Текст книги "Нацисты: Предостережение истории"

Автор книги: Лоуренс Рис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Даже такой убежденный коммунист, как Михаил Тимошенко, понимал истинное значение подписания Советским Союзом Пакта о ненападении с Германией: «Немцы, разумеется, пришли к выводу, что Красная Армия слаба. И во многих отношениях они были правы». Германский Генеральный штаб тщательно изучил тактику Красной Армии во время советско-финской войны и пришел к незамысловатому, но фатальному для СССР выводу: «Советское “стадо” не сможет устоять перед любой армией с прекрасно организованным руководством» ¹⁸.

В какой-то мере это объясняет, почему 21 июля 1940 года, почти за две недели до встречи высокопоставленных военных в Бергхофе, Гитлер спросил генерала Альфреда фон Йодля, начальника Штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта, сумеют ли германские войска начать военные действия против Советского Союза уже осенью. Йодль ответил отрицательно: за столь короткий срок невозможно было завершить все необходимые приготовления. И потому подготовку вторжения решили начать летом, а напасть на СССР в следующем году.

Официальная директива о нападении на СССР поступила 18 декабря 1940 года. Прежде для этой операции использовались кодовые названия «Отто» и «Фриц», но теперь Гитлер приказал называть ее планом «Барбаросса» – по имени императора Фридриха І, который, если верить старинному преданию, должен восстать из мертвых, чтобы помочь своему государству в тот момент, когда оно будет более всего нуждаться в нем.

К концу 1940 года Гитлер еще больше утвердился в мысли о том, что колоссальное предприятие, за которое он осмелился взяться, было единственно верным решением для дальнейшего развития Германии. На деле оказалось, что неудачи люфтваффе в Битве за Британию лишили Германию последних шансов на успешное вторжение на Британские острова – а потому Гитлер не видел иного способа ослабить Великобританию и США, кроме как вывести из игры их потенциального союзника на Европейском континенте. С политической точки зрения визит советского министра иностранных дел Вячеслава Молотова в Берлин в ноябре 1940 года показал Гитлеру, что Советский Союз собирается извлечь выгоду из Пакта о ненападении в ущерб Германии. Разве Молотов не объявил, что СССР планирует аннексировать часть Румынии? В экономическом плане Германия в значительной мере зависела от поставок Советским Союзом сырья, без которого для нее война была невозможна: а что, если в решающий момент СССР попросту прекратит снабжение? И, в конце концов, с идеологической точки зрения коммунисты вызывали у Гитлера и других нацистов ненависть. И не почувствовал ли бы себя Гитлер свободнее (как он напишет позднее Муссолини), нарушив Пакт о ненападении, этот «брак по расчету»? И в каком же еще доказательстве собственного врожденного превосходства нуждалась немецкая армия, если сравнивать ее молниеносное покорение Франции и неспособность Красной Армии разбить немногочисленных финнов?

До самого начала 1941 года, когда нацистские военачальники уже определили все сроки и цели операции «Барбаросса», никто не высказывал сомнений по поводу успеха мероприятия. Начальник отдела Верховного командования вермахта по вопросам военной экономики и вооружений, генерал Томас, на заседании Верховного командования выступил с сообщением о ряде сложностей, с которыми германские войска наверняка столкнутся в ходе вторжения: например, как командование собирается решить вопрос со снабжением солдат топливом и продовольствием на советских территориях? На встрече с Гитлером 3 февраля Гальдер также затронул эти проблемы и предложил пути их решения (по оптимистическому мнению Центрального бюро по экономике армия вполне могла «существовать за счет захваченных земель» и присваивать ресурсы Советского Союза с целью пополнения запасов). Позднее генерал Томас высказал еще более мрачные перспективы тылового обеспечения, которые неизбежно ожидали немецкую армию, однако о его опасениях Гитлеру, вероятнее всего, так и не доложили.

В феврале обсуждался еще один изъян в планах нападения на СССР, хотя и коротко. План «Барбаросса» не предусматривал захвата всех территорий Советского Союза. Предполагалось, что немцы остановятся в районе Уральских гор, в то время как советские войска отступят в леса и болота Сибири. Даже Гитлер не рассчитывал на то, что ему хватит военной мощи продвинуться дальше на Восток, до самого Тихого океана (как сказал Губерт Менцель, офицер танковой дивизии, это был «блицкриг – но без границ»). Фельдмаршал фон Бок, которому предстояло командовать группой армий «Центр» (войска должны были продвигаться по центральной оси Минск – Смоленск – Москва), задался вопросом: как после поражения Красной Армии Советы «пойдут на заключение мира»? ¹⁹. Гитлер расплывчато ответил, что «после завоевания Украины, Москвы и Ленинграда… у советского руководства не останется иного выбора».

Несмотря на все указанные проблемы, уверенность германского командования в победе не пошатнулась ни на йоту: «Русский колосс окажется свинячьим пузырем; ткни его, и он лопнет», – говаривал генерал Йодль. Он прекрасно помнил, как многие другие генералы пророчили поражение германской армии на французском фронте, а в результате та война завершилась блистательной победой немцев. Наученные опытом генералы не станут давать неутешительных прогнозов!

Той же весной Гитлер внес изменения в план ОКХ, состоящий из трех направлений удара. Он счел нужным сместить акцент с продвижения в направлении Москвы. Фюрер выработал новую концепцию грядущих военных действий, в основе которой лежал новый способ ведения войны – тотальное уничтожение, а потому более важным было истребление вражеских войск, взятых в окружение, чем захват столицы государства. Военачальники безропотно согласились с новой стратегией Гитлера. Его намерения были более чем прозрачны – вначале он собирался окружить и уничтожить Красную Армию на запад от Москвы, после чего страна рухнет, лишившись своей индустриальной мощи.

Той же весной нацисты приняли ряд решений о стратегической стороне грядущего военного вторжения. В глазах Гитлера и его подчиненных Советский Союз отличался от Франции, Бельгии или любой другой «цивилизованной» западной державы. С самого начала эта война задумывалась как порабощение дикарей, придерживающихся опасных и безнравственных иудео-коммунистических взглядов. Гальдер, вероятно, повторяя слова самого Гитлера, записал в дневнике 17 марта 1941 года, что «интеллигенцию, которой Сталин потакал, необходимо устранить», а также, что «в Великороссии силу следует применять в самой жесткой форме». Гитлер не скрывал от генералов своих намерений – он собирался вести войну на полное уничтожение, о чем и объявил 31 марта. И тем не менее ни один из военачальников не подал в отставку и даже не возразил фюреру, после того как его идеи превратились в реальные приказы, диктовавшие дух и букву, в соответствии с которым следовало вести все военные действия против Советского Союза. Эти приказы, названные позднее, на Нюрнбергском судебном процессе, «преступными», не были навязаны военным сотрудниками СС, а были приказами собственного высшего армейского командования.

Первым «преступным» приказом стал план «Барбаросса», согласно которому всех партизан надлежало расстреливать на месте, а также разрешались коллективные карательные меры против целых населенных пунктов. Сразу за ним вышел печально известный «Приказ о комиссарах», в котором солдат призывали расстреливать всех советских военных политруков – комиссаров. (Большую часть своего существования Красная Армия функционировала под «двойным командованием», в рамках которого профессиональным армейским офицерам приходилось обсуждать все важные приказы с политическими комиссарами и только потом обнародовать их. Первые революционеры больше всего на свете боялись того, что армия в один прекрасный день восстанет против коммунистической партии, а потому надеялись, что присутствие подобных комиссаров убережет их от бунта в рядах вооруженных сил.)

Сегодня сложно постигнуть, как солдаты современной армии такого цивилизованного народа как немцы могли согласиться на то, что им придется воевать в противоречии с международной конвенцией, вести войну, в которой им была уготована роль не солдат, а настоящих убийц. Однако встреча с Бернхардом Бехлером позволяет понять умонастроения того времени, которые сделали это возможным. Этот человек не просто принял условия «Приказа о комиссарах» – он был среди тех, кто подписал его. В качестве адъютанта генерала Мюллера – генерала для особых поручений Верховного командования – он подписал этот документ, заверяя подлинность подписи фельдмаршала фон Браухича. «Я гордился тем, что на этом приказе значится мое имя, – рассказывает Бехлер. – Но не могу сказать, что это событие из ряда вон выходящих. Таких было двадцать, а то и тридцать в то время, так что я не придавал ему такого уж большого значения. Но умные мысли приходят лишь тогда, когда все глупости уже сделаны. Позднее я осознал подлинное значение приказа, понял, конечно, какое это было, по сути, грязное дело. Но в то время никто как-то не обращал внимание на такое».

И хотя Бехлер сейчас так не думает, но о своих тогдашних чувствах говорит, что «в то время мы все были уверены, что одержим великую победу. И если бы мы победили, значит, все было правильно. Не забывайте об этом. Если бы мы сокрушили Советский Союз, то ничего из этого, даже преступления или что там, не имело бы никакого значения».

Когда мы снова обратили внимание герра Бехлера на этическую сторону вопроса – на моральные принципы, которыми он руководствовался, подписывая подобные приказы, – Бехлер ответил: «Поскольку я действительно считал, что существует угроза западному миру, что Советский Союз – это опасность для всей цивилизации, и верил в это всем сердцем, то выходит, что я не забывал о морали, подписывая приказ. Моим моральным долгом было предотвратить катастрофу. Именно мораль позволила мне прибегнуть к методам, которые я никогда не позволил бы применить в иных обстоятельствах. Мы должны были помешать большевизму захватить всю Европу… И мы не видели в своих действиях ничего преступного, поскольку даже сам Гитлер говорил, что «для германского народа такого понятия, как «преступление», не существует». Таковы были наши моральные устои: мы должны были уничтожить нависшую над нами угрозу. Ее следовало истребить на корню, мы не могли позволить Советскому Союзу разрастись еще больше».

Ответ Бернхарда Бехлера, несмотря на несколько запутанный ход его умозаключений, представляет исключительную важность. Благодаря этому ответу мы понимаем, какими рассуждениями руководствовался Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС, обрекая на смерть еврейских детей. По сути, вся идея сводится к одному: «Угроза, которую представят для нашего общества эти люди в будущем, настолько велика, что, в конце концов, цель оправдает средства». Вот какой логикой рассудительные люди оправдывают самые бесчеловечные свои поступки. Этот ответ говорит нам о том, что утонченность и культура не всегда служат преградой жестокости – наоборот, изобретательный ум всегда попытается придумать оправдание своей бессмысленной жестокости.

Немецкие военные уже видели, как отряды «специального назначения» под предводительством Рейнхарда Гейдриха, руководителя Главного управления имперской безопасности, которые должны были ликвидировать идеологических врагов нацистов, истребляли в Польше евреев и представителей польской интеллигенции. Учитывая опыт последних двух лет, немецкие вооруженные силы, а в особенности их честолюбивые представители, прекрасно осознавали, что насилия не избежать. Но нельзя сказать, что эти люди попросту «смирились» с грядущей войной на полное уничтожение. И вермахт, и Верховное командование знали, что им придется соперничать с эсэсовцами Гиммлера за роль в будущей Великой Германской империи. Тех, кто дал бы хоть малейшую слабину, обязательно вывели бы из игры в будущем. После завоевания Советского Союза лишь те военачальники, которые продемонстрируют «идеологическую чистоту», могли надеяться на благосклонность фюрера.

Разумеется, не все в вермахте бросились выполнять «преступные» приказы, однако большинство дивизий рьяно взялись за дело ²⁰. Грядущая война была для них не просто взятием крепости жестокого, беспощадного врага, попыткой расширить границы Германской империи на восток, но также битвой стратегического и экономического значения: в случае поражения Германия прекратила бы свое существование как независимое государство. Это объясняет, почему немцы готовы были к войне без правил. По этому поводу 16 июня 1941 года Геббельс пишет в дневнике следующее: «Фюрер говорит: правы мы или нет, однако мы должны победить. Мы в ответе за столько всего, что мы должны победить, иначе весь наш народ и мы вместе со всем тем, что нам дорого, будем уничтожены» ²¹.

Гитлер сконцентрировал на приграничных территориях вооруженные силы численностью в три миллиона человек – Сталин попросту не мог не заметить их передвижений вблизи советско-немецкой границы. Но он не знал, как поступить с этими разведданными. Что это: провокация – немцы, возможно, хотели проверить, прекратит ли Советский Союз поставки сырья для немецкой военной машины? А если скопление войск означает нечто более серьезное? Неужели война? Анатолий Гуревич, глава советской военной контрразведки во Франции и Бельгии, прекрасно понимал истинные причины сосредоточения вооруженных сил. Он работал под прикрытием как директор южноамериканской торговой фирмы и был вхож в круги немецкого командования в Бельгии. В октябре 1940 года Гуревич узнал, что немцы планируют вторжение в Советский Союз уже в следующем году. «Я начал собирать информацию о передвижениях войск, – рассказывает он, – и выяснил, что их все перекидывают на Восточный фронт». Гуревич вспоминает: к началу 1941 года он уже отправил через советское посольство в Брюсселе сообщение о том, что «в мае 1941 года начнется война». Рихард Зорге, советский агент в Японии, также неоднократно сообщал в Москву о предстоящем нападении, но тщетно.

Об отношении Сталина к сложившейся ситуации мы можем узнать из секретного документа, о содержании которого стало известно лишь после падения коммунистического режима. Датированный 16 июня 1941 года, этот документ, который был отправлен В. Н. Меркуловым, наркомом государственной безопасности СССР, гласит: «Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает: 1. Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время… В Министерстве экономики рассказывают, что на собрании всех планирующих органов, предназначенных для «оккупированной территории СССР», выступал также Розенберг (которого Гитлер вскоре назначит имперским министром по делам оккупированных восточных территорий), который заявил, что «понятие “Советский Союз” должно быть стерто с географической карты». На тексте этого доклада Сталин набросал резолюцию: «Товарищу Меркулову. Можете послать ваш “источник” из штаба германской авиации к такой-то матери. Это не “источник”, а дезинформатор».

Сталина часто критикуют за то, что он не воспринимал такие предупреждения, как это, всерьез. Но легко критиковать с позиций сегодняшнего дня. В то время угроза совсем не выглядела очевидной. Сталин считал, что первоочередной целью Германии была Англия – ведь нападение на Советский Союз означало бы, что Гитлеру придется вести войну на два фронта. Более того, СССР по-прежнему выполнял обязательства по ряду заключенных с рейхом соглашений, обеспечивая нацистское государство сырьем. В октябре 1939 года Советский Союз даже позволил немецкому флоту встать в незамерзающем порту к востоку от Мурманска, чтобы отремонтировать подлодки к войне в Северной Атлантике. Так зачем же Гитлеру ставить под удар столь полезную дружбу с СССР?

Десятого мая 1941 года Рудольф Гесс, заместитель Гитлера по партии, совершил перелет в Шотландию. Сталин растерялся: он не понимал, что происходит. Неужели англичане вступили с нацистами в тайный сговор? Если дела обстояли именно так, то у него были все основания полагать, что доходившие до него из Британии разведданные о том, что немцы готовят вторжение, – не что иное, как провокация. Тогда получалось, что англичане просто хотят вынудить Советский Союз пойти на бессмысленную агрессию против Германии, чтобы отвлечь Гитлера от Туманного Альбиона. Ведь в 1939 году англичан не очень-то интересовал союз с СССР.

Сталин обдумал все возможности, несмотря на непреодолимое желание не спровоцировать немцев на конфликт. Война с нацистами в 1941 году совершенно не отвечала его интересам. Возможно, он понимал, что рано или поздно столкновения с рейхом не миновать, но считал, что неизбежное случится не ранее 1942–1943 годов. За это время он вполне мог успеть подготовить армию и воспользоваться всеми благами секретного протокола Пакта о ненападении, согласно которому к Советскому Союзу должны были отойти обширные европейские территории, включая значительную часть Польши. Однако Сталин руководствовался не только фактами, но и собственными надеждами – ведь то, что вызывало энтузиазм у немцев, у Сталина могло вызвать недоумение.

Не только Сталин верил, что если не идти на провокации Гитлера, то Советскому Союзу удастся избежать конфликта. Маршал Жуков, в феврале 1941 года назначенный главой советского Генерального штаба, позднее рассказывал о тех временах следующее: «Большинство чиновников из окружения Сталина разделяли его политические убеждения. Все соглашались с тем, что, пока мы не реагируем на провокации со стороны Германии, пока не нарушим установившегося порядка, Гитлер также не нарушит Пакта о ненападении и не перейдет в наступление» ²².

Именно из-за этой стратегии попустительства после падения коммунистического режима Советский Союз стали часто обвинять в том, что СССР и сам планировал напасть на Германию в 1941 году. (Этим же пытались оправдать свои действия и нацистские пропагандисты во главе с Гитлером сразу после начала войны – хотя нет никаких доказательств того, что они действительно начали готовить вторжение по этой причине.) Однако недавно был опубликован датированный 15 марта 1941 года советский документ под названием «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками».

После детального изучения этого документа выяснилось: едва ли его можно назвать доказательством того, что Сталин планировал неминуемое нападение на Германию. Из контекста понятно, что эта записка была составлена исключительно в ответ на информацию о том, что немецкие войска стягиваются к советским границам: «…в условиях политической обстановки сегодняшнего дня Германия, в случае нападения на СССР, сможет выставить против нас до 137 пехотных, 19 танковых, 15 моторизованных, 4 кавалерийских и 5 воздушно-десантных дивизий, а всего до 180 дивизий…»

Далее в записке речь идет о том, что главные силы немецкой армии «будут развернуты к югу от Демблин для нанесения удара в направлении – Ковель, Ровно, Киев», и о том, что «этот удар, по-видимому, будет сопровождаться ударом на севере из Восточной Пруссии на Вильно и Ригу, а также короткими, концентрическими ударами со стороны Сувалки и Бреста на Волковыск, Барановичи».

Перечислив возможные направления удара немецких войск, автор записки считает «необходимым ни в коем случае не давать инициативы германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать немецкую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск», а также рекомендует далее провести два контрнаступления на германскую территорию.

После внимательного прочтения этой записки можно сделать вывод, что она не содержит конкретного плана действий неспровоцированного нападения на Германию – в ней лишь предлагаются оборонительные мероприятия в связи с мобилизацией германских войск, направленные на предупреждение возможной агрессии со стороны рейха. Также очевидно, что не стоит расценивать этот документ как засекреченный план, тщательно скрываемый до недавнего времени; по сути, это всего лишь заключительный доклад в ряде предварительных планов развертывания войск на случай непредвиденного вторжения с Запада.

Несмотря на распространенный миф о том, что советское руководство не предпринимало никаких действий по подготовке к возможному нападению Германии, вся правда заключается в том, что военачальники Красной Армии на самом деле рассматривали возможность развертывания своих войск – просто неправильно планировали место их развертывания. Все предположения, сделанные в докладной записке от 15 мая и в более ранних планах, вращались вокруг того, что Красная Армия в случае войны займет «активную оборону». Несмотря на то, что благодаря обширным территориям Советский Союз мог позволить вражеским войскам пройти в глубь страны, Сталин считал, что лучше будет разделить Красную Армию и дислоцировать значительную часть войск вдоль границы для массированного контрнаступления на территорию противника.

Поведение Сталина весной 1941 года – это поведение человека, который всеми силами пытался не сделать ничего такого, что может восстановить против СССР немцев, а вовсе не поведение полководца, выжидающего удобный момент для нападения. (Русский историк профессор Виктор Анфилов утверждает, что маршал Жуков рассказывал ему о том, что Сталин читал записку от 15 мая и при этом жутко разозлился: «Вы что, с ума сошли? Хотите спровоцировать немцев?») Недавно рассекреченные документы свидетельствуют о том, что Советский Союз до самого вторжения строго соблюдал поставки сырья Германии.

То, что Сталин не хотел развязывать войну с Германией в то время, не означало, разумеется, что Пакт о ненападении остался бы для него священным навсегда. Но из-за своей природной осторожности Сталин опасался переоценить собственные силы. Он придерживался договора о нейтралитете с Японией до того самого момента, когда американцы сбросили первую атомную бомбу. Только тогда Сталин приказал Красной Армии вторгнуться на удерживаемые Японией китайские территории, а затем – и в саму Японию. В то же время, по сути, выдвигаются и такие объяснения, что руководитель Советского Союза попросту сперва выжидал, оценивая перспективы дальнейшего развития военных действий на Западе, и затем, если бы он почувствовал, что пора вмешаться в ход войны ради блага СССР, то никакой договор не удержал бы его.

Нельзя забывать, что именно по этой причине немцы так сильно стремились как можно скорее устранить угрозу, исходящую от Советского Союза. И Гитлер и Сталин прекрасно понимали, что время играет на руку СССР. Потому не только нацистская правящая верхушка, но и многие бывшие немецкие военнослужащие по-прежнему считали грядущую войну превентивной: «Я не хочу сказать, что Гитлер планировал превентивную войну лишь для того, чтобы предупредить неизбежное нападение со стороны СССР, – объясняет Рюдигер фон Райхерт, служивший в то время офицером артиллерии в группе армий “Центр”. – Но термин “превентивная война” вполне уместен в данной ситуации, потому как он знал, что конфликта не избежать, а, нанеся удар первым, он окажется в более выгодном положении. Гитлер понимал, что Сталин вполне может развязать войну. Так что с этой точки зрения мы поддерживали его решение напасть на СССР».

Изначально, по плану «Барбаросса», вторжение было назначено на май 1941 года, но впоследствии дату пришлось изменить – в марте произошел государственный переворот в Белграде, в результате которого военные свергли немецкого союзника, принца-регента Павла. Поэтому 6 апреля германские войска вторглись в Югославию. Из стратегических соображений Гитлер приказал им занять и Грецию. И хотя итальянцы безуспешно пытались захватить эту страну уже в течение нескольких месяцев, Гитлер не хотел подставлять южный фланг немецкой армии перед началом плана «Барбаросса». Югославия и Греция не устояли под натиском германского «блицкрига» и военные действия на этих территориях прекратились уже к концу апреля. Однако из-за таких непредвиденных осложнений начало операции «Барбаросса» пришлось отложить до июня.

В провале восточной кампании и поражении Германского рейха в 1945 году Гитлеру следовало винить самого себя – именно он решил отсрочить нападение на Советский Союз. Ведь после балканского конфликта требовалось время на передислокацию германских войск на исходные позиции для операции «Барбаросса». К тому же весна выдалась довольно дождливой, и нацисты решили дождаться более благоприятных условий и перенести дату вторжения на июнь. Однако в любом случае проклятием рейха стали не эти несколько недель, а серьезные просчеты в определении истинной природы и степени сложности поставленной задачи.

Разумеется, ни один из немецких ветеранов, с которыми нам удалось побеседовать, не мог предвидеть провала плана «Барбаросса» из-за того, что его начали реализовывать не в мае, а в июне. Напротив, всех переполнял оптимизм – ведь цель казалась такой простой. Утром 21 июня Бернхард Бехлер пришел к сестре попрощаться; он отправлялся в новую ставку Гитлера в Восточной Пруссии: «Я сказал ей: “Мне пора. Позвоню тебе из Москвы через пару недель”… Я искренне верил в то, что выполню свое обещание, я, по сути, гордился нашими планами».

Перед рассветом в воскресенье 22 июня 1941 года Рюдигер фон Райхерт, офицер артиллерии 268-й пехотной дивизии, готовился пересечь границу занятой Советским Союзом части Польши. «Это был полнейший абсурд: за час до вторжения мимо нас промчался новый, горящий огнями поезд, который увозил мирных жителей в страну нашего тогда еще союзника, в страну, на которую мы собирались напасть с минуты на минуту». В половине четвертого они «произвели первый залп, первыми жертвами которого стали пограничники на демаркационной линии». Вольфгангу Хорну, солдату 10-й танковой дивизии, массированные артиллерийские обстрелы, которые сигнализировали о начале войны, «придали уверенности в том, что у нерешительного и жалкого [так!] врага нет шансов на победу».

Немцы наступали в трех направлениях главных ударов в полосе фронта протяженностью тысяча восемьсот километров (самой длинной в истории). Группа армий «Север» под командованием фельдмаршала фон Лееба двигалась на Прибалтику и Ленинград, группа армий «Центр» под командованием фельдмаршала фон Бока – в направлении Минска, Смоленска и в конечном счете Москвы, а группа армий «Юг» под командованием фельдмаршала фон Рундштедта – на Украину.

Хотя советские войска и были численно равны наступающим немецким (приблизительно по три миллиона человек от каждой стороны), едва ли они были равны своему противнику в других параметрах. Из-за неразвернутости советских войск у границы (советские полководцы следовали военной доктрине «активной обороны», которая не подходила для эффективного ведения оборонительных действий), низкого уровня боевой подготовки красноармейцев, слабого уровня подготовки комсостава РККА по сравнению с комсоставом вермахта и несоответствия военной техники (много устаревшей или нуждавшейся в ремонте) советские войска стали легкой жертвой немецкой тактики окружений.

Захватчики вывели «блицкриг» на новый уровень тактического мастерства. Согласно прежней стратегии, войска должны были наступать волнами – сначала бомбардировщики, затем артиллерия, танки, мотопехота и так далее. Однако генерал Хайнц Гудериан, главнокомандующий танковыми войсками, предложил новый, революционный способ ведения военных действий с применением бронированной техники, благодаря чему успех «молниеносной войны» стал возможен. Теперь танки, пикирующие бомбардировщики и артиллерия стали наносить точечные удары по противнику – иногда поле боя не превышало по ширине дорогу. Такой уровень взаимодействия стал возможен как благодаря богатому боевому опыту в управлении войсками, так и наличию передовых средств связи – наблюдатели с передовых танков по радиосвязи сообщали точное местоположение позиций, по которым должны были бить артиллерийские батареи. «Нас хорошо этому обучали, – рассказывает Вольфганг Хорн, – к тому же мы действовали подобным образом и во Франции, прорываясь к порту Кале, например. Так что мы уже знали, что должны атаковать словно острие копья, не обращая внимания по сторонам… Наши атаки всегда, всегда тщательно координировались».

Прорываясь через оборонительные линии противника, танки продолжили наступление, а идущая следом пехота устремлялась в бреши и окружала ошеломленного противника. В первые дни войны наиболее успешно эту тактику применяла группа армий «Центр», которая быстро продвинулась к Смоленску, в глубине территории Советского Союза. Но тактика «блицкриг» не была рассчитана на столь обширные территории и большие расстояния, поскольку пехота не поспевала за передовыми танковыми частями, поэтому те вынуждены были прекратить продвижение вглубь и подождать остальные войска.

Но таковы были проблемы успеха, а для отдельных немецких солдат первые недели операции «Барбаросса» были днями славных побед. «Нам тогда казалось это легким делом, – рассказывает Альберт Шнайдер, рядовой 201-го батальона штурмовых орудий. – Что русские станут массово дезертировать или будут сдаваться в плен, а мы их будем отправлять в лагеря военнопленных». Легкость первоначального продвижения по советским территориям заставила его думать, что «впереди ждет светлое будущее и что война закончится уже через полгода, самое большее – через год. Мы должны были дойти до Уральских гор – и на этом все… Мы тогда думали, Господи, что с нами может случиться? Ничего дурного. Мы одерживали победы одну за другой. Все шло по плану, мы шли в наступление с песней! Сложно поверить, но именно так все и было».

Утром 22 июня Сталина, на даче в Кунцево в Подмосковье, разбудил звонок маршала Жукова, тогда начальника Генерального штаба, который сообщил ему о вторжении немецких войск. Сталин сначала решил, что это, должно быть, ошибка, что, возможно, произошел переворот, и генералы Гитлера захватили власть или что это – очередная провокация. Сталин приказал министру иностранных дел связаться с Японией и попросить ее выступить в качестве посредника между Советским Союзом и Германией. Отца Степана Микояна вызвали на экстренное совещание, которое состоялось тем же утром в кабинете Сталина в Кремле. В тот момент и в первые несколько дней после начала войны «никто не понимал, что происходит… Связь не работала. Нельзя было даже понять, где находятся наши, и где – немцы».