355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Луис Ламур » Походный барабан » Текст книги (страница 6)
Походный барабан
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 03:05

Текст книги "Походный барабан"


Автор книги: Луис Ламур



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц)

Глава 9

Рассвет покрыл бурые холмы перемежающимися пятнами солнечного света и тени. Один за другим путники выходили из гостиницы, собирали свою поклажу и уезжали. Маленький мирок постоялого двора, в котором мы до прошедшей ночи были чужими, а потом разделили друг с другом драку и кровь, теперь рассыпался, словно хрупкое стекло. Мы снова станем чужими людьми, лишь изредка вспоминающими события прошлой ночи.

В этот день я ехал рядом с Иоанном Севильским, считавшим себя моим должником за то, что я предостерег его. В пути он объяснил мне многое, что оказалось важным в последующие месяцы, и многое другое, что повлияло потом на все мое будущее.

В Бретани слишком мало знали о внешнем мире – новости поступали к нам только от проезжих путников или от людей, вернувшихся с моря, да изредка от купеческих караванов, направляющихся на большие рынки и ярмарки в городах по остаткам древних римских дорог.

По мере того, как он говорил, наш мир – корабль, берег да рыбная ловля – сужался и становился воистину крохотным и ничтожным: он рассказывал о царях, замках и крестовых походах, об идеях и людях, посвятивших себя им.

Мой отец возвращался из плаваний с рассказами о молниеносных нападениях и кровавых отступлениях, об отдаленных берегах и странных чужеземных верованиях, о шелках, слоновой кости и жемчуге, о жарких битвах и внезапных смертях. Эти истории озаряли мою юность, и я сам стремился к подобным приключениям.

Мало знал я о королях и королевских дворах, о средствах, с помощью которых люди становились королями. Конечно, мне было известно, что Генрих Второй женился на Элеоноре Аквитанской и объявил наш край своим феодом, как объявил он своими владениями многие земли франков.

О Людовике Седьмом, называемом также Людовиком Юным, я знал немного, но уж о Мануиле Комнине, правителе Византийской империи – Восточной Римской империи – я вообще ни разу не слышал. Не знал я и этой земли, по которой мы сейчас ехали; но по пути Иоанн объяснил мне, какие события подготовили почву для ныне сложившегося положения.

В 1130 году Абд аль-Мумин стал во главе возрастающих сил Альмохадов, или унитариев, а через десять лет начал свой путь завоевателя и в 1144 году нанес поражение Альморавидам. Год спустя его армии вторглись в Испанию, и за пять последующих лет вся она подпала под его владычество.

Разорванная на части спорами и разногласиями, Испания некоторое время была под властью разных правителей; но потом появился красивый юноша, двадцати одного года от роду, Абд аль-Рахман III, и за несколько лет, разбив всех своих противников – как христиан, так и мусульман, – сплотил мавританскую Испанию в единую империю, превратив Кордову в крупнейший центр мысли в западном мире.

Проявляя терпимость ко всем религиям, в частности, к христианам и к иудеям, называемым среди арабов «Народ Завета», ибо и те, и другие почитали Ветхий завет, как и сами мусульмане, Абд аль-Рахман радушно принимал ученых отовсюду.

Мусульманские флоты господствовали в Средиземном море; мусульманские армии одерживали победы в Европе, в Африке и в Азии. Мусульманские правители властвовали над обширными землями, южная граница которых лежала далеко за Индом, а северная – за Самаркандом, их владения простирались от атлантических берегов Африки до отдаленнейших просторов Сахары.

Позднее халифом в Кордове стал аль-Хакам – в равной мере книгочей и ученый. Более склонный к познанию, чем к делам правления, он передал значительную часть своей власти первому министру – рабу по имени Джафар аль-Асклаби.

Аль-Хакам собирал со всех концов света труды величайших ученых. Его посланцы тщательно обыскивали библиотеки и книжные базары Багдада, Самарканда, Дамаска, Ташкента, Бухары, Каира, Константинополя, Александрии в поисках книг. Те, которые нельзя было купить, переписывались по их заказу. Было известно, что за одну-единственную рукопись он как-то уплатил тысячу золотых монет.

В Севилью, Толедо и Кордову халиф созвал ученых, дабы они переводили эти сочинения на арабский язык и латынь. Книги из Рима и Карфагена… Иоанн уверил меня, что Карфаген обладал величайшими библиотеками древнего мира и огромными собраниями сведений из своих торговых колоний, основанных во многих странах земных.

Аль-Хакама не стало, но библиотека осталась. В Кордове – так говорил Иоанн – было семьдесят общественных библиотек, не говоря о множестве крупных книжных собраний в частных домах. Любовь к учению имела первостепенное значение, поэт и ученый почитались наравне с военачальником и государственным мужем. Но эти последние почитались лишь в том случае, если сами были одновременно поэтами и учеными.

Абд аль-Мумин, однако, был свирепым воином и с подозрением относился ко всем книгам, кроме Корана.

– Он разрушил Кадисского Идола, – сказал Иоанн. – Ты мог видеть в гавани его развалины.

Никто не знал, откуда появилось это огромное изваяние. На пьедестале, уставленном на нескольких рядах колонн высотой сто восемьдесят футов, возвышалась гигантская бронзовая фигура человека. В правой руке, простертой к Гибралтарскому проливу, Идол держал ключ. Статуя была покрыта золотом, и блеск её видели на большом расстоянии с любого корабля, приближающегося к Кадису со стороны Атлантического океана.

Кадисский Идол – таким именем называли его арабы – существовал с незапамятных времен; может быть, он остался ещё от финикийцев. Говорят, именно финикийцы основали Кадис в 1100 году до Рождества Христова. Но что известно об их предшественниках – древних иберах? Несмотря на ненависть правоверных мусульман к идолам всякого рода – ибо Коран запрещает изображать человеческое тело, – гигантская статуя пережила почти пять столетий мусульманского владычества. Римляне и готы оставили её нетронутой, хоть и считалось, что она отлита из чистого золота; а викинги старались избегать этого города, страшась могущества колосса. Но вот в 1145 году он был разрушен Абд аль-Мумином. Тогда и обнаружилось, что идол был не золотой, а бронзовый.

– Кто же мог построить его? – поинтересовался я.

– Это неведомо никому, – заверил меня Иоанн, – известно лишь, что статуя была очень древняя. Кое-кто говорит, что её создали финикийцы, но они пришли туда ради торговли и не имели никаких причин тратить столь огромные средства в городке, ничем не отличающемся от любой прибрежной деревушки… Другие считают, что колосс был построен древними иберами, которые, говорят, имели высокую цивилизацию и изящную литературу. Изваяние держало ключ… Какой замок ожидал этого гигантского ключа? Рука была простерта к пустынному морю… Куда? Может, когда-нибудь ныряльщики спустятся под воду и найдут разгадку тайны у подножия идола. А до тех пор мы ничего не узнаем…

– А есть ли в Кордове записи, – спросил я, – о войнах и сражениях? Я хочу найти сведения о смерти отца… если он действительно мертв.

– Письменные свидетельства?.. Сомневаюсь. Он – корсар, а таких было множество… Погибают многие, и доблести их остаются неведомыми навеки…

* * *

На следующий день, путешествуя уже в одиночку, я пересек Гвадалквивир по старинному каменному мосту, построенному ещё римлянами. Справа возвышалась Большая Мечеть – одна из крупнейших святынь мусульманского мира. «Осмотри её, – советовал мне Иоанн, – восхитительное зрелище!»

Базары и улицы кишели людьми всех рас и цветов кожи. Диковинные картины представлялись моим глазам; диковинные запахи раздражали мое обоняние; диковинные женщины ходили по шумным улицам, укрытые чадрой или с открытыми лицами, женщины с колышущимися бедрами и темными, выразительными глазами. Хоть я и был весь в пыли и устал от долгого пути, выражение их глаз говорило мне, что они находят меня не безобразным, – я приободрился и выпрямился в седле. Какому мужчине не по душе женское внимание?

Налево от меня открылся поворот на узкую улицу, тенистую и прохладную. Повернув коня, я пустил его шагом к этому приюту тишины, прочь от галдящей толпы. И сразу же шум и суматоха остались позади; но я совершенно не представлял себе, куда может привести меня эта улочка.

Дальше за поворотом начиналась другая улица, уходящая в лабиринт строений, но прямо передо мной были раскрытые ворота, конюшня, где кормили лошадей, а за ней виднелись деревья, зеленая лужайка и фонтан. Слева в отдалении стояла колоннада с грациозными мавританскими арками.

Не задумываясь, пустил я туда лошадь и, проехав через ворота, натянул поводья; стук подкованных копыт эхом отдался в каменных стенах. На минуту я остановился, упиваясь прохладой и красотой.

Мой взгляд привлекло какое-то движение. Под аркадой показался высокий старик.

– Мир и покой здесь у тебя, – сказал я.

– Разве юность ценит покой? – мягко спросил он, подходя ко мне. – Я полагал, что молодость стремится только к движению, к действию.

– Есть время для мира и время для войны. Перенестись с жарких равнин Андалусии в твой двор – все равно, что попасть в рай. Прости, что потревожил тебя, – я поклонился. – Да не уменьшится никогда твоя тень.

– Издалека ли ты прибыл?

– Из Кадиса. А до этого – с моря.

– Как ты попал сюда?

– Улица привлекла меня, твои ворота были открыты, я услышал звук плещущей воды и аромат садов. Если ты путешествовал, то знаешь, сколь желанны такие звуки.

– Зачем ты приехал в Кордову?

– Учиться. Я очень молод и не очень мудр – куда же ещё мне идти, если не в Кордову?

– Тебе недостаточно меча?

– Меча никогда не бывает достаточно. Разум – тоже оружие, но, как и меч, его следует оттачивать и держать острым.

– А почему ты хочешь учиться? Ты жаждешь достичь власти? Богатства?

– Я не знаю, чего возжажду завтра. Сегодня же я ищу только знания. Разум мой задает вопросы, на которые у меня нет ответов, и в груди моей поселяется тоска. Я хочу услышать, о чем думают мудрые люди и во что верят в других землях, далеко отсюда. Я стремлюсь открыть темные и пустынные улицы моего разума свету нового солнца и населить их мыслями.

– Прошу тебя, сойди с коня. Мой дом – твой дом.

Хозяин был стар, но красив, с гордой осанкой, в поношенном, но дорогом платье. Когда я стал было снимать с коня уздечку и седло, он покачал головой:

– О нем позаботится раб, и незамедлительно. Прошу тебя, входи.

Он провел меня по галерее в небольшую комнату с коврами, подушками и низеньким столиком. В алькове была устроена купальня с ванной, куда лилась вода.

– Освежись, а после поговорим.

Оставшись один в затененной комнате, я разделся и помылся, вытряхнул пыль из одежды. Оделся и, уже пристегивая скимитар, услышал, как поет девушка – красивый, сладкозвучный, часто повторяющийся припев. Я остановился и прислушался.

Вот это… это и составляет жизнь: миг спокойствия, струя, льющаяся в чашу фонтана, девичий голос… миг схваченной красоты. Кто истинно мудр, тот никогда не позволит такому мгновению ускользнуть.

Кто она? Поет ли она от любви или от тоски по ней?

Совершенно неважно, знаю ли я её, ибо она – это романтическая любовь, а любовь так часто таится в саду, за стеной, на сумеречной улице…

Открыв дверь, я вышел в галерею; за колоннадой солнце освещало сад, где росли гибискусы, розы и жасмин. Я немного постоял, давая схлынуть остаткам напряжения.

Ворота, впустившие меня сюда, были теперь закрыты и заперты изнутри на засов.

Глава 10

За пловом мой хозяин объяснил, что его зовут Ибн Тувайс и что он араб из Курайш – племени Пророка. Когда-то был и солдатом, и чиновником халифа.

– Я знал многих франков, а одно время был пленником в Палермо.

– Отец часто рассказывал мне об этом месте.

– Он умер?

– Так мне сказали; однако, возможно, человек лгал либо ошибался.

Как часто всякие истории рассказываются лишь для того, чтобы придать значительности рассказчику! Сплошь и рядом люди уверяют, что своими глазами видели то, о чем на самом деле только слышали…

– Что ты собираешься делать?

– Остаться здесь, учиться, познавать, прислушиваться к новостям. Недаром же сказано, что все новости стекаются в Кордову.

– Мой кров да будет твоим. Нет у меня сына, и «кисмет» – судьба – по доброте своей привела тебя ко мне. Ну, а кроме того, я не лишен источников сведений. Я постараюсь узнать о твоем отце. Его имя хорошо известно среди мореходов, и о нем наверняка станут говорить.

– Ты должен простить меня. Я не смогу разделить с тобой кров, если мне не будет дозволено платить за него. Таков обычай моего народа.

Тувайс поклонился:

– Когда-то я воспринял бы это как оскорбление, но сейчас… я человек бедный. Ты видишь дом благосостояния, и оно было у меня при старых халифах, берберы же не предоставили мне места. Твое общество будет приятно мне, ибо в молодости я много беседовал с учеными Багдада и Дамаска. Более того, у меня есть и немного книг, и некоторые из них очень хорошие… очень редкие.

Он поднялся:

– Хочешь послушать совет старого человека? Говори мало, слушай много. Есть в Кордове красота, есть и мудрость, но есть в ней и кровь.

В эту ночь я, пока не уснул, читал «Хронологию древних народов» аль-Бируни, а также кое-что из «Альмагеста» Птолемея.

Мои мысли обратились к Азизе. Где она? Благополучна ли? Находится ли среди своих друзей? Ее красота осталась для меня незабываемым воспоминанием.

* * *

В последующие дни я читал, бродил по улицам, изучая город, и прислушивался к разговорной речи, пополняя знание арабского языка и учась немного берберскому.

Прошло уже более четырехсот лет с тех пор, как мавры завоевали Испанию. Их вторжение во Францию было отражено Карлом Мартелломnote 7Note7
  Карл Мартелл (ок. 688 – 741) – майордом (правитель) Франкского государства с 715 г. при последних королях династии Меровингов. Сумел укрепить военные силы государства и в 732 г. при Пуатье разбил арабов, остановив их дальнейшее продвижение в Западной Европе.


[Закрыть]
.

Вконец разложившаяся, насквозь прогнившая империя вестготов рухнула при первом же натиске небольшого отряда мусульман под предводительством старого солдата Тарика. Вестготская империя представляла собой смешение народов и языков, многие из которых были наследством от прошлых времен. В ней оставили свой след иберы, финикийцы и многие другие. Финикийцы были семитским народом, расселившимся вдоль побережья, они открывали торговые предприятия и посылали корабли в Атлантику. Их суда и корабли из Карфагена, бывшего когда-то финикийской колонией, огибали Африку, ходили на Скиллийские острова за оловом, достигали берегов Бретани и проникали в Северное море. Поскольку каждый мореход ревниво хранил тайну происхождения своих товаров – природных материалов и изделий рук человеческих, мы, вероятно, никогда не узнаем истинных пределов их путешествий.

Греки, римляне, вандалы, готы – все вторгались в Испанию и все проложили здесь свой след. Вторгающиеся армии прежде, как и теперь, оставляли за собой вспышку повальных беременностей, навсегда разрушая миф о чистоте расы.

Я никогда не уставал бродить по улицам, одна из которых, как в свое время поведал мне солдат Дубан, имела в длину десять миль и вся, из конца в конец, освещалась по ночам. Берега Гвадалквивира были окаймлены рядами домов из мрамора вперемежку с мечетями и садами. Вода подавалась в город по свинцовым трубам, так что на каждом шагу встречались фонтаны, цветы, деревья и виноградники.

Говорили, что в Кордове пятьдесят тысяч роскошных жилищ и столько же более скромных. Верующие молились в семистах мечетях и омывали тела в девятистах общественных банях. И это в то время, когда христианство запрещало купанье как языческий обычай, когда монахи и монашки хвастались нечистостью своего тела как свидетельством святости. Одна из монахинь того времени похвалялась, что за шестьдесят лет своей жизни ни разу не мыла никакую часть тела, за исключением кончиков пальцев перед обедней.

В городе были тысячи мастерских; целые улицы занимали ремесленники, работавшие по металлу, коже и шелку; рассказывали, что в Кордове трудится сто тридцать тысяч ткачей, изготовляющих шелковые и шерстяные ткани.

В одной из боковых улочек я нашел худощавого, свирепого араба, который преподавал искусство обращения со скимитаром и кинжалом, и каждый день ходил к нему упражняться. Долгие часы на весле, а также детство, заполненное бегом, борьбой и лазаньем по скалам, дали мне необыкновенную силу и ловкость. Мой учитель порекомендовал мне ещё одного – борца из Индии, громадного роста, великолепного мастера и знатока в своем деле, теперь уже, правда, постаревшего. Он бегло говорил по-арабски, и в промежутках между схватками мы много беседовали о его родной земле и о тех странах, что отделяют её от Европы.

Я был черноволос, как любой араб; волосы мои вились, а кожа была лишь немного светлее, чем у большинства из них. Теперь я отрастил черные усы и мог легко сойти за араба или бербера. При моем росте да в моем новом платье я привлекал внимание людей на улицах, где проводил много времени, изучая городские нравы, прислушиваясь к торгу купцов и покупателей, сплетням, спорам и ссорам.

Среди прочего я узнал, что никто не может добиться сколько-нибудь заметного положения, если не владеет искусством поэтической импровизации; вообще поэзия всякого рода высоко ценилась как простонародьем, так и людьми, задающими тон в блестящей интеллектуальной и художественной жизни, которой славилась Кордова.

Я пока ещё не выбрал для себя школу, но каждый вечер читал, пока сон не одолевал меня, творения аль-Фараби или Аристотеля, и многому научился. Не имея знакомых, я часто сиживал в одиночестве в одной из кофеен, которых становилось все больше в городах мусульманской Испании.

Вначале, когда кофе только что стал известен, его прессовали в лепешки и продавали как лакомство; потом из него стали приготовлять настой и пить. Утверждали, что он возбуждает мозг и способствует размышлению. Кофейни стали излюбленным местом мыслителей и поэтов.

Кофе происходил из Африки, но вскоре пересек Красное море и распространился в Аравии. Ибн Тувайс, с которым мы беседовали долгими часами, был другом одного ученого человека, который рассказывал ему о старых временах, когда из египетских портов на Красном море, например, из Миос-Ормуса или Береники, каждый день уходили корабли к далеким городам Индии, Тапробана, или же Цейлона, и Китая. Эти суда часто возвращались с грузом чая, и он тоже полюбился многим. Неизвестный в христианской Европе, маврами он употреблялся сначала в лечебных целях, а потом его стали пить просто ради удовольствия.

Ни один из этих напитков не был известен во франкских землях, однако я, сидя в кофейнях, по временам пил и то, и другое, покручивая усы, и всем слухом своим поглощал более опьяняющий напиток – вино разума, этот сладкий и горький сок, добываемый из лозы мысли и древа человеческого опыта.

В то время кадиnote 8Note8
  Судья, рассматривающий дела на основе мусульманского права – шариата (ар.).


[Закрыть]
в Кордове был Аверроэс, один из великих мыслителей ислама. Жил здесь раньше Маймонид, еврей и великий ученый, который и сейчас время от времени наезжал в Кордову, – по крайней мере, так говорили.

В чайных и кофейных домах постоянно беседовали и спорили, туда захаживали персы из Джунди-Шапура, греки из Александрии, сирийцы из Алеппо вперемежку с арабами из Дамаска и Багдада.

В одну из кофеен, где я часто бывал, иногда заходил Абуль-Касим Халаф, известный франкам под именем Альбукасиса, знаменитый хирург, впрочем, ещё более прославленный как поэт и мудрец. Его другом был знаток растений Ибн Бейтар; и многие часы просиживал я – спиной к ним, но жадно впитывая каждое их слово. Так пополнялось мое образование, а заодно и знание арабского языка. Время от времени они упоминали в разговоре книги, которые я тут же торопился разыскать для себя, чтобы учиться по ним. На любую сторону познания я набрасывался с жадностью изголодавшегося.

Каждый день прохаживался я по базарам, переходя с места на место, разговаривая с торговцами из чужих земель, и у всех спрашивал, что нового слышно о Кербушаре. Многие не знали ничего; другие уверяли меня, что он мертв, но я все ещё не мог примириться с этим.

О Редуане и об Азизе никто не упоминал, хотя разговоров о политике вообще хватало во множестве.

Хорошо обеспеченный деньгами после продажи галеры, я покупал красивые одежды, становясь чем дальше тем больше изящным молодым щеголем. Но часто забывал обо всем надолго, погрузившись в какую-нибудь рукопись или книгу, купленную на Улице Книготорговцев.

А потом однажды я увидел самую красивую женщину из всех, кого встречал когда-либо. Она пришла в кофейню с самим Аверроэсом, настоящее имя которого было Ибн Рушд. В тот день, когда солнечный свет проникал в помещение через дверь, оставляя все внутри в тени и в тишине, они сели напротив меня. Был час, когда вокруг становится малолюдно; в кофейне не осталось никого, кроме нас троих. Мы сидели, скрестив ноги, на кожаных подушках за низенькими столиками.

Раб принес им чай и сласти – конфеты, называемые «натиф». Незнакомка заняла место рядом со своим спутником, лицом ко мне, и время от времени поднимала глаза и смотрела прямо на меня, ибо не могла этого избежать. Когда она повернулась, чтобы заговорить с Аверроэсом, я мельком увидел её великолепный профиль и заметил, какие длинные у неё ресницы.

Она была божественно прекрасна; но мало ли божественно прекрасных женщин вокруг, когда ты молод, и жизненные токи струятся по жилам бурной волной? Но эта красавица… она превосходила всех!

– Радостно видеть тебя, Валаба, – сказал Аверроэс.

Валаба? Подобно своей тезке, жившей сто лет назад, Валаба сделала свой дом местом встреч выдающихся людей – поэтов, философов, ученых. Это был период огромных достижений, одно из величайших времен в истории науки. После Афин Перикла не было столь могучего подъема мысли, и дом Валабы, как и дома ещё нескольких таких женщин, стал средоточием обмена идеями.

– На Сицилии, – говорила она, – принц Вильгельм рассказывал мне о кораблях викингов, плавающих к острову в северных морях, – это, должно быть, Ультима Тулеnote 9Note9
  Ультима Туле (Крайняя Туле, лат.) – полулегендарная островная страна на крайнем севере Европы.


[Закрыть]

– О да, – согласился Аверроэс, – говорят, что грек по имени Фитий плавал туда.

До чего же она пленительна! Тому, кто захотел бы стать её любовником, не пристало быть увальнем. Подняв на них глаза, я заговорил:

– С вашего позволения… Мне приходилось бывать в этом месте.

Темные глаза Валабы были холодны. Несомненно, многие молодые люди стремились познакомиться с ней и узнать её поближе. Ладно, пускай себе. Они лишь стремятся – а я достигну.

Аверроэс взглянул на меня с интересом:

– О? Так ты человек моря?

– Был недолго. И может быть, стану снова. Земля, о которой вы говорите, – не самая дальняя. Есть земли за нею, а за ними лежат ещё другие.

– Ты плавал в Туле?

– Давно, с берегов Арморики. Наши лодки промышляют рыбу в морях за ледяной землей, где воды покрыты густыми туманами, а иногда плавучими льдами, но изобильны уловом. Когда туман рассеивается и проясняются небеса, часто можно увидеть и другую землю далеко на западе.

– И там ты тоже бывал? – в голосе Валабы звучала нотка сарказма.

– Был и там. Это земля скалистых берегов, густых лесов, и берега её простираются и к югу, и к северу.

– Викинги говорили о зеленой земле, – произнес Аверроэс с сомнением.

– Я рассказываю о другой земле, но о ней давно известно моему народу. Норвеги ходили туда из Зеленой Земли – Гренландии и из Ледяной Земли – Исландии – за лесом для постройки кораблей и особенно для мачт. Иногда они высаживались на берег, чтобы завялить рыбу или поохотиться.

– Так эти места исследованы?

– А кому это нужно? Там густые леса и полудикие жители, у которых нет на продажу ничего, кроме мехов или кож. Туда ходят только за рыбой.

– Ты не араб?

– Я Матюрен Кербушар, путешествующий и изучающий науки.

Аверроэс улыбнулся:

– А разве не все мы таковы? Путешествующие и изучающие науки…

Он отхлебнул чаю:

– Чем ты занимаешься в Кордове?

– Я прибыл, чтобы учиться, но, не найдя школы по душе, учусь по книгам.

– Ты поэт? – спросила Валаба.

– У меня нет дара.

Аверроэс усмехнулся:

– Должно ли это останавливать тебя? Да у многих ли есть дар? В Кордове, может быть, миллион человек, и все пишут стихи, а дар, пусть даже самый скромный, найдется не более чем у трех дюжин.

Собеседники мои вернулись к своей беседе, а я – к своему чтению – великому «Канон» Авиценны, повествующему об искусстве врачевания. Говорили мне, что в его многих томах содержится более миллиона слов.

Когда они уходили, глаза мои смотрели им вслед, следя за стройной и грациозной Валабой. Знай она только, о чем я думаю, просто посмеялась бы надо мной. Это, впрочем, меня нисколько не волновало.

Кто я такой, варвар из северных земель, чтоб хотя бы просто быть знакомым с такой женщиной? Я, безземельный скиталец, заурядный студент?

Она была спокойна, равнодушна, прекрасна и богата. Молодая дама с разумом и способностью судить о людях. Но мое время ещё придет…

У меня были обширные устремления. Я хотел многое повидать, хотел состояться как личность, но более всего – понимать. Многое, что здесь воспринималось как само собой разумеющееся, мне было в новинку, и я обнаружил, что, если не хочешь выглядеть глупцом, лучше всего легко вплетать свою нить в любой разговор. Однако я учился, и обычаи этого города понемногу становились моими обычаями.

Чем больше узнавал я, тем более понимал свое невежество. Только невежда бывает категоричным и самоуверенным, и только невежда может стать фанатиком, ибо с каждой новой крохой познаний разум постигает все яснее, что всем вещам, мыслям и явлениям свойственны оттенки и относительность смысла.

Друидское обучение не только натренировало мою память, но и приучило быстро выделять и усваивать главную мысль и существенные моменты. Большую часть прочитанного я прочно удерживал в памяти.

В знаниях крылась не только сила, но и свобода от страха, ибо, вообще говоря, человек боится лишь того, чего он не понимает.

Это было время, когда все богатство знания было открыто каждому, кто стремился к нему, и врач тогда часто бывал одновременно астрономом, географом, философом и математиком. В библиотеке Ибн Тувайса насчитывалось несколько сот томов. Я прочел их и изучил.

Мало-помалу у меня начали появляться знакомые. Одним из них был Махмуд. Высокий двадцатичетырехлетний студент, тщеславно гордящийся своими усами и остроконечной бородкой. Во многом он был обыкновенным щеголем, но обладал острым умом и ловко владел мечом.

Мы случайно встретились в саду Абдаллаха на берегу Гвадалквивира. Сад был тенистый и прохладный. Разросшиеся деревья создавали островки тени на каменных плитах, и я часто сидел там с книгой в одной руке и стаканом золотистого хереса в другой.

Однажды на страницу, которую я читал, легла чья-то тень, и, подняв глаза, я впервые увидел Махмуда.

– О? Студент и винопийца? Ты что, не чтишь Коран?

В то время следовало соблюдать осторожность, потому что в период правления Йусуфа в Кордове встречались фанатики. Но глаза незнакомца казались дружелюбными.

– В такой жаркий день сам Пророк, читая Авиценну, не отказался бы от стаканчика… А кроме того, – добавил я мимоходом, – он никогда не пробовал вина из Хереса.

Он присел рядом.

– Меня зовут Махмуд, я изучаю законы и иногда пью вино.

– А я – Кербушар.

В тени развесистого дерева мы беседовали тогда о том, о чем беседуют молодые люди, когда мир их наполнен идеями и страстью к познанию. Говорили о войне и женщинах, о кораблях и верблюдах, об оружии и Авиценне, о религии и философии, о политике и зарытых сокровищах, но больше всего – о Кордове.

Мы ели фиги, маленькие лепешки и пили вино, и беседовали, пока солнце не ушло с небес и не появилась ему на смену луна. Мы говорили об ошибках Цезаря и смерти Александра, и он рассказывал о Фесе, Марракеше и великой пустыне, простершейся к югу от этих городов.

Это стало началом дружбы – первой дружбы, завязавшейся у меня в стране мавров.

Конечно, был ещё Иоанн Севильский, чье имя многократно упоминалось, и старый Ибн Тувайс, о котором не упоминалось вообще.

Золото мое закончилось, и я продал сапфир. Такой ценой был куплен досуг, и время для учения и ночных прогулок по улицам с Махмудом, и ещё многое другое.

Потрясающая книга появилась недавно в Кордове – написанная аль-Хазини в Мервском оазисе и озаглавленная «Книга о равновесии мудрости». Это был великолепный обзор известных к тому времени знаний по гидростатике и механике, но там говорилось также и о теории тяготения и о том, что воздух имеет вес.

Мы яростно спорили об этом и уже достаточно распалились, когда вдруг мимо нас проехала на верблюде девушка. Мы тут же забыли о тяготении, и вес воздуха обратился для нас в ничто.

Махмуд вскочил на ноги:

– Вы видели ее? Видели, как она посмотрела на меня?

– На тебя? – насмешливо улыбнулся его приятель Гарун. – Она на Кербушара посмотрела! Я это и раньше замечал. Все девушки смотрят на него!

– На эту неверную собаку? – фыркнул Махмуд. – На это зловоние в ноздрях человечества? Она посмотрела на меня!

Верблюд остановился неподалеку, на жаркой, пыльной улице. Всадницу сопровождали четверо солдат – крепкие, угрюмые люди; но что-то в ней привлекло мое внимание, и глаза девушки, глядевшие поверх чадры, встретились с моими. Это был не обман зрения, не тщеславие.

На улице стояла жара, а передо мной только что поставили свежий шербет. Повинуясь какому-то порыву, я взял сосуд с напитком и, четырьмя быстрыми шагами перейдя улицу, подошел к верблюду.

Место, где мы сидели в саду, было рядом с базаром, и внимание охранников на миг отвлекла толпа и толчея.

– Светоч мира, – произнес я тихо, – прими эту малую дань от раба твоего. Его прохлада яснее скажет о моих мыслях, чем любые слова.

Она взяла шербет, и наши пальцы соприкоснулись. Ее глаза над краем паранджи улыбнулись, а губы произнесли:

– Благодарю тебя… Матюрен!

И тут меня окружили четверо солдат.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю