Текст книги "Крупская"

Автор книги: Людмила Кунецкая

Соавторы: Клара Маштакова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Только два месяца, рассказывала Крупской женорганизатор А.И. Гулевич, ведется работа, а в дело втянуты уже сотни женщин. Агитаторы ходят по фабрикам, мастерским, проводят собрания, ведут индивидуальные беседы.

Окружив Надежду Константиновну, женщины попросили: "Расскажите нам о Ленине". И она говорила им о его жизни и борьбе. Для молодых женщин-работниц многое было открытием. Надежда Константиновна ощущала, как впитывают они каждое ее слово. В затон к пароходу ее провожала целая толпа.

Женщины, забитые и отсталые женщины, которые раньше редко задумывались о чем-либо, выходящем за порог их лачуги, теперь горячо и страстно говорили о яслях, о профсоюзах, о помощи фронту, о разгроме контрреволюции. И опять до поздней ночи готовилась Надежда Константиновна к следующему дню – предстояло общегородское собрание учителей.

Собралось около четырехсот учителей школ обеих ступеней. Крупская сделала доклад об общей постановке дела народного образования в России, особенно подробно остановилась на вопросе о трудовой школе. Начались выступления учителей, и сразу стало ясно, что основная масса учительства выжидает, стоит в стороне от общей борьбы или идет за правыми эсерами. Только двое учителей высказались за поддержку политики Советского правительства и за трудовую школу. Остальные плакались на тяжелое материальное положение, на обилие всяких новшеств в обучении, которых они не понимали и не принимали. Вот на трибуне один из членов бывшего Всероссийского учительского союза. Он откровенно заявляет, что школа не должна менять своего классового характера. Конечно, надо облегчить попадание в школу второй ступени наиболее способным ученикам из пролетариата, но думать, что сын рабочего или крестьянина проучится в школе первой ступени пять лет, – утопия. Кончил оратор требованием усиленных пайков, повышенных ставок, двойных отпусков.

В своем заключительном слове Надежда Константиновна говорила, что положение учительства будет улучшено, но пусть оно готовится, и серьезно готовится, к тому, что дети рабочих и крестьян будут не только кончать школу первой, но и школу второй ступени, все без исключения.

Долго вечером сидела Надежда Константиновна на палубе. На плечи навалилась усталость. Трудно, трудно будет повернуть всю интеллигенцию лицом к пролетарской массе, изжить пренебрежительное отношение к "сиволапому мужику". Трудно будет старому учительству врастать в новую жизнь, надо растить новые кадры.

На другой день с утра Крупская пошла в Сормовский отдел народного образования. Сормово – пролетарский район, здесь живут десятки тысяч рабочих семей, здесь можно создать огромный рабочий актив, а отдел народного образования размещается в крохотной избушке и работает в полном отрыве от масс. В районе два народных дома, но используются они только для спектаклей. Открыто всего четыре маленькие библиотеки, а 30 тысяч книг лежат без движения, так как негде их поместить.

Крупской с гордостью показали рабочий клуб, который находился в уютном старинном особняке. Здесь была чайная, небольшая читальня, имелись шашки, шахматы. Заведующий клубом вел Надежду Константиновну из комнаты в комнату и сокрушался, что она пришла днем и не может убедиться, что клуб по вечерам бывает полон.

Она посетила и отделение городского университета, и общеобразовательные курсы, и открытый внешкольным отделом "Пролеткульт", где были художественная, музыкальная и драматическая студии. Но рабочих всюду было мало. И она с укором сказала заведующему отделом народного образования, рабочему-коммунисту: "Вот от вас я этого не ожидала. Уж вы-то должны были привлечь к участию в этой работе широчайшие слои населения. А так для кого же это?" Тот смущенно ответил: "Трудно, не идут". – "Неправда, не считают своим все это, потому и не идут, – заметила Крупская. – Что же вы не умеете поговорить с теми, с кем вместе брали власть? Перестраивайтесь, перестраивайтесь скорее, время не ждет".

Как и предвидел Владимир Ильич, времени для отдыха не было ни минуты. Даже питалась Надежда Константиновна урывками, как придется.

Не успела она вернуться из Сормова, как нужно было ехать в другой рабочий район – Канавино, где ее ждали с докладом для молодежи "Роль коммунистической молодежи в строительстве новой жизни". Послушать Крупскую пришли и молодежь и взрослые. Надежда Константиновна записала в дневнике: "После беседы подходит ко мне женщина, уяже не молодая, в черном платке, с симпатичным, добрым лицом. Стала благодарить за доклад. "Очень хорошо все сказали, я уж поплакала на лекции-то". – "Чего же плакали?" – спрашиваю. "Сын у меня девятнадцати лет, ну, коммунист, ушел на фронт, убили… Знаю, за правое дело, а жалко". Она утерла глаза кончиком платка. Потом, когда я уже уезжала и молодежь провожала меня, она опять подошла ко мне: "Младший сын, тринадцать лет ему, прибежал, говорит: "Мама, я все понял". Понимает уже, тоже коммунист".

Надежда Константиновна посетила специальную партийную школу. В саду у здания школы собрались 100 курсантов и все преподаватели. Приветствуя молодежь, Крупская вглядывалась в воодушевленные лица, горящие энтузиазмом глаза. Вот слово взял молоденький красноармеец. "Мы клянемся, – рвался ввысь молодой звонкий голос, – отдать жизнь за Советскую Республику!" Потом все дружно пели "Интернационал" и "Варшавянку".

А вечером у Крупской состоялась еще одна встреча с молодежью – со слушателями специальных курсов по дошкольному воспитанию, работающих в Нижнем. Из восьмидесяти слушателей пятнадцать процентов работниц. Долго она беседовала с ними, все вместе провожали ее на пароход.

В тот же вечер "Красная звезда" тронулась в путь. Надежда Константиновна стояла у перил. Узкая полоска воды между бортом и пристанью постепенно расширялась. Все дальше уходила пристань, и открывалась панорама Нижнего Новгорода, которую венчали стены и башни старинного кремля. Только под утро, когда на небе уже разгоралась заря, на пароходе все затихло.

Первая остановка была в большом селе Работки. Выйдя утром из каюты, Надежда Константиновна увидела, что толпы взрослых и ребят (разве они могли пропустить такое событие!) уже осаждают баржу, получают газеты, брошюры.

Познакомились москвичи с партийной ячейкой села – в ней всего шесть человек, но народ твердый, активный, каждый занимает общественную должность. Волостной отдел народного образования возглавлял совсем молодой парень, бывший актер. Работать ему было трудно – ни из губернии, ни из уезда, ни из района никто не приезжает, не поступает никаких указаний. Крупская предложила ему вместе подумать о первых шагах. "Вот у вас есть Народный дом, а почему вы используете его лишь как сцену? Организуйте лекции, консультации по политическим и хозяйственным вопросам. Может быть, для первого раза громкую читку газет".

В библиотеке Надежда Константиновна просмотрела аккуратно заполненные формуляры. "Как же у вас так получилось? – обратилась она к молоденькой библиотекарше. – Взрослым сказки, а ребятам "Дьявола" Толстого? Ведь ваше дело не просто выдавать что придется, а пропагандировать книгу, формировать читательский вкус".

В школе Крупскую порадовал учитель-естественник – ребята у него даже с микроскопом работают, тогда как микроскопа и в Москве в большинстве школ еще не видели. Учителям приходится трудно. Ребята в школе второй ступени от 14 до 19 лет. "Прямо мне сказали, – рассказывала учительница, – хотим изучать политэкономию и историю культуры". А где я литературу возьму? Вот нашла, что могла. Читаю им, Зиму все хорошо учатся, а после пасхи лишь малыши остаются, подростки на заработки уходят".

Весть о том, что приехала жена Ленина, мгновенно облетела село. На улице Надежду Константиновну остановили четыре женщины из Владимирской губернии, истощенные, измученные. В деревне голодно, и они едут за хлебом в другую губернию. Местные кулаки их знают, у одной из них муж в продотряде, поэтому им хлеба не продают. Прямо говорят: "Лучше скоту скормим".

Так открывалась перед Надеждой Константиновной жизнь послереволюционной деревни. Один из участников поездки, член партии с 1912 года Виктор Петрович Вознесенский, описывает одну из деревенских встреч. Они с Надеждой Константиновной сошли на берег, крутой и глинистый. Вверх вилась узкая тропка, теряясь за прибрежным холмом. Крупской трудно было идти, она старалась, чтобы молодежь, ее сопровождающая, этого не замечала. "Давайте передохнем", – предложила Надежда Константиновна, когда они наконец добрались до верху.

"Садимся на зеленую травку, – пишет Вознесенский. – Прямо перед нами деревня Пещеры, довольно большая, но неприглядная. До нее сажен 150. Смотрим вниз: сверху хорошо видна широкая гладь реки, а за нею леса, леса… И где-то между ними матовое серебро озер. Пароход и баржа стоят внизу, и очень хорошо, рельефно видны сверху: белый пароход и ярко-красная баржа. Надежда Константиновна задумчиво смотрит из-под руки на реку и заречные дали.

– Вы были когда-нибудь за границей? – спрашивает она меня и покусывает сухой стебелек травы.

– Нет, не был никогда и нигде.

– А я вот смотрю на эти дали, – и Надежда Константиновна кивает головой в заречную сторону, – насколько они лучше всех Швейцарии. Ну, пора идти. Пойдемте!

Мы встаем и идем в деревню. Там уже сражается с маленькой собачонкой Саша Лемберг. Он снял шлепанец и грозит ей, а та тявкает, но отступает. Саша здоровается с женщиной, которая трясет какие-то мешки:

– Посылайте ребят к нам на пароход и сами приходите. Кино будем показывать!

– Так мы вам и отпустим ребят, – говорит женщина. – Прошлый год белые тоже захватили наших ребят на пароход да и увезли. До сих пор и слуху нет.

Во второй избе у окна сидит седобородый дед…

Саша подходит к окну:

– Ты, дед, не знаешь, как просвещаются?

– А что мне ваше просвещение, – отвечает дед, – с вашим просвещением мы второй год сидим без керосина.

Завязывается разговор. Заходим в избу. Говорим о семье, о детях. Четыре сына служат в Красной Армии.

– А ты что, замужняя аль вдова? – спрашивает дед Надежду Константиновну.

– Замужняя, – отвечаю за нее. – Ее муж-то знаешь кто? Ленин!

– О! – быстро поворачивается от окна старик. – Не врешь? Самый большой большак – муж? А что же он сам-то не поехал с тобой?

– Да некогда, – спокойно отвечает Надежда Константиновна.

– Да, делов много у него, – произносит дед. – А что же, он говорит, дальше будет? А?..

– Да говорит, что побьем Колчака, а там войну кончим и будем хозяйство по-новому строить, – задумчиво отвечает Надежда Константиновна.

– Да, – подтверждает дед, – вот и Петруха из Красной Армии пишет то же самое. "Побьем, – говорит, – и будем обживаться".

Надежда Константиновна продолжает тихую беседу со стариком. Ее простота и добросердечие окончательно покоряют деда, он поднимается, надевает какие-то опорки и говорит:

– Пожалуй, пойду на ваш пароход, схожу и в кино. А сейчас похожу народ покличу с деревни. Меня-то по-слухают.

Мы прощаемся. Мимо окна бежит сам Лемберг.

– Эй ты, товарищ голы пятки! – кричит дед. – Жди в гости!

Дед не надул. И сам пришел, и народ привел. Многие пришли с ребятами. Мужики и по пароходу ходили, и выставку оглядели, и "кину смотрели".

Большое напряжение первых дней в Нижнем и первых встреч в деревнях не замедлило сказаться. Надежда Константиновна слегла. Она виновато улыбалась на выговор судового врача: "Не умею я работать вполсилы". Но пришлось подчиниться его предписаниям, глотать лекарства и отдыхать. Три дня отлеживалась она в каюте, а в Чебоксарах опять поехала в город, целый день присутствовала на заседании исполкома, была в отделе народного образования, посетила курсы для учителей по сельскому хозяйству и по внешкольному образованию. Она с гордостью записала в дневнике: "В Чебоксарах ведется работа среди женщин. Много уделяется внимания детям и делу народного образования, как это бывает почти всегда, когда во главе исполкома стоят рабочие".

Она сделала доклад учителям и рада была отметить, что большинство из них "стоят на платформе Советской власти". И, несмотря на усталость, она не удержалась и поехала вместе с другими ораторами на большой рабочий митинг в Марьинский Посад.

В Казани Надежду Константиновну ждали письма от Владимира Ильича, Марии Ильиничны, из Наркомпроса. Ото всей переписки Ленина и Крупской только и сохранились эти несколько писем и телеграмм времен ее поездки на "Красной звезде". Бережно хранила Надежда Константиновна два письма Владимира Ильича и только через несколько лет, подчиняясь решению ЦК о том, что все ленинские документы должны храниться в архиве института Ленина, передала туда два пожелтевших листка.

Ленин писал ей в Казань:

"Дорогая Надюшка! Очень рад был получить от тебя весть. Я уже дал одну телеграмму в Казань и, не получив на нее ответа, послал другую в Нижний, откуда сегодня ответили, что «Красная звезда»8.VII должна быть в Казани и простоит там не менее суток. Я запросил в этой телеграмме, нельзя ли на «Красной звезде»дать каюту для Горького. Он приедет сюда завтра, и я очень хотел бы вытащить его из Питера, где он изнервничался и раскис. Надеюсь, ты и другие товарищи будете рады ехать с Горьким. Он – парень очень милый; капризничает немного, но это ведь мелочь.

Письма о помощи, которые к тебе иногда приходят, я читаю и стараюсь сделать, что можно…

Крепко обнимаю, прошу писать и телеграфировать чаще.

Твой В. Ульянов

NB; Слушайся доктора: ешь и спи больше, тогда к зиме будешь вполне работоспособна". [46]46
  Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 55, с. 373–374.


[Закрыть]

Зинаида Павловна спрашивает ее, не собирается ли она вернуться, где обещанная ко Дню советской пропаганды статья, и информирует о текущих делах. В своем ответном письме Надежда Константиновна пишет:

"Дорогая Зинуша, спасибо за письмо, которое получила только вчера. Я с головой окунулась в работу, много новых впечатлений. Сейчас невозможно вернуться, пароход, вероятно, поедет на Южный фронт, вниз по Волге, и теперь уехать никак нельзя. Уж вы махните на меня рукой, и то подумайте, что торчала я десять лет за границей, а потом два года в центре и хочется мне окунуться до страсти в самую гущу провинциальной жизни. Мы близко ее видим. Одно плохо – житье на пароходе тяжелое. Перебрасываемся с пункта в пункт ночью, а днем стоим и бегаем высуня язык по учреждениям и собраниям. Жарища ужасная. Так как кроме нас едет еще 180 человек, то стон стоит на пароходе чуть не до 2–3 часов. Балуют меня всячески, но я ухитрилась слечь, сегодня только отошла немного. Треплют на пароходе, ляжешь – а тут шлют записку от рабочих водного транспорта: «пусть скажет хоть два слова, а не может сказать, пусть покажет хоть свою личность». Ну, приходится идти говорить. У меня совершенно вылетело, что я должна написать для журнала, и ничего не пишу, только записываю впечатления. Я была на многих учительских собраниях и курсах, ничего себе. Даже с делом единой трудовой школы обстоит не так плохо. Пришлось встретить одного внешкольника в (Козьмодемьянске), который страшно меня пленил. Очень интересно рассказывал о формах вынесения внешкольного образования на улицу в деревне. Между прочим, в Козьмодемьянской уезде внешкольникам вменяется знакомство со всеми декретами, каковые они должны разъяснять на местах. Это недурно вообще бы ввести. Везде по Советам раскиданы питерские рабочие, являющиеся обыкновенно наиболее деятельными проводниками в жизнь принципов Советской власти. Но в общем на местах безлюдье, с мест снимать работников не следует, а то совсем завянет там работа.

Чувствуется большая оторванность от Москвы, иногда даже скучно с непривычки. Это пустяки, конечно.

Ну, бывайте здоровы все.

Да, я ведь не знаю, когда назначен День советской пропаганды.

Целую крепко.

Н.К."

В день прибытия «Красной звезды» местные газеты сообщили, что вечером Крупская выступает в университете на митинге интеллигенции.

Актовый зал одного из старейших российских университетов был переполнен, люди сидели на подоконниках, стояли у стен и в проходах. Собралось семьсот человек – учителя, студенты, рабочие, партийные работники, мелькали платочки крестьянок, окладистые мужицкие бороды. Митинг затянулся надолго. Выступали горячо, страстно. Наконец, когда стали расходиться, человек сто тесным кольцом окружили Надежду Константиновну и забросали ее вопросами, просьбами передать привет Владимиру Ильичу. Уже сидя в машине, Крупская продолжала отвечать на вопросы, пожимала тянувшиеся со всех концов руки.

Второй день был полон неприятных открытий. Обнаружилось, что в огромном университетском городе действуют лишь бывшие частные библиотеки, а 300 тысяч томов реквизированных городских и губернских библиотечных книг свалены в Рабочем дворце – нет помещения, чтобы организовать библиотеку-читальню. Другая неприятность встретила Надежду Константиновну на четырехмесячных курсах по внешкольному образованию. Программа оказалась бессвязной, а лекции читали случайные люди.

Крупская нашла время объехать ряд школ, детских общежитий и выяснила, что их помещения заняты военным комиссариатом, а казармы стоят пустые. Порадовало лишь то, что школьное дело было поставлено неплохо и учителя были опытные и в основном правильно понимавшие задачи момента.

Вечером на пароходе при подведении итогов дня и составлении плана на следующий день пришлось поспорить с руководителем агитколлектива В.М. Молотовым. Когда Надежда Константиновна сказала, что утром собирается в уезд, он ответил: "Я вас не пущу. Прошу вас, Надежда Константиновна, ведь есть предел человеческим силам. Пусть поедет кто-нибудь другой". – "Вы не можете не пустить меня, это архиважно. И не будем спорить, я все равно поеду". Он убеждал, просил, Крупская осталась непреклонной.

Вячеслав Михайлович апеллировал к Владимиру Ильичу, жалуясь на ее работу без отдыха и перерывов, и перед самым отходом парохода из Казани Надежда Константиновна получила еще одно взволнованное и обеспокоенное письмо.

"15/VII

Дорогая Надюшка! Пользуюсь поездкой Крестинского в Пермь, чтобы написать тебе. Авось догонит.

Вчера получил телеграмму Молотова из Казани и ответил ему так, что ты должна была – получить до отхода из Казани, назначенного, как мне сказали, в 3 часа ночи.

От Молотова узнал, что приступ болезни сердца у тебя все же был. Значит, ты работаешь не в меру.Надо строже соблюдать правила и слушаться врача хорошенько.

Иначе не будешь работоспособна к зиме! Не забывай этого!

О делах в Народном комиссариате просвещения телеграфировал тебе уже.

На фронтах восточных – блестяще. Сегодня узнал о взятии Екатеринбурга. На юге – перелом, но еще нет серьезной перемены к лучшему. Надеемся, будет.

Горького не уговорил поехать, хотя уговаривал усердно.

Вчера и 3-го дня были в Горках с Митей (он здесь дня 4) и Аней. Липы цветут. Отдохнули хорошо.

Крепко обнимаю и целую. Прошу больше отдыхать, меньше работать.

Твой В. Ульянов". [47]47
  Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 55, с. 377


[Закрыть]

Надежда Константиновна не изменила своего решения поехать в уезд, так она и сказала Молотову: «Жалобы вам не помогут. Вы должны понять – когда-то еще я доберусь до такой глубинки! Хочу все видеть сама!»

На следующее утро Надежда Константиновна отправилась в уезд, погода была ясная. Ехали в открытой машине вдоль берега Волги.

Сначала заехали на учительские курсы по школьному и внешкольному образованию, размещавшиеся в бывшем имении. В большом светлом доме жили и учились 250 учителей и учительниц. Дом содержался в образцовом по-, рядке, вечерами слушатели курсов работали в огороде и саду. Здесь все было на самообслуживании. Крупской понравились лекции, сами учащиеся.

Затем посетили курсы для татарских учителей, где училось триста человек.

Все уездные учителя летом обязательно проходили через курсы, и это положительно сказывалось на их подготовке. Об этом Крупская сделала специальную запись в своем путевом дневнике.

И опять в путь. Струится за кормой вода, медленно уплывают берега. Сидя в тени на палубе, Надежда Константиновна заполняет страницы дневника, пишет письма. От большого села Богородского на правом берегу Волги повернули к северу по Каме. Берега сдвинулись, теперь с парохода можно наблюдать деревенскую жизнь. Страдная пора – сенокос. Деревеньки словно вымерли. Только старики да малые ребята копаются в огородах.

На Каме первая остановка в Лаишеве, затем в Рыбной слободе. Затем Чистополь – уездный нарядный городок с 35 тысячами жителей. Отсюда Надежда Константиновна написала 3.П. Кржижановской: "…Вот мы сейчас стоим в Чистополе. Для школы кое-что сделано. Народным дом превращен в театр, и они гордятся этим театром; школы для взрослых – ни одной; библиотеки ниже всякой критики, а город полон безграмотными; рабочие где-то на отлете и ничего для них не делается. Все впечатления наводят на вывод: мы непростительно оторваны от провинциальной работы, нам надо посвятить главное время не переорганизациям, не разработке всяких деталей, а инструктированию провинции…

Из поездки я много выношу для себя: смотрю, как работают другие комиссариаты и как инструктируют. И многое видишь другими глазами. Все же не надейтесь на мой скорый приезд. Подумай, Зинуша, я после стольких лет эмиграции добралась, наконец, до провинции. Ведь эмиграция накладывает определенный тяжелый отпечаток на душу, и надо стереть его живыми впечатлениями жизни, иначе не перестанешь многому быть чуждым…"

И она неутомимо вглядывается в окружающую жизнь. Учится и учит. Она ничего не написала Зинаиде Павловне о том, каким тяжелым был "митинг интеллигенции" в Чистополе. Собралось около тысячи человек. Она спокойно, хоть и ощущала затаенную враждебность, сделала доклад "Интеллигенция и Советская власть". Аплодисменты были жидкими и неуверенными. После короткой заминки поднялся человек в пенсне, несвежей рубашке, с какой-то нелепой бородкой. Отрекомендовался как деятель высшей школы, представитель научной педагогики. Начав с того, что докладчица, конечно, права в вопросе о трудовой школе, он заговорил о жестокости ЧК, о несправедливых арестах, о том, что он не может свободно высказать свое мнение в печати. Его поддержало несколько учителей явно правоэсеровского толка.

"Пришлось, – читаем в дневнике, – в заключительном слове говорить о буржуазной свободе печати, о том, почему у нас нет свободы печати, почему приходится подавлять сопротивление буржуазии и белогвардейцев при помощи чрезвычаек и т. п. К. посерел, обыватель замолчал, а кое-кто из учителей стал оправдываться".

Усталая возвращалась Надежда Константиновна на пароход, на сердце легла тяжесть. Сколько еще врагов, шкурников, тех, кто затаился и выжидает, чья возьмет. Неожиданно в дверь каюты постучали: "Надежда Константиновна, сейчас на берегу будет еще один митинг. Вы пойдете?" – "А кто там собрался?" – "Красноармейцы, подошел пароход, и на нем две с половиной тысячи бойцов". Надежда Константиновна вышла на палубу. Берег был усыпан людьми – стояли строгими рядами красноармейцы, а вокруг рабочие с местных предприятий. Один за другим поднимались на высокие мостки ораторы. Красноармейцы клялись не жалеть жизни за Советскую власть. "Казалось, тихий вечер, – пишет Крупская, – вся обстановка, все создает какую-то великую, крепкую духовную связь между ораторами и толпой. Могуче грянул "Интернационал", а потом "Варшавянка". Видно, что сибиряки. Долго не забудется этот митинг".

Медленно движется "Красная звезда" от города к городу, от села к селу. Места, недавно отбитые у белых. Горе, разорение, разрушенные дома, школы, сожженные библиотеки, могилы только что похороненных жертв белого террора. Надежда Константиновна с горечью отмечает, что учителя еще часто уходят с белыми, но те, кто остается, становятся настоящими борцами за правое дело, за политику партии. Елабуга, Бондюжский завод, Николо-Березовка, Камбаровский завод, Сарапул… Встречи, митинги, беседы, совещания…

Как приятно бывает увидеть во главе масс старого партийца, человека, которого знаешь и которому веришь всей душой. В Николо-Березовке, например, сельский исполком возглавлял член партии с 1908 года, позднее делегат IX съезда РКП (б) С.В. Борисов. После митинга они долго беседовали с Надеждой Константиновной. Поседевший, с лицом, изрезанным морщинами, озабоченно вздыхая, Борисов говорил: "Беляков прогнали. Теперь хозяйство налаживаем. И очень меня заботит культурно-просветительная работа. Нет у нас еще ни клуба, ни народного дома. И библиотеки не умеем использовать, ладно хоть школ и учителей достаточно. И вот что скажу, Константиновна, очень большое значение имеет ваш приезд. Теперь вон по всей волости крестьяне приговоры составляют, чтобы почаще из центра к нам приезжали. Очень это важно…"

В Сарапуле вечером у дверей ее каюты вдруг раздался звон шпор и густой командирский голос: "Мне бы хотелось поговорить с Надеждой Константиновной". Это был легендарный комдив Азии. Крупская услышала неожиданное: "Азин, по убеждению народоволец". Он казался совсем молодым, но ему было уже 34 года, и он был человеком-легендой, любимцем всей восточной армии. Он заслужил любовь красноармейцев беззаветной храбростью и наивным "солдатским коммунизмом". Надежда Константиновна говорила с героем мягко и ласково, хотя иногда с трудом сдерживала улыбку, слушая его рассуждения о "немецкой" войне (так он называл империалистическую войну). А иногда в каких-то его словах вдруг прорывались жестокость и озлобление. И думалось ей, что такому человеку еще нужно многому учиться, чтобы стать настоящим коммунистом. Меньше чем через год герой-комдив был зверски замучен белыми.

Боткинский завод. Белые ушли отсюда в середине июня. От 40 тысяч населения осталась только половина. Город давно не получал газет, радио не существует, жители живут слухами и рассказами очевидцев. Здесь каратели зверствовали вовсю. Перестреляли подростков – членов молодежного клуба. Пороли всех подряд: мужчин, женщин, стариков, детей. Надежда Константиновна слушала эти жуткие рассказы, вглядывалась в лица людей, ждущих помощи, совета. И все чаще ее посещала мысль – остаться на Урале, поработать в самой гуще народной жизни.

И Надежда Константиновна написала письмо Владимиру Ильичу, спрашивая, как он посмотрит, если она некоторое время поживет и поработает на Урале. Колебалась, отправить ли его, все-таки опустила и стала ждать ответа.

Пароход прибыл в Пермь. Даже в этом крупном городе не получали газет, здесь ходили фантастические слухи о том, что Москва сгорела, что Питер взят белыми, и другие небылицы. Слово москвичей было необходимо. А Надежда Константиновна опять слегла. Снова подвело сердце. Сказалось сильное физическое и нервное переутомление. К ней в каюту все время приходили товарищи – поговорить, спросить совета, рассказать о чем-то интересном.

Однажды пришел незнакомый военный – высокого роста, с алым бантом на груди. "Попов, – густым басом представился он. – Агитатор 1-й батареи, хочу попросить вас выступить у нас в полку". – "Я не совсем здорова, боюсь, что для большой аудитории сил не хватит", – ответила Крупская. Но тот говорил так убедительно, что она не выдержала, согласилась.

На другое утро Попов зашел за Надеждой Константиновной. У пристани стояла извозчичья пролетка. Сохранились кинокадры – Надежда Константиновна едет с Поповым в пролетке. Она улыбается и что-то оживленно говорит. По дороге она с изумлением узнала, что большевистский агитатор до революции был попом, но попом строптивым. За то, что защищал Льва Толстого, в монастыре картошку чистил. А узнав о революции, оставил попадью с четырьмя детьми и пошел к большевикам. Перед Надеждой Константиновной открылась большая и прекрасная душа человека искреннего и ищущего.

Крупская так описывала последний митинг, который она провела во время этой поездки: "Выступать пришлось не перед батальоном, не перед двумя-тремястами людей, как я думала. Пришло 6 тысяч, все красноармейцы города. Вряд ли кто слышал то, что я говорила, но митинг был ужасно интересный. Недавний поп был незаурядным оратором. Хоть и употреблял он поповские сравнения вроде того, что "большевики подобно апостолам пошли в народ, чтобы понести им свет истины", но говорил в общем дельно, и ясно было, какое громадное значение имело его выступление. "А как насчет крещения?" – задал вопрос один красноармеец. "Насчет крещения? Подробно говорить надо бы часа два, а коротко сказать – один обман". Масса молча слушала: кому же и знать лучше, как бывшему попу? И ясно было, какое громадное агитационное значение имели речи этого попа-агитатора. Запомнилось еще выступление одного красного командира. "Страна наша непобедима на предмет пространственности и квадратности", – говорил он. Потом, когда я рассказывала об этом выступлении Владимиру Ильичу, он говорил о том, что, неправильная по форме, эта мысль глубоко верна. Не была бы так скоро разбита Венгерская советская республика, если бы она не была так мала, а то самое большее 60 верст от границы находится Будапешт".

Стоя на высокой импровизированной трибуне (на козлы положили сбитые вместе доски), Надежда Константиновна увидела вдруг знакомое лицо – Крестинский. Он помахал ей рукой. Закончив выступление и ответив на вопросы, Крупская подошла к нему. Крестинский, поздоровавшись, сказал: "Дорогая Надежда Константиновна, я получил в Вятке телеграмму от Владимира Ильича. Он настаивает на вашем немедленном возвращении в Москву и поручил мне привезти вас". Она рассмеялась: "Это что же, насилие?" – "Ну, надеюсь, до этого не дойдет и вы поедете добровольно". – "Что же делать, надо возвращаться, – задумчиво протянула Надежда Константиновна. – Видно, и вправду пора. Сделано много, чувствую я себя плохо".

На "Красной звезде" огорчились ее отъезду, но все понимали, что силы Надежды Константиновны на исходе. В Москву она с Крестинский отправилась на пароходе. Остановились только в Казани, где пересели на пароход "Карл Маркс", да в Нижнем провели митинг. На обратном пути Крупская обрабатывала свои записи, обдумывала прожитое, перебирала в памяти увиденное.

В Москве Владимир Ильич не скрывает своей радости: "Наконец-то, и как ты могла придумать такое? Остаться на Урале?! Прости, но я был потрясен". К нему присоединилась Маняша. "Мы ждем, дни считаем, из Наркомпроса звонят по десять раз в день, а она что придумала?!" Маленькая семья Ульяновых вновь вместе. Надежда Константиновна в дороге немного отдохнула и теперь вдохновенно, по старой гимназической привычке "в лицах" рассказывает мужу и Марии Ильиничне о своих встречах, перемежая рассказ юмористическими зарисовками. Владимир Ильич внимательно слушает, задает вопросы и уже в который раз восхищается острой наблюдательностью Надюши, ее огромным политическим чутьем. И снова окунулась Крупская в наркомпросовскую работу. Одна за другой появляются в различных журналах и газетах ее статьи.