещё той боевой единицей, способной в одиночку переломить ход сражения. Кем-то, чьё имя произносили с уважением или со страхом. Юрданом Эсфесом.

И что же я теперь, лишившись местных сил, буду смотреть, как убивают моих соратников? Тех, кто помогал мне, несмотря ни на что, поддерживал и вышел на мою защиту даже сейчас, зная, что, покинув моё тело, они погибнут?

– Тварь ты пернатая… – прохрипел я, чувствуя, как ломается каждая кость в моём теле. Хруст стоял такой, словно меня пропускали через гигантскую мельницу. – Запомни… суп!

Зияющая дыра в груди зарастала, вытягивая из тела и души необходимые ей ресурсы. Моя собственная кровь потянулась к эманации моей души и принялась создавать нечто иное, выцеживая по крупинке, по песчинке, по осколку и собирая воедино нечто своё, то, что всегда у меня было, то, от чего меня отгородили амнезией, то, чего мне не давали вспомнить. И каждая крупица этого нового-старого отзывалась в душе правильным, родным звучанием. Сосредоточившись на пульсирующем нечто у себя в груди, я отрешился от боли, отрешился от всего, оставив в душе лишь единую жажду – защитить тех, кто мне дорог.

Сознание померкло, а в следующий миг зрение стало кристально чётким и ясным. Я видел всё – каждую снежинку, кружащуюся в воздухе, каждую каплю крови, застывающую на ледяной корке, каждую трещину на доспехах легионеров. Я видел каждую деталь огромной панорамы боя. Я видел, как твари пытаются повалить наземь, облепляя Гора с Юрием Угаровым. Я видел, как Альб Ирликийский спешит ему на помощь, помогая Юрию выбраться из окружения.

Я видел, как легионы сплачивают свои ряды, утаскивая раненых и мёртвых за свои спины и прикрывая место у кормы драккара, где совсем недавно стоял я и вусмерть израненный горг. Мой горг ещё дышал. Я чувствовал биение его сердца, одного на двоих со мной. А может на троих с Юрием? Или на четверых ещё и с Альбом?

– Ох, как же вы ошиблись, – с кристально чёткой яростью прохрипел я, от чего тут же над полем боя всё затихло. Внутренний огонь, веретеном раскручивающийся в моём новоявленном магическом средоточии, требовал выхода силы наружу. – Вы даже не представляете, кого вы призвали в этот мир!