Текст книги "Приключения французского разведчика в годы первой мировой войны"

Автор книги: Люсьен Лаказ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Когда дверь открылась, я увидел с моего места, что доктор сидит за столом, и несколько раз наши взгляды пересеклись. Наконец, он вышел из-за стола и уселся недалеко от меня с еще двумя медиками.

– Ах, как мне хотелось бы сыграть партию в бильярд сегодня вечером, – сказал он, выпив чашку кофе.

– Знаете, мы оба не играем в бильярд, – ответил один из двух его компаньонов, в котором я немедленно узнал соотечественника, ведь наш злополучный эльзасский акцент ни с чем не спутаешь, на каком бы языке эльзасец не говорил.

– Спросите этого господина, может быть, он умеет играть.

Я поднялся и сказал со всей напускной чопорностью: – Я с радостью приму участие в игре. Позвольте представиться: фабрикант часов Х. из Б. в Швейцарии.

– Доктор Х. из Мюлуза, – ответил мой старый однокашник. Это был не первый раз, когда мы с ним сражались за бильярдным столом, но в тот вечер мы играли так долго, как никогда раньше, дожидаясь, пока два других врача не уйдут спать, закончив свою карточную игру.

Лишь потом мы начали разговаривать уже более спокойно, время от времени играя карамболем. Я объяснил ему причину и цель моего приезда и увидел, что черты его лица преобразились.

Он пришел в настоящий восторг от идеи оказывать нам услуги, но самую большую трудность, по его словам, представляет собой связь. Он будет писать письма в Швейцарию, как и другие солдаты из Зундгау, на адрес Биркмайера из Даннмари и подписывать письма именем Адольф. Но он и знать ничего не хочет о ваших симпатических чернилах.

– К черту все эти формулы, – сказал он мне, – вы должны знать, что в химии немцев никто не переплюнет. Уже расстреляли тех, кто во Франкфурте работал на англичан, а они ведь были уверены, что их невидимые чернила великолепны.

– На следующее утро, – продолжал Гроссман рассказ о своих приключениях, – ничто меня больше не удерживало в этой окаянной стране. Я приехал на границу вчера в полдень. Но и на этом мои беды еще не закончились. Насколько легко я проскользнул границу при въезде, настолько же тяжело пришлось мне при выезде.

– Как, уже! – сказал мне пограничный комиссар, – вот так деловая поездка! Как вы успели так быстро провернуть все дела?

Потом он долго проверял мой паспорт: обложку, бумагу, подписи, печати. Он внимательно читал описание примет, что, несмотря на мою нервозность, заставило меня улыбнуться, потому что слово «среднего роста» ну никак ко мне не подходило.

– Ладно, – сказал он, все изучив, – все было бы в порядке, если бы вы вернулись на восемь или десять часов позже.

– Я понял, что у меня больше не осталось дел, – ответил я ему, – для чего мне нужно было оставаться и напрасно тратить деньги?

– Какие фирмы вы посещали?

Он сделал отметки.

– Хорошо, мы проверим. Но сейчас вам придется пройти одну маленькую формальность, неприятную, но абсолютно необходимую.

Он позвонил.

– Обыщите его, – приказал он, – und gruendlich[13]13
  и основательно (нем.).


[Закрыть].

Обыск продлился больше часа. По мере того, как я раздевался, моя одежда и белье отправлялись в соседний кабинет, там распарывали подкладку и поспешно зашивали ее снова, моя жена потом все это заметила.

Что касается меня самого, то когда я остался, в чем мать родила, один тип, при помощи унтер-офицера и санитара, подверг меня с головы до ног многочисленным манипуляциям, не пропустив ни одной части моего тела, причем как раз в меру – он не вырвал в моем рту единственную золотую коронку. Все это время он самодовольно и угодливо объяснял мне смысл и цель всего, что он делал. Он не прекращал поучать с надменной и в то же время раболепной вкрадчивостью, характерной для пруссаков, смешанных со славянами. И пока он говорил, убеждая меня в своих добрых намерениях, у меня сложилось впечатление, что он протягивает мне руку помощи, что если у меня есть какая-то спрятанная вещь, то есть возможность договориться с ним за некоторое вознаграждение. Каждый раз, когда его помощник исчезал, он заглядывал мне прямо в лицо, его глаза улыбались и, похоже, что он чего-то от меня ждал.

Хотя мне и на самом деле нечего было прятать, тем не менее, опасность оставалась. За это время тот же комиссар принялся без промедления звонить по телефону клиентам, которых я ему назвал. Стоило лишь коммерсантам заявить ему, что я представлялся им братом Жюля Х., при том, что в моем паспорте я значился именно как сам Жюль Х., фабрикант часов, произошла бы катастрофа.

Это был самый слабый пункт моей «легенды». Странная вещь, вместо того, чтобы храбро смотреть в будущее, как солдат смотрит в лицо смерти, мною, в конце концов, овладело умонастроение пойманного уголовника с нечистой совестью, удесятеренной страхом, вызванным опасностью. Это было ощущение из самых неприятных. Дух шпиона подвергается куда более жестокому испытанию, чем дух солдата. Ведь солдат переживает вражеские атаки и бомбардировки не в одиночку, его поддерживают его товарищи, а в отряде соперничество, самолюбие и возбуждение играют большую роль. А шпион один во враждебном мире, окруженный неизвестными опасностями, которые, все равно, существуют ли они в реальности или только в его воображении, в равной мере губительны для его нервов.

В конце концов, я снова предстал перед комиссаром. Он занимался своим делом с добросовестностью патриота, выполнявшего свой долг, и с упорством чиновника, надеявшегося раскрыть «интересное дело», но вовсе не был злым человеком.

Он несколько деланно улыбнулся:

– Ваши заявления были проверены и с точностью подтвердились. Прошу прощения за задержку. Это неудобства, с которыми приходится сталкиваться путешественнику, особенно у нас. Ведь мы стали жертвами несправедливой и предательской агрессии со стороны враждебного мира, и нам приходится защищаться от шпионов, которые нахлынули на нас со стороны Швейцарии.

Тем временем он протянул мне свою ладонь, и я могу сказать, что это был редкий случай, когда я пожал руку немцу с большим удовольствием.

Теперь, когда все это закончилось, это впечатление уже немного ослабло, но я могу вас уверить, что вы подарили мне несколько ужасных дней, и я не хотел бы снова взяться за такое дело.

Глава 8. Удивительная проделка доктора Х.

С осени 1915 года корреспонденция из Германии постепенно становилась все малочисленней и неинтересней, пока к концу января 1916 года ее поток совсем не остановился. Не проходило ничего, однако, любопытно, что семьи всегда знали на каком фронте, в каком корпусе служат их солдаты.

Это было непонятно; материнская любовь позволяла семьям всегда быть в курсе дела, знать намного больше, чем я, несмотря на все мои досье и карточки. Но как? Пошел ли обходной путь через Швейцарию неизвестным мне маршрутом? Я отправился по следу всех тех, кто мог бы знать о новом состоянии дел: наших швейцарских корреспондентов, Витторио, распределителей писем в каждой сельской общине. Тщетно! Может быть, когда мы сами открывали тайну, началась битва за Верден, которая круто изменила мирный ход моей жизни.

Могу ли я сказать, что мы это предвидели? Нет! Я отдавал себе отчет, что теперь мы хватались за пустоту, полное отсутствие новостей, эта остановка в поступлении ежедневной почты угнетали меня в высшей степени. Я жил и в буквальном, и в переносном смысле в noche oscura[14]14
  «темной ночи» (исп.). («Черная ночь» – выражение, изобретенное испанцем Святым Хуаном де ла Крузом для описания тоскливого морального состояния и черствости сердца.)


[Закрыть] испанского мистика.

Доктор Х. упорно молчал. У меня больше не было никакого способа, чтобы связаться с ним без риска его компрометации. Но оказалось, что именно ему довелось в те дни разорвать занавес, опущенный немцами перед их февральским наступлением 1916 года.

Одним прекрасным утром в мое бюро примчался Витторио.

– Скорее, скорее, вас вызывают на границу, это очень срочно!

Я понесся туда сломя голову. Все было предусмотрено для такого случая: от доктора ко мне через мэра Ц., владельца кафе на границе и Каваньетто – такая система связи должна была функционировать без сучка и задоринки.

Вперед! Мэр Ц. на своей маленькой машине «Матис» проехал двадцать пять километров, которые отделяли нас от Делемона и благоразумно остановился там на площади перед кафе.

– Знаете, господин Рамюзо еще не приехал, сказал невозмутимо мэр. – Однако я немедленно позвонил. Если он уехал сразу же, то не опоздает, его машина едет в два раза быстрее моей. Подождите в машине, я пойду выпью кружку пива.

Четверть часа, двадцать минут прошло, и вот как смерч, разбрызгивая воду и грязь из под колес направо и налево, появился мощный «Панар» нашего друга Рамюзо, промышленника из Невшателя: пятьдесят надежных лошадиных сил на службе Франции! Автомобиль глотал километр за километром под проливным дождем, крупные капли разбивались о ветровое стекло и мешали смотреть на дорогу.

Наконец, после ста пятидесяти километров безумной гонки, мы в Цюрихе, Банхофштрассе, набережная Лиммата. Вот и жилище Гроссмана.

Меня взяли под руку, подводя к входу. Излучая радость, с триумфальным блеском в глазах, Гроссман подтолкнул меня в салон.

– Тут вас ждет сюрприз, – сказал он мне.

Да, действительно сюрприз! Доктор Х. собственной персоной!

– Как, вы?!

– Да, именно я. Ах, как хорошо, что вы так быстро приехали. Мне нужно уехать сегодня вечером – если я уеду!

Я не знал, что ему сказать, с чего начать, но он сам официальным тоном произнес:

– А теперь внимание! Если я сюда приехал сам, то вы хорошо понимаете, что не ради удовольствия.

И вытащив из кармана штабную карту, разложил ее на столе, выровнял складки ладонями, разглаживая с почти ласковым жестом, значения которого я не знал.

– Как, вы вывезли с собой такую карту?! Вы осмелились? Но…

– Да, да, – ответил он просто. – Но не волнуйтесь из-за этого. Вот сектор, куда меня назначили на батарею 210-милимметровок – Верден. Вот тут скоро будет жарко – я не знаю точно, когда, но это, несомненно, случится. Я отметил тут те позиции тяжелой артиллерии, которые обнаружил. Это не абсолютно все, но и этого достаточно. Мир еще не видел такой чудовищной концентрации артиллерии. Это будет ужасно, сокрушительно, ошеломляюще. И все это готовится в течение уже нескольких месяцев, причем – в абсолютной тайне! Когда я прибыл туда, то не поверил своим глазам! Я больше не мог спать. Написать письмо? Я знаю, что цензура никаких писем не пропускает. А войска прибывают постоянно, с Севера, из Шампани, где их сменяют дивизии с русского фронта, которые сами, после того, как они были обнаружены вами, потихоньку проскользнули по направлению к Вердену. Много участков тут удивительно строго охраняются, что и привело меня к мысли, что следует поторопиться.

И продолжая свои объяснения, он все время возвращался к одному и тому же моменту: – Внимание! Артиллерийские офицеры заявляли, что это будет ужасно, что ничто не сможет им противостоять, Верден падет, фронт будет прорван и Париж окажется под угрозой еще до того, как к нему успеют подойти подкрепления.

Затем он рассказал нам, как ему удалось проехать:

– Я изготовил сам разрешение для посещения Мюлуза. Однажды у себя, я принялся за местных буржуа и нашел некоего человека по имени Жером О., который работает на вас, да, на отдел в M…куре.

Мы с Гроссманом переглянулись: мы не знали никакого Жерома:

– Возможно, он работает на доктора Бюшэ или непосредственно на капитана; есть такие агенты, которые соглашаются работать только при таком условии.

– Итак, Жером должен быть оттуда! – воскликнул доктор X. – Ах, тот еще верблюд! Я застал его врасплох в постели!..

– Но как вы узнали, что он…?

– Как? Прежде всего, мои родители с ним были знакомы. Бывает и так: десятки людей с ними знакомы, но никто не видит, не слышит и не знает ничего, кто чем занимается. И это действительно самое большое чудо этой войны! Короче, этот чертов Жером говорит: – Я вас не знаю, я не знаю, что вы от меня хотите. – Но я хочу, чтобы вы незамедлительно связались с Базелем, предупредили французов о том, что готовится, – ответил ему я.

– Французов? Да вы сумасшедший, господин, я сейчас пойду в полицию, и вас арестуют!

– Ой, ты точно от этого воздержишься, потому что тогда и я смогу им кое-что рассказать о тебе. Итак, не будем валять дурака. Все знают, что вы действительно снабжаете немцев мясными консервами, но я знаю, что эти перевозки используются, чтобы маскировать совсем другое движение. Но поймите, мне нужно найти кого-то очень хорошего, очень смелого. Видите эту карту! Что бы вы дали за это?

Но он боялся, несчастный, боялся меня, боялся ловушки.

– Ну, тем хуже, я пойду сам. Дайте мне, по крайней мере, адрес вашего доверенного лица в Сен-Луи. Помогите мне, черт побери! Пропустите меня в Швейцарию! Но он, упрямо повторял: – Я не знаю ничего, я ничего не делаю; вы ошибаетесь!

Нет, никогда я не пытался так давить на человека!

– Я собираюсь рисковать своей шкурой, из-за вас.

Он подумал:

– Покажите вашу карту!

– Держите, вот! Каждый круг представляет батарею тяжелой артиллерии, мощных пушек, и двойные круги это склады боеприпасов!

Он ошеломленно взглянул на меня: – И вы хотели бы, чтобы я унес эту карту в Швейцарию! Но вы не сумасшедший, нет!

Затем он еще подумал и, наконец, сказал:

– Это настолько необычно, что я спрашиваю себя, насколько вы откровенны.

– Ах, наконец!

Я почувствовал, что Жером колеблется. Затем он воскликнул: – Нет и нет; я отказываюсь браться за это! Но если вы поедете в Сен-Луи, обратитесь от меня к…, нет, не записывайте ничего! К Жоржу Кислингу, пригород Базеля, 221. Скажете ему, что собираетесь заняться поставкой партии консервов, и вам нужно ввести ее в Базель без ведома швейцарских таможенников. Он вас пропустит, возможно, но я ничего не гарантирую.

– Действительно, я прошел благодаря Кислингу как по маслу; немецкие таможенники швейцарские таможенники, жандармы, пограничники, весь мир закрыл глаза на эти поставки продовольствия. Но скажу вам, что мое сердце замерло под моей штабной картой, вы меня понимаете!

– Ах, да, – воскликнул понимающим тоном Гроссман, без сомнения подумав о своей поездке в Германию.

– Было условлено, – продолжил доктор, – что этот Кислинг заберет меня в этот вечер в той точке, где мы вышли. Если бы меня схватили, я никак не смог бы объяснить, что я тут делаю.

Затем, встав, он прошел несколько шагов по комнате и встал перед нами:

– Но я вам заявляю искренне, господа, что эта поездка с этой картой в моем кармане, она меня опустошила: у меня больше не хватит отваги, Я хочу поступить во французскую армию.

Я подпрыгнул:

– Это невозможно! Невозможно!

– Как, невозможно! Разве у Бюшэ нет нашивок военного врача? А почему не у меня?

– Не обращайте внимания на Бюшэ! Вы можете принести намного больше пользы; вы можете вернуться в Германию, вы должны вернуться туда.

– Браво, браво! Легко сказать. Suave mari magno![15]15
  «Хорошо, стоя на берегу, наблюдать за бурным морем!» (лат.)


[Закрыть]

– Посмотрим, доктор, – настаивал Гроссман, – что бы вы делали во Франции? Лечить раненых, не смешите меня! Врачей достаточно. Вы лечили бы тысячи, вы спасли бы сотни, но что это было бы в сравнении со службой, которую вы нам только что сослужили?

И я:

– Речь не идет о нас, не о наших предпочтениях; речь идет о Франции, доктор. У вас есть возможность ей послужить. В следующий раз Жером будет предупрежден, я вам это обещаю, и он будет действовать беспрекословно. Он доказал вам свою осмотрительность, она огромная. И потом – подумайте о ваших близких!

Поколебавшись под нашими постоянными атаками, доктор уступил.

– Ладно, не будем об этом больше говорить. Меня раздражает, что в ту точку в Базеле, где меня будет ожидать мой человек, нужно будет пришлепать ночью.

– В этом я вам помогу, – сказал я и попросил у Гроссмана разрешения позвонить в отель «Баур на Озере».

– Это вы, господин Рамюзо? Узнаете мой голос?

– Да, да, продолжайте.

– Вас не затруднило бы выехать сегодня вечером в восемь часов?

Я услышал его ворчание на другом конце провода.

– Хоть раз немного развлекусь! Наконец, служба, служба! Я заберу вас в восемь часов вечера.

После превосходного ужина у Гроссмана, доктор X., не ожидая нас, отправился на вокзал.

– Все в порядке, «хвоста» за ним нет, – сказал Гроссман, оглядев улицу.

Большой «Панар» вскоре остановился перед домом, чтобы тотчас же снова двинуться в путь, так как я поджидал его прямо за дверью. Он медленно еще раз проехал Банхофштрассе, чтобы забрать доктора и мы уехали в Базель; эти девяносто километров по прямой для Рамюзо были детской игрой; мы приблизились насколько возможно к швейцарской границе, чтобы до минимума сократить путь, который доктору пришлось пройти пешком. И когда стоя вдвоем на дороге, под мелким дождем, мы пожали друг другу руку, мы все же очень волновались, стараясь не показывать вида.

– Самое главное, предупредите вашего Жерома, – такими были последними слова X., – это намного облегчит мою работу.

И он исчез в ночи.

Еще не наступила полночь, когда я уже звонил капитану…

Как поступили в дальнейшем с информацией доктора X., этого я не знаю. Капитан, однажды, когда я задал ему вопрос, внушил мне, что мое любопытство неуместно. Ожидали удар, очевидно, в другом месте. Капитан совсем не любил говорить об этих вещах: – Займитесь тем, что происходит у противника, это все, о чем я вас прошу, – часто говорил он.

Дней через десять после этого памятного рейса, немцы вдруг проснулись на всем фронте Вогез и Эльзаса. Я еще спал, когда меня разбудил очень близкий взрыв, за которым последовал зловещий треск.

Мой брат открыл дверь:

– Это там, они начинают обстрел и на этот раз серьезный.

Я спешно оделся. Наши 150-мм длинноствольные и другие батареи, о существовании которых в соседних лесах я не знал, вели со своей стороны огонь с красивым грохотом.

Солдаты территориальных войск в тревоге бегали туда-сюда, как куры, на которых напала охотничья собака; одни занимали позиции в траншеях, другие, особенно из тыловых служб, исчезали в погребках, и вскоре на улицах никого не было видно.

Жаль, что капитана Пиктона тут уже не было! – думал я, раскладывая по ящикам мои карточки и мои досье.

К девяти часам мой брат еще приехал на границу, чтобы забрать там несколько неинтересных писем, первых в этом месяце. Он возвратился в момент, пожалуй, самый рискованный: он спокойно шел посреди улицы, не прячась у стен, не укрываясь и увидев его, идущего так же, как он пришел бы в любой другой день, я сказал себе с некоторым удовлетворением:

– Вот! Мы все же из хорошего рода.

Вскоре крупный снаряд взорвался в тридцати метрах от нашего домика, и я подумал, что нужно позвонить в М…кур.

– Ну, – сказал капитан, – у вас тоже становится жарко?

– Да, это действительно уже началось. В тот же момент оглушающий взрыв расшатал всю нашу хибарку…

– Вот, вы услышали, господин капитан? Этот упал рядом!

– Действительно, никаких глупостей, да! Не забудьте про архивы!

– Все упаковано, готово к отправке или к сожжению, смотря по обстоятельствам.

– Я не думаю, чтобы это была серьезная опасность; скорее всего, это просто крупная демонстрация. Доктор X. был прав. Я, вероятно, пошлю к вам машину во второй половине дня, вы загрузите туда все ваши документы и возвращайтесь сюда.

– О, господин капитан! Мне показалось бы, что я убегаю от первой опасности!

– Все в порядке, у меня нет времени, вы получите приказы.

Это был мой последний телефонный разговор в С…бахе: только я потянулся, чтобы повесить трубку, как мне ударило по пальцам, а на другой стороне стены открылась земля, взметнулись вверх черные облака и серая пыль со строительным мусором, кусками штукатурки и кусками металла.

Я послал моего брата завтракать, а сам ожидал его, наблюдая. Но он скоро вернулся, сказав мне, что внутренняя часть гостиницы опустошена, что жители деревни загрузили на свои тележки все, чем они дорожили более всего, и что исход уже начался бы, если бы огонь врага это позволил. Я в свою очередь тоже вышел. Впрочем, находиться на улице было не более опасно, чем в четырех стенах, ведь взрыв мог полностью разрушить их за пару минут. Печальное зрелище! Менее чем за пять часов веселая и процветающая деревня превратилась в груду дымящихся развалин.

Между тем интенсивность бомбардировки уменьшилась, и люди суетились уже со странным спокойствием. Все происходило как в кошмаре или в нереальном мире.

– Ну, стало быть, придется покинуть С…бах, – сказал я старому, крепкому и жилистому крестьянину, спорившему со своей женой, которая упорно настаивала на погрузке на телегу самых разных громоздких и странных предметов.

– Это Божья воля, – вздохнул он, – придется с этим смириться. Лишь бы только он оставил жизнь молодым. Мы старики, мы можем уехать.

Ах! Как хорошо я ее знал, эту мольбу «лишь бы только», я слышал ее сотни раз и еще чаще читал во всех письмах этих бедных людей.

– Лишь бы только мы смогли обрабатывать наши поля и сеять наше зерно! – говорили они вначале.

Затем:

– Лишь бы только мы сохранили наших животных!..

Позже:

– Лишь бы только не разрушили наш дом!..

Еще позже:

– Лишь бы только мы остались живы! Прочее, тем хуже, тем хуже! Кто-то оплатит ущерб.

И теперь это была самая последняя мольба:

– Господи, пусть наши дети останутся живы!

К пяти часам прибыл Бертон с письменными приказами.

«Переводчик-стажер Ронсер должен этим вечером прибыть в М…кур и позаботиться об эвакуации всех архивов своей службы. Капрал Р… (мой брат) останется в С…бахе до нового приказа, чтобы обеспечивать деятельность службу на границы».

– Не волнуйся из-за этого, – сказал я ему, – я попрошу капитана отозвать и тебя.

– Ах, нет, не нужно! – ответил он обиженно. – Впрочем, ты хорошо видишь, что это закончилось. Я собираюсь теперь заняться населением, его ведь нужно ночью эвакуировать. Командир будет доволен, что один из нас остался.

– В отделе сейчас не до того, – сообщил мне доверительно Бертон. – Капитан ужасно раздражителен, и офицеры хватаются за головы!..

Действительно немецкое наступление началось в Вердене и, капитан лучше, чем кто-либо другой, знал, какая потрясающая партия начала разыгрываться. Испытывал ли он некоторое удовлетворение, из-за того, что мог воскликнуть, мол, я это предвидел? Однако я не заметил ничего на его лице, измученном усталостью и тревогой. В этот час нам было не до маленьких проявлений личного тщеславия, и со всех сторон, из штабов дивизий и армии его забрасывали вопросами, на которые никто не мог ответить.

Затем работа возобновилась, возвратилась уверенность и, несмотря на массовые жертвы, жизнь, которая сильнее смерти, вновь пошла своим путем.

С…бах был полностью эвакуирован, мой брат присоединился ко мне в M…куре; мы нашли для жилья оставленную квартиру, что позволило нам организовать общий стол с Риттером и другими. Жизнь была терпимой, но мне не хватало определенности; я чувствовал себя лишним, меня бросали на всякие непредвиденные работы, подменяя кого угодно. Эти функции «мальчика на все случаи жизни» оставили в моей душе тусклые воспоминания и мало приятного; я не один раз получал выговоры и редко похвалы.

Ради справедливости должен заметить, что, если у меня в это время были приступы уныния и плохого настроения, к которым меня предрасполагал мой довольно раздражительный темперамент, это было не только из-за столь же мелочных личных причин, но и потому, что я очень хорошо понимал свою бесполезность. Мне, впрочем, всегда было по душе жить с некоторым риском, не потому, что я был особенно отважным или даже смелым. Как и Генрих IV, хотя и в ином виде, я поддавался страху, но старался всегда реагировать, победить в себе животный страх, и это мне, в общем, удавалось. Самое трудное мужество, без сомнения, мужество в одиночку. Я помню, что вечером к одиннадцати часам, когда я уходил из нашего бюро домой, мощные взрывы неожиданно потрясли городок. Похоже было, что враг впервые ударил из 180-милимметровок, один дом был разрушен сверху донизу, поднят вверх и распался как карточный домик. Снаряд пронзил его насквозь и взорвался в погребке. Выйдя на лестничную площадку моей квартиры, я заметил, что у меня перехватило дыхание.

– Ты, малыш, – сказал я себе тогда, – ты испугался, ты убежал без оглядки. Теперь ты в порядке и должен, не спеша, вернуться в бюро, со спокойным дыханием.

И я выскользнул в темную ночь. Два или три снаряда еще упали, но когда я вернулся, мое сердце уже билось как обычно. Возможно, это был единственный раз в моей жизни, когда я был действительно смел. Но еще больше, чем жить с риском, мне нравилось идти неизбитыми путями. Да и что может быть более иссушающим, будничным и доводящим до отчаяния, чем ежедневный разбор списков немецких потерь, которые регулярно до нас доходили.

Для этой чисто бюрократической деятельности у меня был один эльзасец, который был намного моложе меня и, пойдя в армию добровольцем в 1914 году, уже получил нашивку младшего лейтенанта.

– Да что тут хитрого, – говорил порой один или другой, потому что и среди нас были завистники, – что тут хитрого: чем ближе к солнцу, тем теплее греться в его лучах.

Поговаривали, что Карель, как личный секретарь большого начальника, воспользовался этими милостями. Они забывали, что чтобы привлечь внимание столь же беспристрастного человека, как капитан, были нужны особенные качества. Реалист до глубины души, абстрагирующийся от любых личных чувств, наш шеф признавал только один критерий: результат работы, и поэтому я всегда считал его в высшей степени справедливым человеком.

Итак, у Кареля было основное качество: его присутствие в бюро почти избавляло нас от поисков каких-либо данных, так как он был наделен феноменальной памятью и знал немецкую армию лучше чем кто-либо. Он все знал о каждом полке, не только в какой корпус и в какую дивизию он входит, но и понесенные полком потери, самую последнюю численность личного состава, место дислокации, и имена всех командиров, которые командовали этим полком с 1 августа 1914 года. Он знал боевые порядки и боевые расписания всех фронтов со всеми последовательными перемещениями всех частей. Для него не было тайн в вопросах вооружения, оснащения, снабжения, так как все то, что он прочитал и услышал хотя бы раз, врезалось ему в память и раскладывалось по полочкам в его голове. И при первом обращении из него прямо фонтаном били знания.

В те же дни я познакомился с другим эльзасцем, с которым впоследствии мне приходилось встречаться не раз. Мобилизованный со своим собственным автомобилем в августе 1914 года, он стал штабным водителем генерала, командовавшего Н-ской немецкой бригадой. Однажды утром во время боя в Вогезах, он высадил своего генерала внизу гонного выступа, на который тот хотел взобраться пешком, по которому тот здесь хотел взобраться пешком. Отряд французских стрелков как раз выдвинулся недалеко оттуда, постреливая. Сен-Гобэн их заметил и увидел, что немцы отходят в его сторону. Он понял, что ему, наконец, представился давно ожидаемый случай, и, не колеблясь, он завел машину и помчался вперед. Флажок дивизионного штаба развевался на ветру. Увидев машину генерала, немецкие пехотинцы отодвинулись, чтобы ее пропустить. Они поняли слишком поздно, увидев, как Сен-Гобэн поднял левую руку и начал махать платком. Тогда они стали стрелять ему в спину, в то время как французы его встретили также выстрелами из винтовок. Но он ехал с предельной скоростью, поэтому ему повезло – в него не попали ни те, ни другие.

Прибыв на французские линии, он заявил что сдается, и его тотчас же использовали для вывоза раненых. Пикантная подробность: адъютант немецкого генерала, взятый в плен после полудня, был очень удивлен, увидев, что во французский штаб его повез Сен-Гобэн на бывшей генеральской машине. Так ему достались машина и водитель, к которым он привык с первых дней кампании, с единственной разницей, что водитель, все еще в серо-зеленой форме «фельдграу» уже надел на голову кепи французского стрелка.

Тысячи эльзасцев и лотарингцев убежали из немецкой армии во время этой войны, но я не думаю, что многие из них проявили при этом такую же решительность и ловкость. Капитан Саже послал его незамедлительно в Швейцарию, где он пробыл уже почти шестнадцать месяцев. Именно благодаря ему мы познакомились с Гроссманом и с Рамюзо.

Он мне рассказывал, что ему пришлось оставить Швейцарию, когда там «запахло жареным», и устроился в К…ньи для поддержания связи между нашей службой и Швейцарией.

На следующую ночь, обдумав все, о чем мне рассказал Сен-Гобэн, я пришел к выводу, что в стране, откуда он пришел, есть место, которое может быть нам полезным. Воспользовавшись первым случаем, я рассказал об этом капитану. Он немного подумал и сказал мне с улыбкой:

– Ну, вы непоседа, как всегда, решительно; но это идея, возможно, у вас там действительно кое-что бы получилось. Я подумаю над этим.

Недели прошли; я говорил себе, что он забыл или передумал, и я не осмеливался ему об этом напоминать.

Но в один прекрасный майский день:

– Я действительно подумал над вашим предложением устроиться в Швейцарии. Главный штаб согласен, таким образом, остались только ваши приготовления. Вы сможете уехать через неделю; к этому времени у вас будет паспорт; сообщите лейтенанту Буавену необходимые сведения, фотографии, данные о семейном положении, главное, чтобы ничего никоим образом не указывало на Эльзас! Накануне отправления я вам дам все инструкции. Ожидая, хорошо запомните штатное расписание и боевой порядок войск противника.

– Я вас благодарю, господин капитан, я сделаю все наилучшим образом…

– Я это знаю, – проворчал он, – иначе я вам не поручил бы такой миссии. Ах да, я попросил для вас нашивку младшего лейтенанта; вам понадобится в Швейцарии жалование более высокое, чем у стажера.

Я почти не спал эти последние ночи, проведенные в M…куре; днем и ночью все думал об условиях, в которых мне придется работать. Месяцы в С…бахе, граница, несколько поездок в Швейцарию раскрепостили мой разум; я ясно видел, что было нужно и догадывался, как можно к этому добраться. Я смирился с тем, что работать придется «по-французски», то есть скромно – с минимумом денег и с максимумом усилий и самоотверженности. Именно благодаря самоотверженности, может быть, мы смогли бы в этой сфере достичь не меньших успехов, чем наши враги немцы с их потрясающей организованностью и наши конкуренты англичане с их неисчерпаемыми денежными ресурсами.

Да, именно так! Такое положение действительно было во всех областях; из-за этого, чтобы противостоять другим, нам потребовалось намного больше усилий и жертв. Отвага солдат компенсировала нехватку оружия; труд, изобретательность ученых – нищету лабораторий, а самоотверженность секретных агентов – нехватку денег.

Таким было положение самой Франции, что наполняет наши сердца гордостью за ее народ и жалостью к тем, кто ею управляет. Я знал, что мое жалованье младшего лейтенанта, даже со всеми возможными надбавками и командировочными, не позволило бы мне посещать роскошные отели, дансинги, курорты. Я не мог бы устраивать ни приемы, ни званые ужины, как делают английские агенты; даже сами наши послы, эти официальные представители одной из самых богатых в мире наций, тоже были обязаны экономить. Нельзя было и думать, чтобы таким образом проникать в эти международные круги, где разговор между двумя коктейлями с видным иностранцем, дипломатом, политиком, финансистом, промышленником мог дать больше полезных сведений, чем бесчисленные часы, посвященные мелкой сошке, которой мне придется довольствоваться. Весь светский шпионаж оставался навсегда для меня запрещенным. У меня была, таким образом, только единственная рудная жила, которую следовало разрабатывать: самая надежная, самая богатая, самая героическая: самоотверженность эльзасцев. Я знал, на что способны эти великодушные люди, которых воспламеняла любовь к Франции. Мне стоило только подумать о Гроссмане, который, ничего не прося взамен и никогда не надеясь на вознаграждение, старался всей душой и телом, о докторе X., который продолжал носить свое французского сердце под мундиром ненавистного врага, потому что именно так он наилучшим способом мог помочь своему народу. Эти люди, которых у меня никто бы не отнял и я был уверен, что они выполнили бы смиренно, стоически, с любовью свою задачу по обеспечению разведданными французской армии.