Текст книги "Где живет голубой лебедь?"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Вот еще одна фотография, они сидят рядом, все трое – она, ее муж и Настя. Они с мужем приехали тогда к Насте, на Шаболовку, в гости.

Стоял уже октябрь, часто моросил дождик, но временами, ни с того ни с сего ненадолго выглядывало солнце.

Сидели они в ту пору во дворике, окружавшем Настин дом, на лавочке. Настя посередине, и еще рядом старуха соседка Прасковья Сергеевна.

Словно чужую, разглядывала Пастухова себя, свои маленькие, глубоко сидящие глаза, стиснутые губы, гладко зачесанные со лба на затылок волосы.

До чего, и в самом деле, нехороша, непривлекательна была она, как разнилась от яркогубой, красивой Насти…

И муж Пастуховой, откинув голову назад, казался таким веселым, уверенным в себе, решительно не подходящим к ней, Пастуховой…

Ей вспомнилось, как начальник цеха, где работал муж, языкастая баба, – как ее звали, позабыла, – не раз, встречаясь с Пастуховой, замечала:

– Нет, не пара вы с Яшкой. Совсем не пара…

Пастухова оторвалась от фотографии.

– А где Петина последняя карточка, с фронта?

– С фронта он нам ничего не прислал, только вот эта осталась, перед самой войной снялся…

Настя отыскала Петину довоенную, лицо круглое, чистое, фуражка набок, яркие, как у нее самой, губы улыбаются…

– Вот она.

– Вижу.

Пастухова долго, пытливо разглядывала Петино лицо, потом аккуратно сложила все фотографии, словно карты в колоду. Взглянула на Настю, неожиданно для себя сказала:

– А я тебе раньше завидовала…

– Знаю, – спокойно согласилась Настя.

– Откуда ты знаешь?

– А ты разве скрывала, что завидуешь?

Пастухова подумала немного:

– А что, нехорошо, когда завидуют?

– Чего ж хорошего…

Настя взяла кусочек кулебяки, отломила корочку.

– На пенсию не собираешься?

– Нет, – отрезала Пастухова. – Я еще в своей силе, зачем мне пенсия? Меня знаешь как на работе ценят? Да ты была ли когда в нашем музее?

– Не помню, – ответила Настя, но Пастухова сразу поняла: не довелось Насте побывать в музее.

– Я тебя поведу, – сказала уверенно. – Я тебе все как есть покажу и объясню. Там у нас такие ценности хранятся, что ни за какие деньги во всем мире не купишь!

– Надо думать, – вяло согласилась Настя.

Но Пастухова уже не слушала ее. Привычное возбуждение, когда речь заходила о музее, о несметных сокровищах, которые хранились там, охватило ее.

– Я тебе Давида покажу, ты такого мужика, скажу по чести, отродясь не видела!

Настя усмехнулась:

– Мне это теперь ни к чему…

– Глупая ты, Настя, – сказала Пастухова. – Даже жалко глядеть на тебя, до того глупая…

– Чем же это я глупая? – необидчиво спросила Настя.

– Да всем. Что я тебе, этого самого Давида сватаю, что ли?

– Ладно, – сказала Настя. – Так и быть, пойдем поглядим на твоего Давида.

Помолчали немного. Потом Пастухова сказала:

– А я теперь очень даже довольна, что никогда не была красивой.

– Почему так?

– Была бы красивой, самой бы себе завидовала, какая была и какая стала…

– Будет тебе…

– Почему, будет? – спросила Пастухова. – Взять тебя, к примеру, помнишь, какая была?

– Помню.

– А какая стала, видишь?

– Как не видеть.

– То-то и оно. Выходит, мы теперь с тобой сравнялись.

Настя кивнула.

– Выходит, что так.

Настина покорность окончательно растопила сердце Пастуховой.

– Нам с тобой одно остается… – проникновенно начала она. – Ты одна и я одна, стало быть, надо нам друг дружки держаться.

– Ну что ж, – сказала Настя. – Будем держаться.

– Ты приходи ко мне, и я к тебе приду, как только выберу часок посвободней, потому что, ты же знаешь, я человек занятой, – продолжала Пастухова. – Мы с тобой и в музей к нам сходим, и в парк, и в кино.

– Я в кино только в первом ряду сидеть могу, – сказала Настя. – У меня глаза стали такие…

– Ладно, – согласилась Пастухова. – В первом так в первом, мне все равно.

Ради Насти пришлось заранее принести жертву: она была дальнозоркой, в кино брала билет только в последний ряд.

Но так непривычно, отрадно было сознавать себя доброй, все простившей, что она не знала, что бы еще такое хорошее сделать для Насти.

– Хочешь, – предложила она, – переезжай-ка ко мне, заживем с тобой вместе…

– Зачем? – спросила Настя. – Мы и так живем рядышком.

Но Пастухова уже не отставала. Неожиданно возникшая мысль, чем дольше она в нее вдумывалась, тем больше казалась доступной и желанной.

– Мы с тобой сменялись бы, ты свою комнату и я свою, целую квартиру получили бы, я в этом деле собаку съела, все понимаю, что к чему.

– Нет, – сказала Настя. – Как жили, так и будем жить, каждая у себя.

– Не хочешь? – спросила Пастухова.

– Так лучше, – ответила Настя.

– Говори – не хочешь?

– Если у каждой свой угол, это лучше, – сказала Настя.

Пастухова подумала и кивнула головой.

– Ну хорошо, а приходить ко мне будешь?

– Конечно, буду.

– И я к тебе буду…

Пастухова снова взяла в руки карточки, принесенные Настей. Смотрела на них, разглядывала одну за другой, лицо ее сморщилось, по щеке поползла слеза.

Где же они, где все те, кого когда-то снимал Паша?

Паша погиб, Петя сгорел вместе со своим самолетом, и начальник цеха, того, где работал муж Пастуховой, давно уже умерла легкой смертью: шла на работу, не дошла до проходной, упала, так, не приходя в сознание, скончалась. И Прасковья Сергеевна, Настина соседка, отжила свой век в больнице, сказывают, рак у нее был, и муж Пастуховой, весельчак, бабий угодник, жив ли он, или тоже отдал концы?

А ведь все они чего-то желали, о чем-то думали, мучились, радовались, горевали, и вот нет никого, только они вдвоем с Настей остались, они вдвоем…

– Я тебе карточку Петину дам, – сказала Настя. – Если хочешь, выбирай любую…

– Насовсем? – спросила Пастухова.

– А как же.

Пастухова долго разглядывала Петины карточки, наконец выбрала ту, самую последнюю, довоенную.

– Вот эту, можно?

– Можно, – сказала Настя.

– Я сюда повешу, над кроватью – сказала Пастухова и подумала о том, что теперь, кто бы ни зашел, каждый решит, это ее, Пастуховой, родной сын.

Она наполнила свой и Настин лафитнички.

– Давай выпьем, – сказала тихо. – Помянем Петю…

Они выпили, не чокаясь, глядя на Петину фотографию, лежавшую на столе перед ними. Помолчали, подумали.

– Убери водку, – посоветовала Настя. – На сегодня хватит.

– Даже предостаточно, – сказала Пастухова и поставила бутылку обратно в буфет. – Еще на разок нам с тобой останется…

Кто-то постучал в дверь.

– К тебе, – сказала Настя.

– Это еще кто? – удивилась Пастухова.

Мелькнула невозможная, сумасшедшая мысль, вот и сбылось то, о чем давеча говорили, – Яшка явился!

– Открыто, – сказала она, с надеждой глядя на дверь.

Вошел Платон Петрович. Остановился на пороге, мутные глаза часто мигают, рот до ушей.

– С праздником, – произнес он свое, любимое. – Вас обеих с великим праздником!

Настя недоуменно взглянула на него.

Пастухова внезапно проговорила:

– Благодарствуйте, прошу к столу, не побрезгуйте…

Он послушался, сел за стол рядом с хозяйкой.

– Выпьете стопочку за мое новоселье? – спросила Пастухова.

Он многозначительно прикрыл левый глаз.

– Со всем моим удовольствием, да у вас же ничего нет…

– Найдется, – сказала Пастухова. Открыла буфет, достала бутылку и стопку граненого стекла.

Платон Петрович с вожделением следил за тем, как она наливает водку, потом залпом опрокинул всю стопку в рот. Блаженно откинул назад голову, оглядывая комнату.

– Хорошо у вас, чисто…

Пастухова горделиво вздернула подбородок.

– А что, у Маши разве грязно было?

– Не так чтобы очень, но у вас получше, наряднее…

Он встал, подошел к стене, разглядывая открытки.

– Повсюду первоисточники у вас приколотые…

– Чего? – не поняла Пастухова.

– Эти, как их, картины…

– Открытки это, – внушительно отчеканила Пастухова. – А сами картины в Музее изобразительных искусств имени Пушкина, на Волхонке, слыхали про такой?

– Как же, как же, – неопределенно ответил Платон Петрович, и, должно быть, чтобы перевести разговор, произнес заученно:

– За ваш праздник, потому как…

– Знаем, – оборвала его Пастухова.

Настя все еще никак не могла уяснить себе, что это все означает.

– Кто это? – шепнула она Пастуховой.

– Сосед, – ответила Пастухова и обратилась к Платону Петровичу: – Вы нас поздравляете, а мы вас хотим поздравить.

– С чем же это? – спросил он.

– С праздником.

– С каким же?

– Да все с тем же, с каким вы нас поздравляете.

Платон Петрович заметно обиделся.

– А я-то при чем? Мне пятьдесят шесть в марте стукнет.

– Все одно, – задушевно сказала Пастухова. – Что вы, что мы – одинаково с ярмарки едем, не на ярмарку, а с нее, с голубушки…

Платон Петрович несколько мгновений молча глядел на Пастухову, словно пораженный ее умом и пониманием жизни.

Потом, будто бы забывшись, налил себе водки в стопку, торжественно провозгласил:

– В таком случае, за ваше уважаемое здоровье и за мое, одним махом!

Пастухова кивнула, переглянулась с Настей и на всякий случай отодвинула от него бутылку…

ГДЕ ЖИВЕТ ГОЛУБОЙ ЛЕБЕДЬ?

1

В конце лета Борис Карамышев, шофер такси, взял отпуск и поехал в Рязанскую область, к сестре покойной жены, Елене Васильевне. Добираться было нетрудно: до Рязани поездом, а оттуда автобусом, который довез почти до самой деревни, носившей приманчивое название «Ягодка».

Борис поехал вместе с сыном, тринадцатилетним Васей, который не пожелал оставаться в пионерском лагере на третью очередь, а приехал в город и ждал отпуска отца.

Встретили их отменно. В доме Елены Васильевны собралось много знакомых.

Сидели за длинным столом, выпивали, расспрашивали Бориса о его нынешнем житье-бытье и, само собой, говорили о Дусе, покойной жене.

Пили не чокаясь, потому что есть такое правило: когда поминают покойника, не положено чокаться.

Женщины смотрели на Васю, вздыхали.

– Вылитая Дуся…

Иные прослезились, но единственная кровная родня, Елена Васильевна, и слезинки не пролила. Строгая, неговорливая, она подносила все новые блюда, ставила на стол пироги, сало, моченые помидоры, маринованные грибы, выносила пустые бутылки, а на их место ставила полные.

Изредка проводила жесткой ладонью по голове племянника. Он оборачивался к ней, неулыбчивые глаза ее бегло взглядывали на него, она придвигала поближе к нему тарелку с пирогом, сама наливала в рюмку сладкого вина.

Поздно вечером, когда все разошлись, она быстро убралась в горнице, постелила Борису и Васе на сеновале – обоим захотелось спать только на сеновале, и ушла в дом.

А утром пришла на сеновал, увидела, как Борис закурил первую, утреннюю, сигарету, коротко приказала:

– Если охота курить, выйди наружу.

Села с ним рядом на крыльце, обхватила руками колени.

Борис курил, провожая глазами ласточек, поминутно проносившихся низко, почти над самой его головой: на крыше дома было их гнездо, и они летали друг за другом, кормили птенцов.

Утро было тихое, солнечное, но не жаркое. Уже по-осеннему дымились дальние холмы, хорошо видные с крыльца, и лес, окружавший село, казался издали не темным, плотным до черноты, как летом, а дробно коричневым, пронизанным кое-где золотистыми и красноватыми бликами: это желтели первым осенним цветом медленно увядающие листья.

Издалека, может быть, с того берега, доносилось рокотанье трактора, время от времени трактор умолкал.

– Зимой здесь, наверно, снегу видимо-невидимо, – сказал Борис.

– Конечно, – согласилась Елена Васильевна. – На то она и зима.

Помолчали. Потом Елена Васильевна спросила:

– Вася о матери вспоминает?

– Вспоминает, как не вспоминать…

Дуся умерла весной, родами. Днем позже скончалась и новорожденная девочка, которой не успели даже дать имя.

Борис давно хотел дочку Он представлял себе, как она вырастет, будет румяной, темнобровой, и Вася будет заботиться о сестренке, и любить ее, потому что в семье всегда любят маленьких.

– Ну, а сам-то как справляешься? – спросила Елена Васильевна.

– Ничего, – ответил он. – Вроде справляюсь.

Она подумала, что он не хочет жаловаться, потому и не говорит всей правды. Впрочем, она и без того понимала, что ему трудно. Остался мужик один, да еще с сыном, все на нем – и купить, и сготовить, и постирать, и в доме прибраться…

Искоса оглядела его. Ростом он не вышел, был немного сутулый, ранняя седина уже сквозила в негустых волосах, хотя сравнялся ему всего лишь тридцать восьмой год. И лицом он казался старше своих лет, худые щеки втянуты, возле глаз морщины.

– Поправиться тебе первым делом надо, – сказала Елена Васильевна, – больно тощий ты, может, болеешь чем?

– Нет, ничем не болею, – ответил Борис.

Он уже привык к тому, что многие спрашивали его о здоровье, в конце концов не его вина, что с детства был низкорослым, худым, что бы ни ел, никогда не поправлялся, на самом же деле чувствовал себя здоровым и ни на какую хворь не жаловался.

А она подумала немного и вдруг сказала?

– Надо бы тебе жениться.

– Зачем? – спросил Борис.

– Надо, – строго повторила Елена Васильевна. – И тебе будет легче, и Васе это в самый первый черед нужно…

– Матери никто не заменит, – сказал Борис.

Она кивнула.

– Так-то так, а все-таки…

Оборвала себя. За их спиной послышались шаги. Щурясь от солнца и зевая, Вася шел по двору, босой, в трусах, мохнатое полотенце через плечо.

– Я – купаться, тетя Лена…

– Вода холодная, – сказал Борис. – Стоит ли?

– Стоит, – на ходу бросил Вася.

– Самовитый парень, – сказала Елена Васильевна, и было непонятно, хвалит она его или порицает.

– Да, он такой…

– В мать пошел…

Елена Васильевна помнила: Дуся совсем еще маленькая была, а характер – железо. Бывало, скажет старшей сестре, которую, как принято в деревне, звала нянькой:

– Нянька, я так хочу, – и делала так, как хотела, и никто не мог с ней справиться.

– Ладно, – Елена Васильевна встала с крыльца. – Пойду завтрак приготовлю…

И, уже входя в дом, обернулась:

– Надо бы тебя подкормить, уж я постараюсь!

2

И постаралась. Четыре раза в день собирала на стол, жарила яичницу на сале, пекла блины, варила яйца, ставила на стол полные кринки парного молока и приказывала:

– Чтобы все выпили, без остатка!

Борис кряхтел, но слушался ее, а Вася до того полюбил парное молоко, что иной раз просил добавки, и она с охотой ставила ему новую кринку.

Муж Елены Васильевны погиб на войне, дети разъехались – дочь жила с семьей на Урале, а сын, монтажник, перекати-поле, что ни год менял местожительство, писал ей письма то из Ташкента, то из Целинограда, то с Дальнего Востока.

Жила она замкнуто, редко куда выходила из дома, но теперь что ни вечер звала Бориса пойти с ней в клуб – на танцы или в кино.

Он соглашался, надевал новый костюм, который справил незадолго до смерти жены, нацеплял галстук и все время сидел рядом с Еленой Васильевной у стены, разглядывал танцующих.

Она спрашивала:

– А сам что же?

– Не умею, да и не люблю танцевать, – отвечал он, она однако настаивала, тогда он приглашал первую попавшуюся девушку и неуклюже кружил ее в вальсе, а Елена Васильевна со своего места пристально следила за ним.

Иногда она созывала к себе соседок. Созывала по своему вкусу, все больше его однолеток, а то и постарше, ставила самовар, угощала чаем с вареньем и каждый раз заводила разговор о том, как тяжело мужчине жить одному, а с сыном и того тяжелее, попробуй, вырасти да воспитай парня без хозяйки!

Гостьи пили чай, деликатно черпая ложечкой варенье, конфузливо улыбались, слушая Елену Васильевну, и старались говорить о чем-либо, не имеющем отношения к семейным делам Бориса.

Когда они уходили, Елена Васильевна допытывалась у Бориса, понравилась ли ему какая-нибудь, но он каждый раз отвечал:

– Да все они, вроде, ничего…

И сколько она ни расспрашивала, отвечал одинаково, и она понимала, ни одна из них не упала ему на сердце, ни с одной не собирается он строить дальнейшую свою жизнь, и так, наверно, и уедет.

Но все случилось иначе.

Однажды Борис с Васей пошли в лес, по грибы. На рассвете густо стлался над домами туман, медленно, как бы нехотя оттаивал под лучами солнца, в лесу остро пахло грибной сыростью, влажным, гниющим мхом, сосновой хвоей.

Грибов было множество, под каждым кустом хоть косой коси.

Борис и Вася брезговали сыроежками и даже подберезовиками и подосиновиками, брали одни белые.

Когда выходили из леса с тяжелыми корзинами, увидели кофейного цвета «Победу», стоявшую на опушке.

За рулем сидела женщина и пыталась завести мотор. Но мотор рокотал с минуту и замолкал.

Исконная шоферская солидарность мгновенно овладела Борисом. Он подошел ближе.

– Что у вас тут?

– Аккумулятор сел, – ответила женщина.

Повела на него круглым, сердитым глазом, спросила:

– А вам что? Или помочь собираетесь?

Борис сказал:

– Что ж, попробую.

Наконец машина завелась.

– И правда, помогли, – сказала женщина спокойно, словно иначе и быть не могло. – Вам куда, в «Ягодку»? Садитесь, подвезу.

Он сел рядом с ней, а Вася – на заднем сиденье.

Она вела машину лихо, щеголяя своей сноровкой.

Была она еще молодая, впрочем, не очень, может быть, немного моложе Бориса, круглолицая, сильно загорелая. Синие глаза казались особенно светлыми на смуглом лице. Профиль – она сидела профилем к Борису – четко очерченный: выпуклый лоб, жадные тонко вырезанные ноздри, подбородок с ямочкой.

Руки у нее были загорелые по локоть, а выше короткие рукава ситцевой блузки открывали молочно-белую, нежную кожу. И шея была тоже белой, в мелкой осыпи веснушек.

– Местные? – спросила она, глядя на дорогу.

– Нет, из Москвы.

– Вот оно что.

Почему-то ему показалось, что она знает, кто он, и спрашивает лишь для видимости.

Так оно и было.

– У Елены остановились?

– Это моя тетя, – сказал Вася. – Сестра мамы.

Она взглянула на Бориса – он еще раз подивился ее светлым, блестящим глазам, сказала:

– Давайте познакомимся: Леля, фамилия Силаева, отчество необязательно.

Пока доехали до деревни, успела рассказать о себе – работает шофером у директора РТС, живет с отцом, есть у нее дочка по имени Ветка, мужа не имеется, в прошлую субботу исполнилось ей тридцать пять лет, по вечерам ходит иногда в клуб, куда же еще деваться?

Она довезла их до деревни.

– Теперь сами дойдете…

Махнула на прощанье рукой и повернула обратно. Борис долго смотрел, как облачко пыли догоняет машину, никак не может догнать.

– Хорошо работает, – вслух произнес он.

– А что, она шофер какого класса? Первого? – спросил Вася.

– Может быть, второго.

– А я буду только первого, – сказал Вася, – как ты.

– Я тоже второго, – ответил Борис.

Елена Васильевна встретила их горячими пышками с творогом.

Пока завтракали, она разбирала грибы, мыла, резала на кусочки, похваливая:

– Хоть бы один червивый!

Вася поел и убежал на улицу к ребятам. А Борис сел на крыльцо, закурил, вспоминая о Леле.

Она понравилась ему. Была в ней непринужденность, размашистая удаль, которая ему, тихому и небойкому, казалась особенно привлекательной в других людях.

«Наверно, упрямая, как черт!», – подумал он, и ему вдруг захотелось на себе испытать ее упрямство и подчиниться ему.

Дуся, его жена, была тоже упрямой, любила все делать по-своему, и он привык уступать ей во всем.

В тот же вечер он первый предложил Елене Васильевне:

– Надо бы в клуб пойти, что ли…

Она спросила с усмешкой:

– Чего это ты? То вроде силком не затянешь, а то самому охота…

Однако накинула платок, и они отправились в клуб.

Был вечер танцев. Еще издали они услышали звуки радиолы. Исполнялся вальс «Дунайские волны».

Вошли в зал, сели на привычное место у стены. Мимо них проносились пары.

Борис смотрел во все глаза, искал Лелю. Ее не было видно, и он заскучал.

– Пойду покурю, – сказал он.

– А как же танцевать? – спросила Елена Васильевна. – Гляди-ка скоро, должно, танго заиграют.

– Покурю и вернусь.

– Ну, давай, я тебе кого-нибудь выгляжу, кто хорошо танцует, – пообещала она.

Он вышел на улицу, сразу же окунулся в темноту и пустынность ночи.

Дул холодный, уже по-настоящему осенний ветер. Небо было хмурым, беззвездным.

Он сложил ладони коробочкой, прикурил. Свет из окон клуба свободно лился на улицу, освещал ряды домов, скамейки возле заборов, темные деревья, казавшиеся ночью особенно большими.

С реки тянуло неуютной свежестью, Борису представилось, как, должно быть, сыро и гулко сейчас на речном берегу, где-то на середине реки мигают огоньки бакенов, а кругом недобрая, притаившаяся тишина…

Захотелось в дом, в тепло, к людям. Он бросил окурок, подошел к дверям клуба и увидел Лелю.

Он не сразу узнал ее. Она оказалась ниже ростом, чем он думал, узкоплечей, тонкой в талии. Рыжеватые недлинные волосы словно светились в темноте.

– Привет и добрый вечер, – сказала она весело.

Он до того обрадовался, что даже забыл ответить. Вынул новую сигарету, зажег спичку и молча, пока спичка не догорела до конца, смотрел на Лелино смуглое лицо, на рыжеватые волосы, на белую крепкую шею, светлевшую в вырезе платья.

Леля засмеялась.

– Зажгите другую спичку, а то прикурить забыли…

– Я потом, – сказал он и бросил сигарету.

– Я знала, что вы здесь будете, – сказала Леля.

Он осмелел и сказал:

– Я тоже знал, что увижу вас.

Она взяла его под руку.

– Потанцуем?

И вместе с ним вошла в клуб.

Он танцевал с нею все танцы – вальс, танго, фокстрот и снова вальс.

– А ведь я почти не танцевал раньше, – признался Борис. – Это с вами как-то получается.

Потом радиола замолкла. Гармонист, чернявый парень с угрюмым, раз и навсегда на всех и на все обиженным лицом, заиграл местный танец, который неизвестно почему назывался «Елецкого».

– А вот это я не смогу, – заявил Борис, но Леля крепче сжала его руку.

– Сумеете, вот, глядите, как я делаю…

И он стал послушно подражать ее движениям, притопывать, кружить ее…

Ни разу за все это время не взглянул он на Елену Васильевну, лишь теперь, танцуя с Лелей «Елецкого», вдруг поймал ее осуждающий взгляд. Но тут же позабыл о ней и продолжал танцевать, а гармонист играл, казалось, до бесконечности, насупившись и не сводя глаз со своих пальцев.

Объявили перерыв. Народ повалил на улицу.

– Я сейчас, – сказал Борис Леле и подошел к Елене Васильевне.

– Домой пойдешь? – спросила она, глядя куда-то в сторону, мимо него.

– Нет, побуду еще немного.

– Ну, как хочешь.

Она вышла из зала, а он подумал было, что это такое с ней, но не стал доискиваться причины, снова вернулся к Леле.

Домой он пришел поздно, уже пели вторые петухи. Бесшумно разделся, лег рядом с крепко спавшим Васей, но долго не мог заснуть. Все вспоминал о Леле, о ее горячих, сильных руках, которые весь вечер держал в своих ладонях.

И еще вспоминал, как провожал ее, жила она возле самого леса, и долго стоял с нею у ее дома, все никак не хотел уходить и, томясь, боязливо и в то же время настойчиво обнимал Ленины плечи, а она смеялась, отворачивала от него лицо, и волосы ее, растрепавшиеся и жесткие, щекотали губы.

Утром, когда он вышел во двор, Елена Васильевна стояла на крыльце, словно поджидала его.

Он поздоровался с ней. Она спросила:

– Выспался?

– Все нормально.

Глаза ее сощурились, будто она хотела получше разглядеть его.

– Не то ты задумал…

– Что значит – не то?

– А так вот. Баба пустяковая, легкая, не по тебе.

Он даже рассердился. Чего это она суется не в свое дело, но заставил себя произнести мягко:

– Не надо так говорить…

– Почему не надо? Знаю, что говорю, – непримиримо сказала она. – Тебе шлюхи не в масть.

Он ничего не ответил, повернулся, вышел за калитку, а она все стояла на крыльце и смотрела ему вслед, и лицо у нее было неуступчивое, мрачное.

Спустя два дня он с Васей уехал обратно в Москву. Через неделю уехала вслед за ним в Москву и Леля, забрав свою маленькую дочку, которую звала Ветой, чаще – Веткой, а полное имя ее было Виолетта.

3

К праздникам они расписались. Свадьбу Борис решил не устраивать. Как-то неудобно вроде, ведь только весной схоронил жену…

Леля не спорила с ним.

– Как знаешь…

Она вообще оказалась сговорчивой, он думал, что она куда ершистей.

Характер у нее был покладистый, она сумела подойти к Васе, расположить его к себе.

Вася сказал отцу:

– Я тебя, папа, понимаю.

– Что понимаешь?

– Все понимаю. Она неплохая.

Вася вдруг разом, за один год возмужал, вырос И говорил теперь совсем как взрослый, на равных… Потом добавил:

– Только я ее мамой звать не буду.

Зато Ветка с первых же дней называла Бориса папой. Была она кругленькая, крепкая, с коричневыми волосами и карими, ореховыми глазами.

Борис смотрел, как Вася идет с нею по двору, насмешливо сузив глаза, слушает, что она говорит, и думал, вот и сбылась его мечта. Завелась в семье маленькая дочка, которую все, как оно и положено, любят и балуют.

Леля рассказала Борису: в РТС приехал из Москвы слесарь-механик. Два месяца гулял с ней, потом уехал, не написал ни строчки, хотя и сулился вызвать ее к себе.

Когда Ветке исполнилось три года, Леля собралась, поехала в Москву, отыскала его, но он холодно встретил ее, сразу же отрезал:

– Что было, то было, и больше об этом не надо.

Леля показала ему фотографию Ветки, рассказала, как Ветка всем кругом хвастает:

– Мой папа в космос летает…

Но он даже не улыбнулся, дал Леле восемь рублей, чтобы купила гостинцев дочке, а у себя не оставил и приехать повидаться не обещал.

– Забудь о нем, – сказал Борис. – Забудь, как не было его вовсе.

– Стараюсь, – сказала Леля.

Борис решил удочерить Ветку, дать ей свою фамилию и отчество.

– Хорошо бы квартиру сменить, чтобы никто никогда не сказал ей, что ее настоящий отец…

Леля возразила:

– А что в том такого, если узнает? Не тот отец, кто ребенка заделал, а тот, кто воспитал, на ноги поставил. Пусть знает, какой ты есть!

4

Леля умела радоваться всему, самой малости, сразу чувствовалось, что не была раньше избалована вниманием и заботой.

И потому ему хотелось радовать ее, чем угодно: отрезом на платье ее любимою брусничного цвета, купленным в кредит, нарядной косынкой, домашними польскими туфлями, за которыми выстоял долгую очередь в «Ванде», теплыми рейтузами для Ветки.

Он решил показать ей Москву так, как следует, чтобы навсегда запомнила, какая она, Москва.

Заехал за ней и Веткой, посадил в машину.

– Поехали.

– Куда?

– Еще сам не знаю. Попадаются такие пассажиры, вези, говорят, шеф, куда хочешь…

И вез Лелю с Веткой, куда хотел. В Сокольники, на Ленинские горы, в Измайлово и вместе с Лелей дивился красивым московским улицам, словно сам впервые их видел.

Как-то в выходной поехал с нею и с Веткой на аэровокзал, что на Ленинградском проспекте.

Леля крепко держала Ветку за руку, оглушенная непривычной суетой и шумом.

– До чего здесь много людей, – сказала она. – И все куда-то едут, всем куда-то надо…

А люди и в самом деле все шли да шли с чемоданами, велосипедами, детскими колясками, радиоприемниками, которые сдавали в багаж.

На весь зал гремела музыка, и потому все вокруг казалось праздничным, необычным.

– Летом полетим с тобой в отпуск на самолете, – сказал Борис. – Возьмем Ветку – и на ТУ-104, хочешь?

– Полетим, – согласилась Леля.

Музыка в зале часто обрывалась, вежливый женский голос сообщал:

– Начинается посадка на самолет Москва – Рига, рейс 132-й.

И опять звучала музыка, и снова обрывалась, и голос сообщал:

– Кончилась регистрация билетов на рейс… Москва – Ереван…

– Тоже работа! – заметила Леля. – Объявляй целый день рейсы, надоест, должно быть!

Но больше всего ее поразил справочный телевизор. Нажмешь кнопку, засветится экран, и на нем появится девушка. Глядит на тебя, словно видит, хотя и не видит никого, только слышит. Спросишь ее – ответит. Хоть каждую минуту нажимай кнопку, спрашивай.

И Ветка тоже смотрела на телевизор, как зачарованная. Попросила Бориса:

– Можно я скажу?

– Что же ты скажешь?

– Какая она красивая.

– Это нельзя говорить. Не надо. Тут спрашивают только, когда самолет примет, или не опаздывает ли, или когда вылетел.

Ветка недослушала Бориса, нажала кнопку. С экрана на нее в упор взглянула девушка. Губы яркие, крашеные, на лбу челка.

Ветка растерялась. О чем спросить, так и не могла вспомнить. И Леля не знала. Все разом из головы вылетело.

– Спроси, когда самолет из Иркутска? – посоветовал Борис.

Ветка опять нажала кнопку, крикнула громко, восторженно:

– Тетя, когда самолет, который из Иркутска?

Девушка строго, без улыбки ответила. Экран погас.

– Я еще хочу, – сказала Ветка. – Я еще не все спросила.

– Хватит, – сказала Леля, а Борис засмеялся:

– Да ты на себя погляди, почище Ветки…

Домой ехали в метро, до самой станции «Речной вокзал», Борис сидел напротив Лели, поглядывал то на нее, то на Ветку.

Он был счастлив и сознавал, что счастлив, и в то же время боялся, постоянно боялся за свое счастье, боялся, что в один прекрасный, нет, не прекрасный, а страшный день все переменится разом, и Леля уйдет. Куда уйдет, он не знал, даже и на минуту не хотел представить себе, что ее не будет с ним, и все-таки не мог не думать об этом.

Каждый раз, отведя машину в парк, он спешил к себе в Химки-Ховрино так, словно опаздывал на поезд. Лишь завидев освещенное окно, вздыхал с облегчением. Она дома, ждет его…

Такого с ним еще не было. Он любил свою первую жену, был верен ей, но никогда раньше не рвался домой так, как рвался теперь, никогда в прошлом не было у него такого чувства, какое владело им теперь, словно внезапно появился у него островок незащищенности, открытый всем бурям и напастям, и он, единственно он, никто другой обязан был защитить и укрыть этот островок. Только он один был за них всех в ответе.

Один он.

5

Комната у них была хорошая, неполных семнадцать метров. В квартире еще одна соседка, бухгалтер райпромтреста, пожилая молчунья – случалось, по целым дням не выговорит ни слова.

Конечно, Борис понимал, для четверых комната маловата. Хорошо бы квартиру, пусть маленькую, но отдельную.

Леля успокаивала:

– Ничего, обойдемся…

Но он не послушался ее, записался на прием к председателю райжилуправления. Не прошло и десяти дней, как председатель, добродушный толстяк с металлическим браслетом на левой руке, по слухам, верное средство против гипертонии, принял его, внимательно выслушал и пообещал поставить на очередь.

Но и так, в одной комнате, жить было уютно, весело. Иногда вечерами ходили в соседний кинотеатр на последний сеанс. Дом стоял на краю улицы, сразу за домом начиналась березовая роща. По воскресеньям до самого обеда гуляли с Веткой в березовой роще.

Зима выдалась снежная, в воскресные дни в Химках полным-полно было лыжников.

Борис купил Ветке маленькие лыжи красного цвета с красными палками, выходил вместе с ней из подъезда, и она сразу вставала на лыжи.

После Нового года Ветку устроили в детский сад, и по вечерам за ней заходила Леля и приводила ее домой.

В детском саду Ветке поначалу не нравилось. Она даже плакала иногда, просила:

– Можно, я сегодня не пойду?

Приходила из детского сада, рассказывала:

– Сегодня у нас пожар был, все игрушки сгорели, ни одной не осталось!