Текст книги "Где живет голубой лебедь?"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
Его разбудил телефонный звонок. Он приоткрыл глаза, посмотрел на часы. Без четверти два. Стало быть, спал не меньше пяти часов. Прекрасно!
Телефон продолжал звонить. Он взял трубку. Звонил Павлищев. Казалось, от его громкого голоса даже телефонная трубка излучает некий озон бодрости.
– Как дела, Алешка? – спросил Павлищев.
– Неплохо, – ответил Алексей Сергеевич. Он не лгал. Боль и в самом деле утихла.
– Вот и отлично. Слушай, такой-разэтакий, хоть ты и в отпуске, но, думается, он у тебя недолго продлится.
– Почему бы?
– Вообще-то дел много, сам знаешь, – сказал Павлищев. – Но главное, тут один тип, так он ни в какую. Говорит, чтобы только ты его резал! Клянет тебя на чем свет стоит.
– Пекарников?
– Он самый. Такой, знаешь, характерец.
– Да ну его, – с досадой сказал Алексей Сергеевич. – Мне, по совести говоря, не до его характера.
– Я понимаю, – согласился Павлищев.
– Может быть, ты, Петро, возьмешься?
Павлищев засмеялся:
– Да со всей бы охотой, а он ни за что: ты, и никто другой!
– Я болен, – сказал Алексей Сергеевич чуть холоднее, чем хотелось. – Ты знаешь, я болен, не могу…
– Отдыхай, – ответил Павлищев. – Я к тебе, наверное, завтра заеду.
«В чем истоки эгоизма? – думал Алексей Сергеевич, глядя в окно на деревья, покрытые первым, непрочным, тающим снегом. – На чем держится убежденность человека, что его личность превыше всего? На сознании своих необычайных достоинств? На безмерной любви к собственной особе? Или эта особенность присуща каждому, только в разной степени?»
Задумчиво сощурил глаза.
Мысли не глубокие и не новые. Разве и ему самому чужд эгоизм? Разве он сам в первую очередь не думает о себе, только о себе, и потому знать ничего не желает и не хочет выполнять свой долг?
Между прочим, до чего по-газетному сухо звучит: «выполнять свой долг». Словно заголовок передовой статьи.
«Но я же болен, – мысленно запротестовал он. – Я тяжело, неизлечимо болен».
Тут же исподволь подкралась мысль:
«А разве Пекарников не болен?»
Да, он болен, но у него, наверное, все обойдется, все кончится благополучно, он будет жить, он еще доставит своим близким немало беспокойства. Что-что, а доставлять беспокойство Пекарников умеет. И делает это с толком, со вкусом.
Ему снова стало совестно. Так подобает думать склочной бабе в коммунальной кухне, а никак не ему, врачу.
И, досадуя на самого себя, он снова сел к столу. Надо писать, пока боль опять не схватила его.
Уже стемнело, и длинные тени легли за окном на грязный, клочковатый снег. По мостовой проезжали автобусы, загорались и гасли фары машин. Не то накрапывал дождь, не то шел мелкий, быстро таявший снег.
Алексей Сергеевич положил ручку, размял слегка замлевшие пальцы.
На сегодня хватит! Надо оставить что-то и на завтра.
Было тихо в квартире. Так тихо, что он слышал, как равномерно тикают ручные часы.
Он почувствовал, что устал. Он понимал, что его утомила не так работа, как внезапный, резкий переход от деятельного шума больницы к спокойной, устойчивой тишине дома.
Он не представлял себе, что это окажется не самым для него легким. Нет, не представлял. Но он не вернется, у него нет сил продолжать привычную жизнь. И потом, он должен торопиться, надо закончить книгу, а времени осталось мало.
Захотелось ненадолго выйти на улицу, окунуться в шум вечернего города, увидеть людей, вдохнуть осенний воздух пополам с дождем и туманом. Он погасил настольную лампу, вышел из комнаты. И тут он услышал звонок, отрывистый и негромкий.
Он открыл дверь и увидел женщину, одетую в красное пальто. Шляпка на ее голове была немного сдвинута набок. Невольно он отметил про себя: смешная шляпка, совсем как опрокинутый горшок. Да еще ни к селу ни к городу – бант!
– Я к вам, доктор, – сказала женщина.
Голос у нее был вкрадчивый, она сложила на груди руки, шагнула прямо на него.
– Я умоляю, примите меня…
Алексей Сергеевич чуть отступил от нее.
– Пожалуйста, – сказал он. – Проходите.
Она сидела напротив него в кресле, и он с откровенным любопытством разглядывал ее. Так вон она какая, жена Пекарникова!
Ей не довелось повидать его раньше, она болела ангиной, а теперь, поправившись, решила незамедлительно обратиться к нему. Ей сказали, что он чем-то заболел, но она уверена, что все пройдет, все будет хорошо, он и выглядит на все сто долларов, никак не меньше и, конечно, все будет превосходно, и он снова будет царить в хирургическом отделении, где все молятся на его мудрейшие руки. И еще много говорила она сладких, обволакивающих слов, улыбалась ему и время от времени касалась его руки холодными, с улицы, пальцами.
Ей было, должно быть, лет сорок. Одета в красное, как и пальто, платье, решительно не подходившее к ее возрасту ни цветом, ни фасоном.
Однако ее нельзя было назвать некрасивой. Черты лица довольно правильные, яркие губы, округлая линия щек. Густые волосы красивого рыжеватого оттенка. Наверно, крашены хной. Ее портили лишь близко поставленные глаза с бегающим, суетливым взглядом и слегка выступающие зубы.
Он молча слушал ее, а она продолжала быстро говорить, не спуская с него беспокойного, напряженно искательного взгляда.
Ее муж взволнован, больше того, он просто-напросто убит. Он ждал столько времени направления именно в его больницу, чтобы попасть к нему, к непревзойденному мастеру хирургии: он надеялся, он верил, что операция, произведенная руками Алексея Сергеевича, принесет ему долгожданное исцеление, и он слышать не хочет, чтобы его оперировал кто-то другой, пусть даже самый знаменитый маг и кудесник!
Алексей Сергеевич внутренне морщился. Сколько ненужных слов, книжных, ненатуральных оборотов – «принесет долгожданное исцеление», «непревзойденный мастер хирургии», и все это сдобрено такой безвкусной, нескрываемой порцией лести!
Даже замутило слегка, словно его заставляли настойчиво, стакан за стаканом, пить какой-то очень сладкий, густой напиток.
Пристально разглядывая свою ладонь, он спросил ее:
– Кем вы работаете?
Она остановилась на полуслове.
– Почему вы спрашиваете, доктор?
– Просто интересуюсь, какая у вас специальность.
– Я – ведущая, – сказала она. – Веду концерты, выступления мастеров искусств… – Невыразимо нежная улыбка растянула ее губы. – Если вы захотите, всегда, на любой концерт, самое лучшее место.
– Будет вам!
Он даже рукой махнул, как бы отметая от себя ее слова.
Она испуганно посмотрела на него. Должно быть, вдруг поняла, что на него не действуют ее мольбы, ласковые, затейливые слова, и разом сникла.
– Помогите, доктор, – сказала просто. Губы ее дрожали, но она старалась говорить спокойно. – Он очень больной человек, пожалейте его!
– Я сам болен, – сказал Алексей Сергеевич.
Она придвинулась ближе к нему.
– Я… я не знаю, что будет! Он такой упрямый, он ни о ком другом даже слышать не хочет.
– Я болен, – повторил Алексей Сергеевич.
Она заплакала. Рот ее скривился, по щекам текли слезы, наверно, она не знала, что сейчас ее лицо, уставшее от улыбок, стало милее, даже моложе.
– Перестаньте, – сказал Алексей Сергеевич. – Ну что это вы в самом деле?
Он налил ей стакан воды, с усилием втиснул стакан в руку. Он не выносил женских слез, испытывая каждый раз чувство вины и какой-то невольной, совершенной им ошибки.
Она пила воду большими глотками. Потом крепко вытерла ладонью глаза.
– Что же я скажу ему? – спросила она. – Что я скажу ему теперь?
Алексей Сергеевич представил себе, как она придет к мужу и скажет о том, что доктор отказался наотрез. Он даже предвидел, каков будет этот разговор, и почти сочувственно посмотрел на нее. Конечно, Семен Петрович обрушится на жену. Такие люди всегда ищут, к кому бы прицепиться. А напасть на жену, в сущности, самое для них удобное и безопасное.
– У вас есть дети? – спросил он.
Сложив руки на коленях, присмиревшая и растерянная, она ответила:
– Двое. Два мальчика.
Прерывисто вздохнула.
– Хорошие мальчики. Учатся хорошо. Погодки.
– Как? – не понял он.
– Погодки. Одному тринадцать, другому – четырнадцать.
– Да, погодки…
Задумавшись, он смотрел себе под ноги. Она поняла: он сдается. Еще не сдался окончательно, но, кажется, готов. Глаза ее загорелись. Губы, казалось, стали еще ярче.
– Такие мальчики, – сказала она. – Один хочет быть врачом, вот как вы, хирургом!
Может быть, она солгала. Даже наверняка солгала. Никем он не хочет быть, ее мальчик, меньше всего хирургом. Если еще ее мальчики удались характером в отца, тогда ей решительно не позавидуешь.
Бант на ее шляпке уже не казался ему смешным. В сущности, шляпка как шляпка, не хуже других. И красное платье не раздражало, – обыкновенное платье, не новое, не очень модное. И руки у нее шершавые на ощупь, с короткими ногтями, рабочие руки… А глаза бегают потому, что она боится. Всего и всех боится. А больше всех – мужа. Это как пить дать.
– Хорошо, – сказал Алексей Сергеевич. – Я завтра буду в в больнице. Завтра все решим.
Больница жила своей обычной жизнью, как жила многие годы при нем, как будет продолжать жить без него.
Ничто не изменилось за эти два дня.
Алексей Сергеевич шел по коридору. Сестры пробегали мимо, торопливо здороваясь: врачи подходили к нему и говорили о своих делах, о своих заботах.
Казалось, никто и не заметил его отсутствия.
Возле лифта ему повстречалась Мария Карловна – хорошенькая, свеженькая, черные японские глаза чуть припухли, как и обычно утром, гладко зачесанные волосы блестят. Веселое личико ее при виде его сразу же стало озабоченным. Ему было просто любопытно наблюдать, как она пыталась выглядеть печальной, а это никак у нее не получалось.
Ему не хотелось говорить о своем здоровье, о перспективах лечения, о всех тех бесполезных и, должно быть, не так уж интересных для нее вещах. И он постарался опередить ее – стал рассказывать о реконструкции больницы.
Мария Карловна неподдельно оживилась.
– А рентгеновским, как думаете, займутся в конце концов? – спросила она.
– Безусловно, – ответил Алексей Сергеевич. – Постепенно, одно отделение за другим будет обновлено и перестроено.
Она воскликнула:
– Вот хорошо бы!
Лифт остановился. Она выскочила первой. Не оглядываясь, быстро пошла по коридору, уже полная своих, интересных для нее мыслей, далекая от него, от его снимка, от болезни, о которой ей пришлось узнать первой.
И он не сердился на нее. Это было еще одним проявлением человеческой природы, во всяком случае безусловно искренним.
Он не успел надеть халат, как в кабинет вошел его ученик, хирург-ординатор Костя Яковлев.
Косте минуло уже тридцать, но все в больнице звали его по имени – Костя.
Он был маленького роста, сзади легко примешь за подростка: круглое мальчишеское лицо, широкий нос, вихры на макушке. Но руки у него были превосходные, в таких руках кончики пальцев кажутся зрячими, настолько они чутки, безошибочны, – руки врожденного хирурга.
Костя был способным, жизнестойким, хорошо знал, чего он хочет и чего следует добиваться.
– Мне сказали, – осторожно начал он, – что вы больны и не будете покамест бывать у нас.
– Слухи оказались, как видишь, преувеличенными.
– Как здоровье? – спросил Костя.
– Все в порядке.
Алексей Сергеевич понимал: Костя, разумеется, огорчен за него, но все-таки главное, что волнует его, – придет ли он, его шеф и учитель, на защиту диссертации, и он сказал, глядя Косте в глаза:
– Я обязательно приду на защиту, как говорили. Можешь не беспокоиться!
Костя заметно приободрился и стал рассказывать о том, что он собирается, если все будет хорошо, взять отпуск и отправиться в Бакуриани, походить на лыжах: вот-вот установится зима, по его мнению, этой зимой будет много снега, и он, само собой, постарается взять свое. Ведь всю прошлую зиму сидел над диссертацией и ни разу, ни одного дня не сумел выбрать, чтобы походить на лыжах.
«И этот тоже полон собой, своими делами, – думал Алексей Сергеевич, слушая Костю. – Ради приличия, из вежливости, он спросил о моем здоровье и вот уже и не помнит о том, что я болен, он хочет, чтобы я пришел на его защиту, хочет успешно защитить диссертацию и поехать в отпуск. И это все, что ему нужно от меня».
– Однако, – сказал Костя, взглянув на часы, – я обещал еще зайти к главному. – Кивнул Алексею Сергеевичу и выбежал из кабинета.
Пекарников лежал на своей койке, далеко от окна, – подушки подняты, ноги покрыты вторым одеялом – боялся простуды. Он с аппетитом ел яблоко и что-то рассказывал Сереже Фогелю, должно быть о том, как он себя чувствовал ночью и как чувствует себя теперь.
Увидев Алексея Сергеевича, Пекарников остановился на полуслове, но тут же опомнился.
– Доктор, – почти запел он, пытаясь прожевать яблоко, – наконец-то! А мы-то думали, что вы скрылись и не покажетесь больше.
– А я – вот он, – сказал Алексей Сергеевич.
Откинув простыню, он присел на край постели, вглядываясь в лицо Пекарникова: он не успел задать ни одного вопроса, потому что Пекарников тут же начал подробно докладывать о своем состоянии, не пропуская ничего – ни головной боли, внезапно охватившей его вчера вечером, ни колебаний температуры от двух до четырех десятых, ни возбужденного пульса с частыми выпадениями.
Наконец Пекарников исчерпал запас наблюдений над самим собой, спросил деловито:
– Когда назначаете операцию?
– Надо подумать, – ответил Алексей Сергеевич. Пекарников озабоченно догрызал яблоко. Он боялся, что перегнул малость со своими ощущениями и тем самым напугал врача.
– Сегодня утром у меня была нормальная температура, – сказал он. – Тридцать шесть и четыре.
– Три раза мерил, – вмешался Сережа Фогель, – каждые полчаса требует у сестры термометр, – и незаметно подмигнул. Но лицо Алексея Сергеевича оставалось сосредоточенным.
– Стало быть, начнем, пожалуй, готовиться. Сегодня пришлю к вам анестезиолога и терапевта.
– У меня все анализы сделаны, – сказал Пекарников.
– Я знаю.
Пекарников лег ниже, с привычной сноровкой задрал рубашку по горло.
– Будете смотреть?
– Как водится.
Он ощупал живот Пекарникова. Тот лежал не шелохнувшись, глаза блаженно закрыты.
Осмотрев его, Алексей Сергеевич пересел на койку Сережи.
– Что у вас слышно, Сережа?
Но Сережа ничего не ответил, потому что Пекарников перебил его:
– Я забыл сказать, что у меня некоторое нарушение желудочно-кишечного тракта…
Сережа прыснул в подушку.
– Я же сказал, – невозмутимо произнес Алексей Сергеевич, – сегодня займемся вами.
Потом он прошел в палату, где лежали другие его больные, потом – к старшей сестре, вызвал к Пекарникову терапевта и анестезиолога.
Затем поднялся к Марии Карловне посмотреть рентгеновские снимки больных и после еще разыскал Костю Яковлева, чтобы договориться о предстоящей через два или три дня операции.
Суета повседневных дел захватила его. И боли в печени он не чувствовал. Вернее, так, совсем немного. С такой болью еще можно жить и работать.
Он поймал себя на том, что забыл об опухоли. Начисто забыл, как будто ее и в помине не было. Незаметно положил себе руку на живот, слегка надавил. Никуда она не делась, здесь, как и раньше. Да и куда ей деться?
В коридоре, когда он шел в свой кабинет, его обогнал Павлищев.
Он остановился перед ним – огромный, в развевающемся белом халате, маленькие медвежьи глазки смотрели цепко, с немым вопросом.
И, отвечая на этот выразительный, хотя и безмолвный вопрос, Алексей Сергеевич ответил:
– Все хорошо, Петро. Я, как видишь, в форме.
– Оперировать собираешься?
– Да.
Заложив руки за спину, монументальный, по-своему даже красивый Павлищев медленно шел рядом с ним.
– Хочешь, возьми меня ассистентом.
– Нет, Петро, лучше Костя.
– Костя? Почему Костя, а, скажем, не я?
В голосе Павлищева притаилась обида.
– Костя мало оперировал прошлый год.
– Ладно, – согласился Павлищев. – Костя так Костя.
– Костя, на мой взгляд, перспективный хирург, – начал Алексей Сергеевич. – Мало того, он еще и администратор превосходный. Да, да, – все более разгораясь, продолжал он. – Ты даже и представить себе не можешь, какой это отличный администратор!
Павлищев метнул на него испытующий взгляд. И вдруг понял. Разом, в одно мгновение понял все.
Погрозил ему толстым пальцем:
– А ты хитрый!
– Чем же?
– Прочишь Костю на готовенькое?
Алексей Сергеевич ничего не ответил.
– А я не отпущу, – сказал Павлищев. – Возьму и не отпущу тебя, вот так, ни в какую!
Алексей Сергеевич не принял его улыбки, поблескивающих глаз, игривого тона.
– Придется, – сухо сказал он.
Послышались торопливые шаги. Они обернулись. Терапевт Алферов, размахивая руками, поспешно догонял их.
– Только что от Пекарникова, – сказал он. – Выслушал, выстукал, все как полагается.
Алферов был старый врач, в одно время с Павлищевым и Алексеем Сергеевичем поступивший в больницу. Его круглое щекастое лицо весельчака и жизнелюба лучилось сияющей улыбкой.
– Великая штука строфантин, – чуть задыхаясь от быстрой ходьбы, сказал он. – Несколько капель, всего лишь несколько, и, глядите-ка, дряблая мышца, словно по щучьему веленью, просто переродилась!
– Ну уж и переродилась, – сказал Алексей Сергеевич.
Розовые щеки Алферова побагровели.
– Не верите? Я сам себе не поверил, и так слушал, и этак, словно вчера на свет появилась. Честное слово!
Доктор Алферов был из породы безобидных вралей, готовых ради красного словца наговорить даже на самого себя. Все в больнице знали об этом, над ним незло подшучивали, и он никогда не обижался.
Но теперь Алексей Сергеевич поверил ему, прежде всего потому, что хотел поверить, и потом он понимал: сейчас Алферов врать не будет, ведь Пекарникова готовят к операции.
– Надо будет еще раз кровь проверить.
– Уже взяли, – кивнул Алферов. – Час назад. Скоро будет готово.
– Стало быть, через три дня, думаю, – сказал Алексей Сергеевич.
Павлищев молча слушал их, переводя взгляд с одного на другого.
– Знаешь, Петро, ты сейчас похож на памятник самому себе, – сказал Алексей Сергеевич.
– Не обо мне речь. Значит, через три дня? Благословляю! – Павлищев поднял обе руки кверху, словно и в самом деле собирался благословлять.
– Через три дня, – повторил Алферов. – Так и запишем. – И помчался вперед, с удивительной легкостью неся свое грузное, располневшее тело.
Павлищев положил тяжелую руку на плечо Алексея Сергеевича, вместе с ним подошел к окну.
Зябкий осенний день расстилался над больничным двором, над промерзшими за ночь лужами, над обожженной первыми заморозками травой.
Медленный ветер шевелил голые ветви лип.
– Люблю осень, – сказал Павлищев. – Бодрое время года.
– По-моему, ты и весну приемлешь.
Павлищев засмеялся.
– Я – животное всеядное, все люблю – и дождь, и снег, и оттепель, и жару.
Алексей Сергеевич повернул голову, внимательно, словно впервые, разглядывая лицо Павлищева, сильную его шею, такую красную, словно ее в течение целого часа терли мохнатым полотенцем.
– Сколько в тебе жизненных сил, Петро, – сказал он. – На сто пятьдесят лет хватит.
Павлищев сощурил свои медвежьи, глубоко запрятанные глаза, и они стали совсем маленькими под мохнатыми, нависшими бровями.
– Слезлив я стал, Алешка, – сказал он. – Должно быть, оттого что старею.
– Закономерно, – сказал Алексей Сергеевич. – Все мы стареем.
Павлищев слегка наклонил голову, как бы боясь встретиться с ним глазами.
– Только тебе я могу сказать… Вот увижу какую-нибудь ерунду, травку там какую-то, что торчит из-под камня, или первый снег на улице, белый такой, незахватанный и арбузом пахнет. Ты не замечал, между прочим, что снег в самом начале зимы обычно арбузом пахнет?
– Нет, не замечал.
– Ну, а мне почему-то так кажется. Да, снег… Или на муравейник в лесу набреду, муравьи такие все работяги, суетятся, каждый чем-то занят, каким-то своим маленьким делом, и вдруг чувствую, черт его знает почему, реветь хочется. В голос…
Притворно засмеялся. Должно быть, ждал, что Алексей Сергеевич начнет подшучивать над ним, и первый приготовился посмеяться над своими словами. Но Алексей Сергеевич слушал его с непонятным волнением. И у него, случалось, слезы набегали на глаза при виде молодых, едва распустившихся листьев или блестящей, жарко залитой солнцем реки.
Прошлым летом, в августе, он был за городом, шел полем, от созревших, смугло-золотых колосьев овса тянуло сытным, ровно устойчивым теплом.
Пройдя немного вперед, он оглянулся. Тихий ветер пробегал над колосьями, и каждую минуту поле меняло свой цвет: то становилось зеленым, то золотистым, то перлово-коричневым. И такая боль и в то же время такое, никогда не испытанное им чувство умиленной, растроганной нежности внезапно сжало его сердце, что он остановился, не мог идти дальше, и все смотрел, не мог оторваться от этого изменчивого, волнистого шелкового простора, оставшегося позади.
– Ты стихи когда-нибудь читаешь, Алешка? – помолчав, спросил Павлищев.
– Стихи? – удивился Алексей Сергеевич. – Нет, очень редко. Давно не приходилось.
– А я читаю и тебе советую. Особенно – хорошие стихи. Вот недавно перечитывал Есенина. Очень он точно пишет. Как это, помнишь? – Павлищев наморщил лоб, поднял глаза кверху. – Начало забыл. Дальше так:
Этих нив, златящихся во мгле.
Оттого и дороги мне люди,
Что живут со мною на земле.
– Знаю я, – сказал Алексей Сергеевич. – «Знаю я, что в той стране не будет…» Вот начало.
– Как? – спросил Павлищев. – Да, верно. Помнишь, Алешка, как мы с тобой когда-то Есенина наизусть учили? – Коротко засмеялся. – Экзамены на носу, патанатомия и общая хирургия подпирают, а мы влезли в Есенина, ни о чем другом и думать не хотим!
Алексей Сергеевич тихо повторял про себя слова поэта:
Знаю я, что в той стране не будет
Этих нив, златящихся во мгле.
Снова, очень ясно, вспомнилось поле под тихим ветром, тяжелые колосья, поминутно менявшие свой цвет, и то странное, удивительное чувство, которое охватило его тогда.
– Нет, ты только подумай, – снова начал Павлищев. – Как это в сущности верно: потому что дороги мне люди, дороги, понимаешь?
– Понимаю, – сказал Алексей Сергеевич.
Павлищев замолчал, словно прислушиваясь к чему-то слышному только ему.
– Мало мы знаем друг друга, – с неожиданной горечью произнес он. – Мало знаем, недостаточно любим, и, главное, каждый из нас друг для друга поистине terra incognita[1]1
Terra incognita (лат.) – неизвестная земля.
[Закрыть].
– Почему terra incognita? – спросил Алексей Сергеевич.
Павлищев смотрел в окно, на пустынный, казавшийся продрогшим больничный двор.
– Очень мы поверхностно относимся друг к другу. Обидно поверхностно. Каким показался человек поначалу, таким и принимаем его, а ведь, по правде говоря, любого копни, кого хочешь, там такие пласты заложены, сам удивишься…
Алексей Сергеевич слушал его и сердился. И на него, и на самого себя. Должно быть, если послушать со стороны, оба они покажутся смешными – рассентиментальничались, размягчились, еще немного, и слезы лить начнут, чего доброго.
– Ты, Петро, не мужчина, а сплошная мозаика, – насмешливо сказал он.
Павлищев виновато сдвинул брови.
– Не то говорю? Да, Алеша?
– Не то чтобы не то, а вот слушаю тебя и никак не пойму, к чему ты клонишь? К изучению поэзии, к всеобщей любви, к всестороннему пониманию всего и всех, так, что ли?
– Хотя бы, – Павлищев откашлялся. – Надо больше знать друг друга, дорожить людьми, понимаешь, дорожить, как самым что ни на есть ценным. Точнее не скажешь!
Алексей Сергеевич с интересом посмотрел на него. Играет ли Петро, сам того не замечая, что выгрался в свою роль, или говорит искренне? В основе своей это незаурядная натура, склонная к артистизму. Говорит волнуясь, сам верит тому, что говорит, понемногу увлекается и, конечно, не может не заразить своим волнением, увлеченностью.
– Возьми Алферова, – сказал Павлищев. – С виду враль, не дурак выпить и для баб в свое время тоже не последним человеком был. А копни малость, такие пояса залегания, о которых, может, он и сам не подозревает. Тут тебе и самопожертвование, и бескорыстие, и забота, да еще какая забота, не о себе, о других! Гляди-ка, расцвел майской розой, когда об этой самой мышце рассказывал! Можно подумать, орден ему дали или, по крайней мере, медаль. А что ему, в сущности, эта мышца? Ведь так, рассуждая попросту, не своя – чужая.
– Он мне тоже нынче понравился, – сказал Алексей Сергеевич.
Павлищев неодобрительно скривил толстые губы.
– Какой ты, Алешка, по совести говоря, сухарь запеченный! Понравился! Ты только подумай, пораскинь мозгами, какие люди живут с тобой на земле, а потом говори – понравился.
– Чего ты кипятишься? – спросил Алексей Сергеевич.– Я же сказал: понравился.
– Не так надо говорить, – убежденно произнес Павлищев. – И слова не те, и выражение надо бы другое. Вот оно как, Алешка!
Он замолчал.
– Для чего ты все это говоришь, Петро? – спросил Алексей Сергеевич.
Павлищев ответил не сразу.
– Просто высказываю тебе свое жизненное кредо. Хочу, чтобы ты, наконец, понял – без людей нельзя, такой-разэтакий, никак нельзя. Не выдержишь. А раз нельзя, стало быть, следует к людям тянуться, душой тянуться, всем существом твоим!
Голос его дрогнул. Должно быть, и самого тронули собственные слова.
– Вот ты собирался в отпуск, а видишь – не вышло.
Алексей Сергеевич медленно снял с себя руку Павлищева. Худые скулы ею порозовели.
– Из тебя неплохой агитатор может получиться, Петро. Учти при ближайших выборах.
– Ладно, – сказал Павлищев. – Учту.
И, разом погаснув, повернулся и пошел к себе. Полы халата развевались при каждом его шаге.
Алексею Сергеевичу стало совестно. Вечно он со своей иронией тут как тут, ничего не стоит уколоть человека ни за что ни про что…
Кто-то быстро подбежал к Алексею Сергеевичу. Дежурная сестра отделения Валя. Детские, всегда изумленные глаза широко распахнуты, на лбу русая, нарочито спутанная челка, губы пухлые, смешливые.
– Обыскалась вас, – сказала она. – Все этажи обегала.
– А что такое? – спросил Алексей Сергеевич, с удовольствием глядя на ее свежее, сияющее здоровой молодостью лицо.
– Вас спрашивают внизу, в приемном. Жена Пекарникова.
– Сейчас иду. – ответил Алексей Сергеевич.
Неожиданно для себя он спросил Валю:
– Скажите, вы учитесь где-нибудь?
– А как же!
Казалось, Валя только и ждала случая, чтобы улыбнуться. Маленькие, похожие на очищенные семечки зубы ее блеснули.
– На вечернем отделении первого медицинского, – горделиво отчеканила она.
– Трудно приходится?
– Еще как! Иногда на дежурстве даже спички себе между веками вставляю, только бы не заснуть…
Она улыбнулась, словно рассказывала что-то веселое.
А он все смотрел на нее, забывшись. Девочка как девочка, по-своему самоуверенная, в чем-то упрямая. Должно быть, ровесница Мити. Митя в его памяти остался таким, каким он видел его в тот июльский день.
Если сказать ей что-то теплое, доброе, удивится она? Или засмеется, встряхнет своей челкой?
Он сказал:
– Мне тоже нелегко было в ваши годы. Я учился и работал, давал уроки, даже тапером однажды в кинотеатре был, а случалось, и грузчиком на вокзале.
С досадой почувствовал, что покраснел. Совсем словно безусый юнец. Нет у него этих слов, не умеет он, нет, не умеет…
Впрочем. Валя почти и не слушала его. Ей это все было ни к чему. Наверно, она не могла, да и не хотела представить себе его молодым, и потом, она торопилась обратно в отделение.
Он улыбнулся.
– Не буду вас задерживать, вам некогда…
– Не забудьте, вас ждут, – с видимым облегчением проговорила Валя и помчалась обратно по коридору.
По дороге в приемный покой Алексей Сергеевич зашел в лабораторию. Лаборантка Елена Аркадьевна, уже немолодая, обладавшая необыкновенно низким голосом, подала ему белый листок, многообещающе сузила глаза.
– Хороша кровь, что скажете?
Алексей Сергеевич пробежал листок глазами. Кровь спокойная, правда, РОЭ чуть ускоренная, но это ничего, не страшно. Гемоглобин в норме, лейкоцитов столько, сколько полагается.
– Ну как? – спросила Елена Аркадьевна. Победная улыбка озарила ее смуглое, мужеподобное лицо, словно хороший анализ крови Пекарникова был ее, только ее, достижением.
– Вполне удовлетворительно, – ответил Алексей Сергеевич.
– РОЭ снизилась, – Елена Петровна поджала губы. – У меня просто руки тряслись, ну, думаю, вдруг опять кверху подскочит…
«Наверно, ей невдомек, что она сейчас красивая, – подумал Алексей Сергеевич. – Вот так вот, без дураков, красивая!»
Всегда сдержанный, избегающий эмоциональных порывов, зачастую стеснявшийся проявлять свои чувства, ибо боялся, что его сочтут смешным и сентиментальным, он неожиданно крепко пожал ей руку. Она удивленно заморгала короткими ресницами.
– Что это вы? Здороваетесь или прощаетесь?
Он деланно усмехнулся.
– Ни то ни другое. Просто вы – молодец!
– Вот еще, – неодобрительно пробасила она. – Нашли молодца.
– Молодец, – повторил Алексей Сергеевич. – И знаете, такая… – Мучительно краснея, покрутил в воздухе пальцами, сказал, глядя в сторону: – Красивая, одним словом.
Елена Аркадьевна ошеломленно воззрилась на него, потом опустила глаза, провела рукой по своим жестким, коротко остриженным волосам. На смуглой щеке ее появилась ямочка.
– Что вы, – смущенно прогудела она. – Какая я теперь красивая! Вот когда-то, в молодости, говорят, ничего выглядела.
Елена Аркадьевна отродясь не была красивой. Но сейчас ей и самой верилось, что была. Пусть когда-то, давным-давно, а была.
Его тронуло ее смущение, и невинная гордость своей призрачной красотой, и ямочка на ее щеке, такая неожиданная, словно трава в снегу.
И он подумал о том, что и в самом деле люди часто равнодушно проходят мимо друг друга, не желая ближе узнать один другого, не стремясь, как говорил Павлищев, копнуть глубже.
Ему захотелось сказать ей, как давеча Вале, какие-то особенные, теплые слова, но он не мог ничего придумать. Как ни старался.
– Знаете, – сказал он, – наверно, и в самом деле, строфантин – великая штука!
– Чем же великая?
– Несколько капель, и дряблой мышцы, что называется, как не бывало!
Она спросила:
– Это у Пекарникова?
– У него. И кровь тоже, как видите, без патологических сдвигов. – Подумал и удовлетворенно добавил: – Теперь будем оперировать. Со спокойной душой.
Он умер за несколько дней до защиты диссертации Костей Яковлевым.
