Текст книги "Месть. Беги, пока я не засунула капельницу тебе в... (СИ)"
Автор книги: Любовь Сергеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)
Глава 17
Глава 17
Глава 17
Татьяна
Несколько секунд смотрю на имя на экране.
Вот ведь удивительная способность у человека – одним звонком портить настроение.
Отвечаю уже за дверью.
– Слушаю.
– Ты совсем охренела?!
От неожиданности выкрика даже отвожу телефон от уха.
Надо же. А вчера сырники приносил.
– Еще не совсем, а что случилось?
– Какого хрена ты разговаривала со Слепаковским?!
А-а-а. Вот оно что.
Прижимаюсь плечом к стене.
Голос злой, резкий, но что-то в нём не сходится – Толя не просто бесится. Он торопится, захлёбывается словами, будто ему нужно успеть заткнуть меня до того, как случится что-то страшное.
Для него.
– Жанна рассказала? – спрашиваю.
– Рассказала?! – взвизгивает Толя. – Ты плохо представляешь свое «рассказала»!
Ну да, могу только догадываться о темпераменте и характере огненно-рыжей изабловы.
– Ты какого хрена полезла вообще?!
– Я никуда не лезла. Слепаковский приехал ко мне сам.
– И что ты ему наговорила?
– Правду, – пожимаю плечами.
На том конце повисает короткая тишина.
И она говорит мне гораздо больше, чем Толин крик – он боится.
– Послушай меня внимательно, – произносит он уже тише. – Ты сейчас закроешь рот и больше не будешь обсуждать наши отношения ни со Слепаковским, ни вообще с кем-либо. Поняла?
– Нет.
– Что – нет?!
– Не поняла.
– Таня, не доводи меня!
Закрываю глаза.
Ещё позавчера этот мужчина целовал меня перед работой. Я покупала смешной бодик и представляла, как он будет кружить меня по кухне, узнав про ребёнка.
А сегодня он требует, чтобы я закрыла рот.
– А не то что?
– Ты ещё не видела меня по-настоящему злым!
Не выдерживаю – смеюсь, но этот смех вперемешку с горечью…
– Господи, Толь. Как страшно.
– Ты думаешь, я шучу?!
Голос срывается почти на визг.
– Я с тобой по-хорошему пытался! Сам приехал вчера, разговаривал, предлагал всё решить нормально! Но если ты решила мне жизнь ломать, не рассчитывай, что я буду сидеть и смотреть!
– Это я тебе жизнь ломаю?
– Не передёргивай!
– Ты спал с другой женщиной. Ты позволил ей спустить на меня свору. Ты радовался, когда меня увольняли. А теперь звонишь и угрожаешь мне, потому что испугался, что её папа услышал мою версию. Я ничего не упустила?
Он что-то говорит, но я уже не хочу слушать. Всё. Хватит.
– Если у тебя нет ничего серьёзного, мне работать надо.
– В смысле «работать»?
И это, кажется, становится еще одним сокрушительным ударом для Толи.
– Работать, Толя. Люди иногда так деньги зарабатывают.
– Где ты работаешь?
Сбрасываю и ещё несколько секунд смотрю на погасший экран.
Губы сами расплываются в улыбке – пусть побесится, а потом… потом пальцы начинают дрожать.
Вот же сволочь.
Прижимаю телефон к груди, глубоко вдыхаю, но легче не становится. Меня трясёт мелко, противно, будто я замёрзла.
Я ведь любила его.
Не когда-то давно. Не в прошлой жизни, а вчера утром.
Уважала. Доверяла. Считала человеком, рядом с которым можно спокойно состариться. А теперь каждый новый разговор будто отдирает ещё один слой краски, и под ним появляется кто-то совершенно незнакомый.
Злой. Трусливый. Мелкий.
Глаза начинает щипать.
Нет.
Только не здесь и только не сейчас. Лучше вообще – нигде и никогда.
Кладу ладонь на живот машинально.
И в этот момент дверь 313-й открывается, Ярослав выкатывается в коридор и почти сразу останавливается.
Сегодня он не улыбается.
Взгляд быстро проходит по моему лицу, рукам.
– Всё нормально?
– Да.
Он продолжает смотреть.
Запрокидываю голову и несколько раз моргаю, загоняя слёзы обратно.
– Просто супер. Жизнь прекрасна, – повторяю севшим голосом.
– Раз настолько прекрасна, может, сделаешь её ещё лучше?
Смотрю на него.
– Куда уж лучше?
– Есть куда – угости меня кофе.
Моргаю.
– В смысле? Я?
– Ты.
– Вообще-то мужчины обычно сами проявляют инициативу и угощают женщин.
– А я нестандартный.
Ярослав проводит ладонью по колесу кресла и улыбается.
Только на этот раз я почему-то не могу улыбнуться в ответ.
Потому что успеваю увидеть его глаза – всего на мгновение: там мелькает что-то совсем не похожее на привычное веселье.
Мелькает и… тут же исчезает.
– Ярослав Аркадьевич!
Мы оба поворачиваемся.
По коридору к нам стремительно идёт профессор Инельский.
Обычно спокойный профессор сейчас выглядит так, будто лично поймал пациента за попыткой сбежать из реанимации через окно.
– Вы что делаете?!
– Общаюсь с прекрасной женщиной.
– Я вам что сказал?!
– Много чего.
– Лежать! Я сказал вам лежать!
Ярослав вздыхает.
– Профессор, человек не создан для горизонтального существования.
– В вашем случае человек именно для него сейчас и создан!
Инельский переводит взгляд на меня.
– Татьяна Сергеевна, а вы куда смотрите?
Вот здрасьте.
– Я?
– Вы медсестра или прохожая? У пациента серьёзная травма позвоночника, а он разъезжает по отделению! Оба в палату!
Ярослав совершенно невинно смотрит на меня.
– Кажется, нас ругают.
– Вас. Я случайно рядом стояла.
– Вы – соучастница.
Инельский молча указывает рукой на дверь.
– Едем, – вздыхаю.
Ярослав разворачивает кресло.
В 313-й при нашем появлении становится подозрительно тихо.
– Что? – спрашивает Ярослав. – Никогда не видели, как героя насильно возвращают в заточение?
– Ярослав Аркадьевич, – предупреждает Инельский.
Вот теперь замечаю, как переглядываются мужики.
Профессор лично загоняет Ярослава в палату. Называет по имени-отчеству. Проверяет, удобно ли он устроился.
И голос у Инельского становится совсем другим.
– Отдельную палату подготовят в ближайшее время. Прошу прощения за проволочку, Ярослав Аркадьевич.
Василий тихо присвистывает.
– А зачем? Мне и здесь отлично.
– Я в этом не сомневаюсь.
Профессор усмехается, но тут же снова становится серьёзным.
– Только спину берегите, пожалуйста. Нам ещё с ней работать.
Ярослав на секунду перестаёт улыбаться.
– Берегу.
– Плохо бережете.
Инельский поправляет край простыни и выпрямляется.
– Татьяна Сергеевна, выйдите со мной.
В коридоре он быстро даёт указания: следить, чтобы Ярослав меньше сидел, никаких самостоятельных прогулок по отделению, если снова обнаружу его неизвестно где – немедленно загнать обратно.
Киваю.
Половину запоминаю как медсестра.
А второй половиной сознания всё ещё нахожусь там, возле двери.
«Угости меня кофе».
Глупость какая.
После всего, что произошло за последние сутки, меньше всего меня должен волновать кофе с каким-то невозможным лётчиком в инвалидном кресле.
Только почему-то от мысли, что он попросил именно меня сделать его жизнь немного лучше, в груди вдруг болезненно и тепло сжимается сердце.
– Она будет мне лучшей женой, чем ты, Анна, и сможет родить для меня наследника, – с этими словами любимый муж вычеркивает меня из жизни.
Легко меняет на ту, что моложе, ярче и больше соответствует его кругу.
Дамир Юсупов – жесткий, властный, бескомпромиссный бизнесмен.
Безжалостен к конкурентам, он также безжалостно списывает и меня, как негодный актив.
Я ухожу, но оставляю ему на прощание след от своей ладони на лице.
Так и не рассказываю о крохотном счастье, которое уношу под сердцем.
Я справилась и без него – выстояла и собрала жизнь по осколкам, но кто бы мог подумать, что через пять лет жизнь столкнет нас вновь.
И он – единственный, к кому я смогу обратиться за помощью, ведь на кону большее чем моя гордость и старые обиды.
Гораздо большее…
Глава 18
Глава 18
Глава 18
Татьяна
Стаканчик кофе…
Подумаешь.
Иду по коридору, прижимая к груди папку с назначениями, а дурацкая фраза Ярослава всё никак не выходит из головы.
«Сделаешь жизнь ещё лучше?»
А если такая безделица и правда сделает?
Перед глазами один за другим проплывают лица последних суток: Толя, Жанна… Альфред Самуилович. Все эти угрозы, звонки, чужая ложь и собственные слёзы на остановке.
Грязи вокруг почему-то всегда хватает.
Так, может, если можешь сделать кому-то чуточку приятнее, надо просто взять и сделать?
Подумаешь, стаканчик кофе.
Это вообще ничего не значит.
И если я уже третий раз объясняю себе, что это ничего не значит, значит, точно ничего не значит.
Сворачиваю к ординаторской.
Но прежде чем идти к автомату, останавливаюсь.
После разноса профессора надо хотя бы понимать, за каким именно пациентом мне приказано следить с особым рвением.
Нахожу карту Ярослава.
Пробегаю глазами записи и задерживаюсь на диагнозе.
«Оскольчатый компрессионный перелом поясничного отдела со склонностью к нестабильности. Посттравматический отёк спинного мозга и угроза стеноза позвоночного канала».
Перечитываю. Потом ещё раз.
Вот тебе и «нестандартный». Становится не по себе.
Теперь профессорская ярость из-за прогулок Ярослава по отделению выглядит совсем иначе. Одно неловкое движение и смещение повреждённых структур с осложнением – и последствия в виде перерезанного спинного мозга и паралича.
О таком даже думать не хочется. Но я почему-то думаю.
Вспоминаю огромные плечи. Сильные руки, которыми он с лёгкостью крутит колёса кресла. Его наглую улыбку. То, как вчера этот человек едва не поднялся из кресла, когда Толя пошёл на меня.
И вдруг представляю Ярослава, который больше никогда не сможет встать.
По спине пробегает холод.
– Дурак, – шепчу.
Закрываю карту.
А через несколько минут всё-таки стою возле автомата и покупаю два кофе.
В 313-й подозрительно спокойно.
Сан Саныч читает, Василий что-то смотрит в телефоне. Ярослав полулежит на кровати.
Увидев меня, приподнимает брови.
Потом смотрит на стаканчики.
И улыбается.
– Не может быть.
– Может. Но это разовая благотворительная акция.
Протягиваю ему кофе.
– Пользуйтесь, пока медицинский персонал добрый.
– А я всегда в тебя верил.
– Зря. Я безжалостная.
– Уже заметил.
Он принимает стаканчик, и наши пальцы на мгновение соприкасаются.
Совершенно случайно.
Убираю руку чуть быстрее, чем нужно.
Ярослав замечает.
Конечно замечает, но впервые имеет достаточно ума ничего не сказать.
– Спасибо, Тань.
И вот это простое «спасибо» почему-то звучит совсем иначе, чем его обычные шуточки.
Он смотрит на стаканчик, потом на меня.
– Только я, если честно, надеялся выпить его не здесь.
– А где? В ресторане?
– Было бы неплохо.
Опускаю взгляд на его ноги.
– Профессор меня убьёт.
– Сначала меня.
– Тебя ему лечить. А мной можно пожертвовать.
Ярослав усмехается.
– Тогда спасибо и за такую возможность.
Слова шутливые, а глаза нет.
На секунду в них появляется то же выражение, которое я заметила в коридоре. Что-то глубокое, тяжёлое, совершенно не подходящее этому большому наглому мужчине.
Он ставит стаканчик на тумбочку и упирается ладонями в кровать, пытаясь приподняться повыше.
– Э! – тут же отрывается от книги Сан Саныч. – Ты куда опять?
– Сесть хочу.
– Тебе профессор что сказал? Лежать!
– Сан Саныч...
– Не сансанычь мне. Упрямый как чёрт. Хочешь из-за своего характера вообще неба своего любимого лишиться?
Тишина повисает.
Сан Саныч осекается и сразу косится на меня, а я смотрю на Ярослава.
Перемена происходит мгновенно.
Ещё секунду назад он улыбался.
Теперь лицо бледнеет, скулы обозначаются резче, а пальцы так сильно стискивают край простыни, что белеют костяшки.
– Покаркай ещё, – рычит он.
Настолько зло, что даже Сан Саныч замолкает.
Ярослав отворачивается к окну.
– Рождённый летать ползать не будет, – скрипит зубами.
И вот теперь всё становится чуть понятнее.
Не всё, но достаточно, чтобы внутри опять неприятно похолодело.
Летать.
Смотрю на его профиль и вдруг вспоминаю диагноз в карте.
Позвоночник, кресло, Инельского, который почти силой загоняет его в постель.
И небо.
Которое для этого человека, похоже, означает гораздо больше, чем просто работа.
Сан Саныч виновато утыкается в книгу.
Ярослав берёт кофе.
– Остынет, – говорит он так, словно последние полминуты вообще ничего не произошло.
Вот только пальцы на стаканчике всё ещё напряжены.
Хочется что-то сказать.
Не пожалеть – почему-то чувствую, что жалость он воспримет хуже оскорбления.
Просто вытащить его обратно.
Туда, где он улыбался.
– Ну, – присаживаюсь на край соседней кровати, – на земле тоже дел хватает.
Ярослав переводит на меня взгляд.
– Правда?
– Конечно. Кто-то же должен доводить медсестёр до нервного тика.
Уголок его рта едва заметно дёргается.
Получилось – совсем немного.
Делаю глоток кофе и стараюсь спросить легко, почти шутливо:
– Неужели летать для тебя настолько важно?
Улыбка исчезает, и Ярослав пристально смотрит мне в глаза...
– Любимый, у меня для тебя новогодний подарок! – так я скажу, когда поднимусь в кабинет мужа.
Сжимаю в руках тест на беременность, а губы сами расплываются в счастливой улыбке.
Лифт открывает двери на последнем этаже и… я разу слышу эти странные звуки со стороны его кабинета.
Распахиваю дверь и... Он, она...
И мое сердце разрывается на куски.
Мой подарок – положительный тест, а его – предательство с секретаршей. Но я не позволю ему растоптать наше будущее, даже если теперь оно – только мое.
Глава 19
Глава 19
Глава 19
Татьяна
Ярослав так долго смотрит мне в глаза, что я уже начинаю жалеть о вырвавшемся вопросе.
– Настолько, – наконец отвечает он, поджимая губы.
И всё: ни шутки, ни привычной ухмылки.
Но, я жду продолжения.
– Очень развёрнуто.
– Ты спросила – я ответил.
Он делает глоток кофе и смотрит куда-то поверх моего плеча.
– Это не работа, Тань. Это… это просто я.
Сказано спокойно, почти буднично, а внутри у меня почему-то что-то неприятно ёкает.
Теперь диагноз из карты звучит совсем иначе: не только позвоночник и не просто возможность остаться в кресле.
У него могут отнять часть самого себя.
– Понятно, – тихо говорю.
Ярослав тут же переводит взгляд на меня.
– Только не смотри так.
– Как?
– Будто собираешься меня пожалеть.
Вот ведь зараза.
– Не дождёшься. Я думаю, как человек с таким отвратительным характером вообще прошёл медицинскую комиссию.
Уголок его рта поднимается.
– Вот. Так гораздо лучше.
Он снова пытается устроиться повыше, и я машинально подхожу.
– Даже не думай.
– Я просто сел.
– Ты просто уже получил от профессора один раз.
Поправляю подушку у него за спиной, наклоняюсь ближе и вдруг чувствую на себе его взгляд.
Слишком близко.
Пахнет кофе и чем-то ещё – чистым, мужским.
На секунду забываю, что собиралась делать.
– Удобно? – спрашиваю и сама слышу, что голос стал тише.
– Теперь да.
Выпрямляюсь слишком быстро.
Ярослав улыбается.
– Осторожнее.
– Со спиной?
– С мужчинами.
– Особенно с такими скромными?
– Особенно с такими красивыми.
– Самооценка у тебя хотя бы не пострадала.
– Единственное, что врачи признали абсолютно здоровым.
С кровати напротив раздаётся кашель – очень выразительный.
Поворачиваюсь. Сан Саныч смотрит поверх книги.
– Вы либо кофе пейте, либо уже перестаньте делать вид, что нас здесь нет.
– Завидуете? – невозмутимо спрашивает Ярослав.
– Завидую, – признается Сан Саныч.
Николай хмыкает, Степан прячет улыбку.
– Всё, – поднимаюсь. – Ещё пять минут, и вас всех придётся лечить от чрезмерного любопытства.
– А кофе? – напоминает Ярослав.
– Пей.
– Я про следующий.
– Следующий заслужить надо.
Дверь распахивается без стука.
– Яр!
В палату вваливаются трое мужчин.
Один высокий, сухощавый, второй плечистый, коротко стриженный, третий совсем молодой. Все трое двигаются одинаково собранно, и даже без формы сразу понятно – свои.
Ярослав меняется: не становится серьёзнее или жёстче.
Просто словно занимает больше места даже лёжа.
– Ну наконец-то, – говорит он. – Я уже решил, что вы меня бросили.
– Тебя бросишь.
Плечистый подходит первым, крепко жмёт ему руку. Остальные следом.
Никаких осторожных объятий.
Никаких «как ты, бедный».
– Вид у тебя мерзкий, – сообщает молодой.
Все смеются.
И мне неожиданно нравится наблюдать за ними – здесь Ярослав другой и одновременно совершенно тот же.
Только вдруг становится понятно, что его привычка командовать пространством вокруг себя появилась задолго до палаты 313.
– Ну что врачи? – спрашивает высокий.
– Лечат.
– Очень содержательно.
– Я сегодня уже слышал эту претензию.
Ярослав бросает взгляд на меня – наши глаза встречаются, и почему-то мне кажется, что эта короткая реплика предназначена только мне.
– Главное, больше не геройствуй, – бурчит плечистый. – После того, что ты тогда...
– Закрыли тему, Лёх.
Всего два слова ровным тоном, но мужчина мгновенно замолкает.
Я смотрю на Ярослава, он спокойно делает глоток остывшего кофе.
Только теперь мне ещё сильнее хочется узнать,что именно тогда произошло .
– Татьяна Сергеевна! – слышится из коридора голос Марии Павловны. – Вы не видели карту Говорковского?
Один из гостей резко поворачивает голову.
– Кого?
Мария Павловна заглядывает в палату.
– Говорковского. Николая Сигизмундовича.
Мужчины переглядываются.
Причём совершенно одинаково.
Ярослав это замечает.
– Вы его знаете?
Высокий медленно хмурится.
– Смотря какого Говорковского.
– Здесь лежит важная персона с травмой ноги. Важная персона и герой, судя по его собственным рассказам, практически всех войн одновременно.
Плечистый тихо присвистывает.
– Николай Сигизмундович?
– Ну, – Ярослав уже смотрит внимательно.
Тот качает головой.
– Имя слышал.
– И?
Я беру пустой стаканчик Ярослава.
– Оставлю вас разбираться с военными тайнами.
Он удерживает стакан пальцами ещё секунду, и снова наши руки соприкасаются.
На этот раз никто из нас не спешит первым отдёрнуть руку.
– Тань.
– Что?
Он смотрит прямо на меня.
– Кофе правда сделал жизнь лучше.
Улыбаюсь.
– Не привыкай.
– Поздно.
Сердце делает совершенно лишний удар.
Отворачиваюсь раньше, чем он успевает это заметить.
По крайней мере, очень на это надеюсь.
Уже у двери слышу за спиной голос одного из мужчин:
– Яр...
Замираю.
– Кажется, я вспомнил, где слышал про этого Говорковского.
– И где?
Короткая пауза.
– В истории, которую он много лет рассказывает как свою…
– Я хочу, чтобы ты наконец сказал ей правду и развелся.
От женского голоса за соседним столом все холодеет внутри.
– Сказал правду? Развелся? Да ты с ума сошла! Меня все устраивает и так…
А это… это же мой муж!
– Она уже подозревает тебя и скоро обо всем узнает…
Мой муж презрительно хмыкает:
– Пара букетов, какая-нибудь безделушка в подарок – и проблема решена. Ты слишком много суетишься и… переоцениваешь Марину – она слишком закопалась в бытовухе. Успокойся, выдохни и поехали к тебе – у меня не так много времени.
Мало того что он обесценил время, которое я трачу на заботу о нашем ребенке, доме и помощь ему в бизнесе так еще унизил изменой наш брак и растоптал мою любовь.
Я больше не собираюсь откладывать свою собственную жизнь в сторону и первое, что сделаю – избавлюсь в ней от мусора!
Глава 20
Глава 20
Глава 20
Татьяна
Лёха хмурится и вытаскивает телефон.
– Было интервью. Он там рассказывал, как руководил эвакуацией раненых из разбитой колонны. У меня знакомый тогда попал под обстрел. Только вытаскивал их, с его слов, фельдшер.
– Спроси у знакомого, – отвечает Ярослав. – Прежде чем выводы делать.
Лёха принимается печатать. Выхожу, унося стаканчики и совершенно лишнее тепло в пальцах. Надо заняться работой, пока не придумала повод вернуться.
Передаю Марии Павловне карту, которая нашлась у Александра Васильевича, и разбираюсь с назначениями. Через четверть часа заглядываю в 313-ю: пора заканчивать визит. Мужчины прощаются, а Ярослав ловит мой взгляд поверх Лёхиного плеча.
Улыбаюсь прежде, чем успеваю себя остановить.
Выхожу вместе с посетителями и уже возле поста слышу раздражённый стук костыля.
– Наконец-то! Насиделись?
Говорковский стоит у своей палаты, сжимая телефон. Взгляд скользит по мужчинам и останавливается на мне.
– Мне врача сколько ещё ждать? Или у вас только триста тринадцатая существует?
– Александр Васильевич занят. Как освободится, подойдёт. Вам хуже?
– Мне надоело ждать!
О боли он не говорит. Зато охотно перечисляет мои прегрешения: кофе, смех, посетители, которых вообще не должны пускать толпой.
– Идите и приведите врача. Я не собираюсь стоять здесь из-за вашей лени.
Пододвигаю ему стул от поста.
– Садитесь, если тяжело. Доктор знает, что вы его ждёте.
Говорковский разглядывает сиденье, словно я предлагаю место в скотном вагоне.
– Ты не поняла? Мне требуется внимание! Пока вы там с этим своим…
Он кивает в сторону 313-й, и лицо у меня начинает гореть. Мужчины останавливаются возле поста, не приближаясь к нам.
– С пациентами вы позволяете себе слишком много, – продолжает Говорковский. – С одним хихикаете, на другого времени нет. Здесь больница или место для знакомств?
Прикусываю язык. Очень хочется ответить так, чтобы ему надолго расхотелось интересоваться моей личной жизнью.
– Если вам нужна помощь, говорите, какая. Оскорблять меня не надо.
– Ты ещё будешь указывать, как мне разговаривать?
– Со мной – да.
Мария Павловна откладывает ручку. Из соседней палаты выглядывает мужчина, и Говорковский сразу расправляет плечи.
– Вы хотя бы представляете, кому хамите? Я под огнём двенадцать раненых вывез! Люди живы благодаря мне, а здесь какая-то медсестра решает, достоин я внимания или нет!
Вспоминаю, как Ярослав пресёк разговор о себе. Даже неловко сравнивать. Для Говорковского спасённые люди – довод, почему доктор должен бросить остальных.
– Доктор обязательно к вам зайдёт, Николай Сигизмундович. Чужое лечение обсуждать с вами я не буду.
– Вот теперь понимаю, – негромко произносит Лёха.
Говорковский поворачивает голову.
– Что понимаете?
– Где вас видел. В интервью про эвакуацию колонны. Вы говорили, что последнего раненого сами вынесли.
Наш VIP заметно добреет, даже телефон опускает.
– Было дело. Сначала погрузку организовал, потом вернулся. Парень в кабине застрял. Времени не было, пришлось вытаскивать самому.
Молодой сослуживец перестаёт вертеть в руках ключи.
– А фельдшер с вами был? – спрашивает Лёха.
– Медики уже потом подключились.
– Как звали парня, которого вы вынесли?
Говорковский моргает. Пальцы на рукояти костыля шевелятся.
– Я что, имена запоминал? Там стреляли, молодой человек. Или вам надо объяснить, что это такое?
– Не надо. В какую больницу его отвезли?
Говорковский оглядывает всех троих, словно только сейчас замечает их сдержанные лица и то, как они держатся.
– А вы кто вообще такие, чтобы устраивать мне допрос?
– Знакомый у меня был в той колонне. Хочу понять, о нём ли речь.
Лёха отступает, пропуская женщину с костылём. Говорковский поправляет пояс халата.
– Всё есть в интервью. Смотрите, читайте. Я повторяться не нанимался.
– Так я его и смотрел.
У Марии Павловны дрожат уголки губ. Мне совершенно не смешно. Если Лёхин знакомый подтвердит свои слова, получается, этот человек требует поклонения за то, что сделал кто-то другой.
И ещё хватает меня за талию, орёт на коллег, указывает, кому положено лечиться первым.
Стискиваю пальцы на краю стойки. Пока мы ничего не знаем наверняка. Очень хочется узнать.
Говорковский поднимает телефон.
– Прекрасно. Сейчас я позвоню человеку, который договорился о моём лечении. Пусть приедет и посмотрит, что здесь творится. И как вы, – он целится в меня пальцем, – позволяете посторонним издеваться над пациентом.
– Позовите и меня на разговор, – отвечаю. – Я расскажу, с чего он начался.
Он ждёт, будто даёт мне возможность одуматься, затем отворачивается и сердито стучит костылём до самой палаты.
Лёха смотрит ему вслед. В руке коротко вибрирует телефон.
– Перезванивает.
Он отходит к окну возле лестницы. Собираюсь вернуться к работе, когда он оборачивается:
– Татьяна Сергеевна, задержитесь на минуту. Вы ведь тоже всё слышали.
Подхожу. Лёха расспрашивает приятеля о колонне, дожидается ответа и включает громкую связь.
– Повтори, пожалуйста. Тут со мной люди, которым Говорковский сейчас рассказывал, как вытаскивал последнего раненого из кабины.
Из динамика доносится короткий тяжёлый вздох.
– Последним был я, Лёх. Меня вытащил фельдшер Павел Зотов.
Телефон тихо потрескивает. Я смотрю на закрытую дверь VIP-палаты.
– А Говорковский приехал уже в больницу. С фотографом.
– Только не драматизируй, – устало морщится муж, когда я ловлю его на измене. – Я делал это ради… нас!
– Ради нас?
Я ожидала каких угодно оправданий, но только не таких.
– Именно. Я много работаю и стараюсь чтобы у тебя было все – не тебе жаловаться. И это нормально, что мне иногда нужна разрядка…
Я была удобной женой: любила, растила нашего сына и обеспечивала уют, а муж решил, что может изменять, когда вздумается. Что ж дорогой свой выбор ты сделал, а сделаю свой – заставлю тебя заплатить за предательство сполна!
