Текст книги "Найди свое счастье"

Автор книги: Лора Мэрфи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

На этот раз немые сцены исключались.

– Мне понравился Тед.

У Дорис вдруг больно сжалась грудь.

– Я рада этому, золотце.

– И я ему понравилась тоже.

– Разумеется. Ты всем нравишься.

– Знаю. Все меня балуют – бабушка и дедушка Тейлоры, бабушка и дедушка Джеймсоны. В общем все. Я думаю потому, что у меня нет папы. Они стараются возместить то, чего я и не имела. – Она отвела назад прядь волос. – Тед очень переживает за меня.

Прежде чем ответить, Дорис должна была проглотить ком в горле.

– Да, верно. Ведь он… – Твой отец. Не может она сказать это. Да поможет ей Бог, не может. – Ведь он был очень близок с Грегом.

Кэт перевернула страницу в своей книге, со вздохом закрыла ее и повернулась набок, лицом к матери.

– Все было бы по-другому, если бы папа был жив, а?

– Не знаю. Трудно сказать.

Если бы Грег остался жив, мало ли что могло случиться. Он мог бы сохранить брак и простить ее, считать Кэт своей дочерью. Даже согласился бы, что она и есть его дочь. Он же был великодушным человеком, переполненным любовью и готовым дарить ее. А если бы стал попрекать ее преступной связью до конца их дней, постоянно наказывать неверную жену?

В конце концов насколько великодушным может быть обманутый мужчина?

А скорей всего он развелся бы с ней и сообщил всем, что это не его дочь. Все бы разочаровались в ней, прогневались на нее. Заставили бы Кэт страдать за грехи ее матери, но больше всех страдала бы сама Дорис.

Да что там говорить! Она и так страдает и то ли еще будет. Когда станет известна правда, ей придется терпеть неприязнь своих родителей и ненависть Тейлоров. Она потеряет уважение и любовь всех родственников, станет недостойной даже их брезгливой жалости.

Тед возненавидит ее.

А Кэтти…

Закрыв внезапно наполнившиеся слезами глаза, Дорис про себя помолилась за дочь. Она сможет перенести все, как бы плохо ни стали о ней думать ее родные и Тейлоры. Она справится с виной и ответственностью, со стыдом и горем. Даже переживет ненависть Теда. Но не вынесет, если и Кэт возненавидит ее.

О Господи, это было бы уж слишком!

Голос дочки прервал горестные размышления.

– Он оставался бы морским пехотинцем?

Сделав несколько глубоких, успокаивающих вдохов, Дорис открыла глаза.

– Не думаю. Он собирался уволиться, когда кончится его служба по контракту, и работать в конторе своего отца.

– И мы бы жили в Флоренсвилле?

– Там или переехали бы в Майами.

Кэт подумала немного, потом сморщила нос.

– Тогда мы жили бы близко к пляжу и аквариуму, но Уэст-Пирс мне нравится больше. – Он пододвинулась и прижалась к матери. – Он бы научил меня, как лучше бросать бейсбольный мячик, правда?

Дорис поцеловала ее в макушку.

– Наверное.

– Но и Тед тоже может научить меня.

– Мне кажется, что ты и так здорово бросаешь мячик, лучше любого мальчишки в округе.

Кэт привстала, чуть отклонила голову и, сощурив хитренькие глазки, с подначкой ответила:

– Всегда остается возможность для совершенствования, миссис Тейлор!

Довольная остроумным ответом юной почитательницы бейсбола, мать рассмеялась.

– Тебе подойдет роль школьного наставника, детка. Может, ты станешь учителем, когда вырастешь?

– Только не я. Слишком это нудно.

– А что тебе кажется более увлекательным?

– Да что угодно, – сухо бросила Кэт. – Может, я стану тренером по бейсболу. Или детским врачом. А лучше я буду морским пехотинцем. – Тихим, задумчивым голосом она добавила: – Как папа.

Не в состоянии продолжать разговор про пехоту, Дорис решительно поднялась.

– Пора баиньки, моя дорогая. Иди почисть зубы, а я приготовлю тебе постель.

– Всего только десять, ма.

– Давай-давай, – прогнала она дочь, потом прошла по коридору в ее комнату.

Еще одно стеганое одеяло Элизы Джеймсон украшало кровать – геометрический рисунок самых разных цветов. Дорис сняла его, сложила и бросила на плетеный стул в углу. Кэт обладала горячей кровью, и все ее покрывала оказывались в конце концов на полу. Как и любимые мягкие игрушки, с которыми она спала до сих пор – заяц с оторванным ухом, лохматый медвежонок и гривастый лев, которого ей привез из Кении брат Грега.

В ванной комнате через коридор шумела вода. Дорис устало опустилась на постель и вдруг увидела портрет морского пехотинца.

Когда Кэтрин достаточно подросла, Дорис предложила ей на выбор несколько фотографий Грега. Дочь выбрала именно эту, где он был снят после возвращения из военного лагеря. На нем была парадная голубая форма, и он выглядел таким гордым и торжественным, каким только и мог быть недавний новобранец, обрядившийся в новенький мундир.

Его поступление на службу в морскую пехоту без предварительного совета с ней огорчало, свидетельствуя о небезупречном отношении к близкому человеку. Влюбленный мужчина не принимает подобных решений – подрядиться на целых четыре года, не посоветовавшись с любимой девушкой. Но в свои восемнадцать она была наивна и безрассудна.

Чего бы он ни захотел, все ей было по душе. И он воспользовался этим. Бывало, они не виделись месяцами. Не занимались сексом, пока не поженились. Откладывали бракосочетание до того времени, когда он покинет службу. Поспешная свадьба состоялась перед его неожиданным отбытием в Корею. Все решения принимал он, а она лишь беспрекословно подчинялась.

Но подарить свою девственность его лучшему другу – это она решила сама. Заметил ли Грег в их брачную ночь, что она не целомудренна? Ей думается, что нет. Он не казался одухотворенным или разочарованным. Не сказал ни слова, не сделал ни намека.

Хэмфри-то определенно раскусил, что она была невинна.

Какое-то безумие увлекло ее в постель с ним. Любопытство? Страсть? Она улеглась с ним под мамино стеганое покрывало и с содроганием ждала. Сама не знала, чего именно, может, ответной страсти, такого же свирепого желания.

И она получила желаемое. Но никак не ожидала его трогательной нежности, трепетных ласк. Не ожидала ничего, столь подобного обоготворению…

Она и не подозревала, что Тед, холодный, жесткий, сдержанный Тед может быть так горяч, нежен, порывист…

Протянув дрожащую руку, она коснулась стекла, провела пальцами по снимку и прошептала:

– Я сожалею, Грег. Сожалею, что была тебе неверна, нечестна с тобой. Но больше всего…

Она оборвала себя посреди фразы, когда открылась дверь ванной комнаты и Кэт зашлепала босыми ногами по коридору.

Больше всего Дорис жалела, что вышла за него замуж.

IV

Тед устало опустился на софу, откинул голову назад и со вздохом облегчения закрыл глаза. Он в хорошей форме, в лучшей, по крайней мере, чем большинство мужчин его возраста, но сегодня вечером у него болели все мышцы тела. Ломило ноги и плечи, шея не поворачивалась…

Результат марш-броска с полной выкладкой в тридцатиградусную жару.

Десяток лет назад двадцатимильная пробежка по лесистой местности на родной базе была для него все равно, что прогулка по парку. Дистанция осталась той же, скорость не стала более высокой и местность не изменилась. Разницу составили прошедшие годы.

Он медленно наклонился, чтобы развязать шнурки на ботинках. Едва он справился с одним, как в дверь постучали.

– Проваливайте, – пробурчал он. Какой-нибудь сборщик пожертвований или кто-то еще, не менее назойливый. Он пока не познакомился со своими соседями, не получает никакой почты, кроме счетов, а со службы могли бы позвонить по телефону. Никто и не знает, где он живет.

А из знакомых – разве что Дорис.

Он заставил себя встать, кривясь от пронизывающей все тело боли. До двери было всего лишь несколько шагов, и он сделал их весьма осторожно. Повернул замок, распахнул дверь и в тот же миг почти забыл, в каком он ужасном состоянии.

– Хэй, Тед, – смущенно улыбнулась Дорис. – Может, я не вовремя?

– Что случилось?

Ее улыбку сменила виноватая гримаса, в глазах появилось настороженное выражение. Он поднял руки, как бы выражая приятное удивление и радушие.

– Заходи, Дори.

Как и в прошлый раз, она прошла на середину комнаты и остановилась. Очевидно, она зашла прямо с работы. На ней были бледно-желтая льняная юбка и блузка с кружевным воротником цвета созревшего апельсина, стянутые назад волосы закрепляла желтая лента. И пахло от нее восхитительно. Он почувствовал пьянящий аромат духов, когда прохромал вслед за ней к софе. А как прекрасно благоухала она в ту давнюю ночь – так сладко, так возбуждающе, и была чертовски хороша. И невинна, пока он не прикоснулся к ней.

Дорис озабоченно взглянула на хозяина.

– С тобой все в порядке?

– Сегодня батальон совершил марш-бросок. Двадцать миль, меньше чем за четыре часа. – Он осторожно сел, стал развязывать шнурки на втором ботинке, и, освободившись, наконец, от него, громко выругался.

Прежде чем он сообразил, что происходит, она подошла к нему и опустилась на колени. Потом высвободила его носок из-под резинки, стягивающей брючину, и стянула с ноги. Опустив стопу оторопевшего Теда на пол, она проделала то же самое со второй ногой. Было нечто странно интимное в этой женщине, стоявшей на коленях и снимавшей с него носки. Пришло яркое воспоминание о той ночи, когда она помогала ему снимать совсем другое – рубашку, джинсы, майку…

Слишком яркое.

Закончив, она присела на пятки и заметила:

– Ты ужасно натер ноги.

Он знал об этом, сразу понял, что появятся волдыри, как только пересек в первый раз ручей и его ботинки намокли, но пока еще не ощущал боли. Единственное, что он чувствовал, это ее руки – мягкие, нежные, прохладные.

Она поднялась с пола, примостившись на краешек кофейного столика. Улыбка сочувствия не сходила с ее лица.

– Ты думал когда-нибудь, что можешь стать слишком старым для подобных игрищ?

Он постарался выглядеть бодрым и неунывающим.

– Я морской пехотинец. Мы, меднолобые, – ребята крутые. Никогда не становимся слишком старыми.

– Дай-то Бог. Тогда просвети меня, какой толк в двадцатимильном марш-броске в такую жарищу, не говоря о покалеченных ногах?

– Откуда, к черту, мне знать? Я следую армейским порядкам. Мне приказывают – я выполняю.

Улыбка Дорис стала шире, и он мог лишь смотреть на женщину и почти физически ощущать вкус ее губ. Милая и очаровательная улыбка, и предназначалась она ему, но…

Проклятье, за что такие истязания.

– Обычно я не захожу к знакомым без предупреждения, – извиняющимся голосом сказала она, – но у меня не было иного способа повидать тебя. А теперь вижу, что явилась не вовремя…

Он повторил ранее заданный вопрос:

– Что случилось?

– Мы с Кэтрин будем рады, если ты придешь как-нибудь к нам на обед. Я подумала, что это могло бы быть и сегодня. Но тебе, очевидно, не до визитов.

Он поморщился, услышав это "очевидно", но молча признал, что она права. Единственное, чего он жаждал сегодня вечером, это попариться в горячей ванне, принять аспирин и лечь в постель.

Нет, поправка: попариться в горячей ванне, принять аспирин и лечь в постель вместе с Дорис. Он почувствовал бы себя лучше, если бы она снова прикоснулась к нему. Ему бы спалось лучше, если бы она лежала рядом.

Спалось бы, усмехнулся он про себя. После десяти лет забвения и тайного ожидания, если ему наконец удастся заманить ее снова в постель, ни черта не будут они спать, как бы ни болело все его тело. Он удовлетворил бы десятилетнее ожидание, голод, потребность.

Удовлетворил бы неистребимую потребность в любви этой женщины.

– Как насчет завтрашнего вечера? Тебе уже полегчает к тому времени?

– Ага, – сдерживая радость, пробормотал он, – это было бы чудесно.

Она потянулась за сумочкой, словно готовясь уходить, и он испытал внезапную тревогу. Сейчас она назначит время, попрощается и быстренько исчезнет. Он пытался придумать, что бы такое сказать, лишь бы задержать ее подольше.

Но она не встала и не назначила пока время обеда.

– В воскресенье вечером Кэт сказала мне, что ты ей нравишься, и была абсолютно уверена в том, что и она понравилась тебе.

Ты ей понравился. Приятно, конечно, но это признание не должно иметь никакого значения. Девочке всего лишь девять лет, ей может понравиться почти каждый, с кем она знакомится. Нет, все же имеет какое-то значение, более того, – значит чертовски много. Это его тронуло, у него потеплело на душе, которую слишком долго ничто не трогало.

– Она действительно мне понравилась, – признался он. – У тебя замечательная дочка.

В воскресенье в ресторане он похвалил Кэт, и на какое-то мгновение она ощутила тревожный холодок. И сейчас ее кольнуло горькое чувство вины и раскаяния. Но, как и в тот раз, она постаралась скрыть свою тревогу. Как же больно слушать, когда он говорит что-то приятное о девочке, которую они произвели на свет!

– Тед… – Она сделала глубокий вдох, открыла было рот и смолкла, опустив глаза.

– Неужели тебе так трудно говорить со мной? – мягко спросил он, вглядываясь в ее лицо.

Дорис наконец решилась посмотреть ему прямо в глаза.

– Да, – ответила она с невеселой улыбкой. – Всегда так было, с самого начала. Никогда не знала, что тебе сказать или как с тобой обращаться.

– А если как с другом?

– Но мы никогда не были друзьями. От знакомства мы сразу перешли к…

К занятию любовью. Он никогда не слышал от нее ни этих слов, ни признаний в своих чувствах, которые она испытала той ночью. Да и осталось ли воспоминание об этом?

С порозовевшими от стеснения щеками женщина не решалась сказать вслух о том, что было на самом деле. Фраза повисла в воздухе. Дорис как бы доверила ему закончить ее и продолжила свою мысль:

– Между нами так и не возникла дружба. Мы почти не говорили, и я ничего не знаю о тебе.

– Ты никогда ни о чем меня не спрашивала.

Вскочив на ноги, она пересекла всю комнату и, остановившись у двери, снова повернулась к нему лицом.

– Я боялась.

Она произнесла это тихо, стыдливо, словно признавалась в большом секрете. Неужели ей кажется, подумал Тед, что он ничего не помнит, обо всем забыл? Она была наивна, невинна и прозрачна как воздух. Такой и осталась, и все, что чувствует, проявляется на ее лице, в ее слишком выразительных глазах. Каждое желание. Каждое опасение.

– Чего же ты боялась? – сухо спросил он.

Она стояла неподвижно, словно захваченная врасплох, потом медленно и неохотно заговорила:

– Я была совсем юной, не знала тебя, а ты обо мне и знать не хотел. Ни тогда, ни после.

Скривившись от боли во всех суставах, он поднялся, осторожно направился к ней и остановился рядом.

– Ты так же молода и прекрасна.

– Мне двадцать девять, скоро и пятьдесят, – покачала она головой. – Последние десять лет здорово состарили меня.

Она подразумевает смерть Грега, понял Тед. Горе, от которого он и сам никак не мог избавиться, стеснило его грудь.

– Мне очень жаль, Дори, – печально произнес он. – Мне жаль, что Грег погиб, и тебе приходится одной воспитывать его дочь.

Она протянула руку, чтобы попрощаться, и ему захотелось коснуться ее пальцев губами. Но рука остановилась в дюйме от него и тут же медленно опустилась.

– Я лучше пойду.

Гостья стремительно открыла дверь и вышла. Пристально глядя на скромный желтый бант, украшавший ее гладкие темные волосы, он думал о приглашении на обед, о котором она совсем забыла, и об обиде, которую высказала в прошлую субботу. "Ты мог бы по крайней мере извиниться… Мог бы сказать, что переживаешь смерть Грега…"

И это все, чего она хотела от него? Извинения? И добившись своего, уже не нуждалась бы в нем?

Внезапно Дорис обернулась.

– Тебе надо принять аспирин и лечь в постель. Завтра приходи в любое время после пяти, если будешь в состоянии, а не придешь, перенесем на другой день.

– Обязательно приду, – повеселевшим голосом заверил он.

Улыбнувшись на прощание, Дорис пошла к своему "шевроле", припаркованному рядом с домом. Он прислонился к косяку двери и смотрел, как она отъезжает. Машина уже давно уехала, а он продолжал стоять, перебирая в памяти несколько последних минут.

Дорис дотронулась до него, улыбалась ему, по-дружески говорила с ним. Пригласила на обед, проявила сочувствие, разоткровенничалась.

Она даже упомянула ту ночь, когда они занимались любовью.

Ну и что, что ноги покрылись волдырями и все тело чертовски болит.

Денек-то оказался совсем неплохим!

В четверг вечером Дорис торчала перед зеркалом в ванной комнате, когда прозвенел дверной звонок.

– Я открою! – крикнула Кэтрин из гостиной, и через мгновение послышалось шлепанье ее теннисных туфель по коридору. Была уже половина шестого, и Дорис, вернувшаяся в пять часов, примеряла уже третий наряд.

Какая же я глупая, выругала она себя. Боже мой, это ведь не свидание. Просто Тед придет пообедать с ней и Кэт.

Всего лишь Тед.

Мужчина, с которым она провела самые незабываемые часы в своей жизни.

Мужчина, которого ей следовало предпочесть тому, за кого вышла замуж.

Мужчина, с которым зачала дочь.

Мужчина, которого так и не смогла забыть.

О нет, не было ничего глупого в ее робости. Тед Хэмфри оставил в ее жизни больший след, чем кто-либо еще. Его отношения с Кэт могут оказать самое благотворное влияние на девочку, а могут и исковеркать ее жизнь.

Она одернула новую нарядную черную майку, спускающуюся на мягкие серые брючки, и поправила ленту, стягивающую волосы в конский хвост, потом погасила свет и пошла вниз по лестнице. Ее босые ноги неслышно ступали по покрытым ковром ступенькам, и какое-то мгновение она могла видеть гостиную, будучи незамеченной.

Телевизор был настроен на вечерние мультики, их герои громко смеялись, но Кэт сосредоточила свое внимание на госте, забыв о детской передаче. Она что-то показывала ему и отчаянно жестикулировала. В воскресенье вечером дочь говорила о желании научиться лучше бросать мяч и рассчитывала, что Тед может помочь ей в этом. Она, похоже, не теряет времени зря.

Спустившись в гостиную, Дорис убрала звук в телевизоре, и, когда Кэт бросила мячик, поймала его. Отмахнувшись от неизбежного протеста, она покачала головой.

– Самое малое, что ты можешь сделать, это оставить гостя в покое и не требовать от него немедленной тренировки.

– Я и не требовала, ма. Я объясняла, что у меня не получается.

– Забери мячик и рукавицу, – строго сказала мать, – и сними наконец кепку и отнеси все в свою комнату.

Девочка стянула бейсбольную шапочку, распустила волосы и громким сценическим шепотом сообщила Теду:

– Скоро шеф-повару придется отправиться на кухню, тогда продолжим. – И они засмеялись, взглянув на Дорис. Кэт подхватила мячик, подняла с пола кожаную рукавицу и выскочила из комнаты.

Испытывая тошнотворный приступ нервозности, Дорис тихо поприветствовала его:

– Хэй, Тед.

– Хэй, Дори, – подделываясь под ее манеру, ответил он и опять засмеялся.

Его позабавила стычка с Кэт, подумала Дорис. В один прекрасный день, когда станет известна правда и он разделит с ней родительскую ответственность, когда он велит дочери в сотый раз убрать ее вещи и снять эту потрепанную бейсбольную кепку, ему уже не будет так весело.

Когда он разделит с ней ответственность… Как это будет? Как они поделят эту ношу? Удовлетворится ли он встречами с дочерью по выходным дням или потребует большего? А позволит ли большего его работа? Или они будут по очереди заботиться о Кэт – неделю здесь, неделю там? И не будут общаться между собой?

А когда его переведут… О Боже, что случится, когда закончится его служба в Уэст-Пирсе и его отправят куда-то еще? Он может оказаться на одной из баз в Ки-Пойнте или Пенсаколе, а то и дальше – где-нибудь в Монтане или на Аляске. Или его пошлют на другой конец земли.

Кэтти окажется на другом конце земли…

Она отмахнулась от этих нерадостных мыслей и слабо улыбнулась ему.

– Присаживайся, Тед. Как ты себя чувствуешь?

– О'кей.

Но она обратила внимание на едва заметную хромоту, когда он прошел к дивану и, скривившись, сел.

– Все так себя чувствуют после марш-броска? – спросила она, садясь в кресло, стоявшее под углом к дивану. – Или только те, кто постарше?

– Ха, по крайней мере я пришел к финишу. Чуть не половина восемнадцати-двадцатилетних парней из моей роты сошли с дистанции.

Она не удивилась, что он преуспел там, где спасовали мужики вдвое младше его. Этот мог добиться своего из чистого упрямства. Он вкалывал вовсю и никогда не сдавался.

Если не считать ее. Перед ней он спасовал довольно легко. Услышав, что они с Грегом собрались пожениться перед отправкой батальона, он смирился. А окажи Тед немножко больше давления – поговори ласково, поцелуй несколько раз, и, быть может, убедил бы ее дать ему шанс. Возможно, она и не порвала бы окончательно с Грегом, но, по крайней мере, отложила бы свадьбу, пока не разобралась со своими чувствами к Теду. Пока не позволила бы этим чувствам расцвести буйным цветом или завять и умереть.

Но батальон все равно уплыл бы. Грег все равно бы погиб. А она была бы беременной и одинокой, только лишилась бы всех льгот для вдов – выплат бесплатного медицинского обслуживания. По возвращении Теда она нуждалась бы в нем больше, чем когда-либо.

Но заполучи он ее, желал бы и дальше?

В коридоре наверху послышался шум, который отвлек внимание Дорис от неотвязных мыслей. Кэт съехала вниз по перилам, спрыгнула на пол и завопила:

– Ма! Я оставила велик у Сэма! Пойду заберу его!

– О'кей, только сразу возвращайся и не…

Фразу прервал хлопок двери и радостный крик ребенка, вырвавшегося на волю. На сей раз Тед постарался скрыть, что и эта сценка его позабавила.

– Она меня слушается почти так же, как и мои ученики.

– Вероятно, как любой девятилетний ребенок слушается свою мать, – усмехнулся он.

– Послушай, – с заговорщицким видом обратилась она к Теду, – скажи Кэт, что нездоров и не можешь быть тренером сегодня вечером. Она очень навязчивая. Если не скажешь ей твердо "нет", она заставит тебя выйти после обеда во двор и играть с ней.

– Она похожа на своего отца.

Прищурившись, Дорис посмотрела на него.

– Своего отца?

– Да, Грег мог уговорить любого. В этом деле он был большой мастак.

– Меня он никогда не уговаривал, а просто поступал по своему усмотрению, – попыталась улыбнуться мать. – У Кэт очень мало общего с Грегом. Может, потому, что никогда и не видела его.

– Она переживает, что у нее нет отца?

– А ты как думаешь, – вздохнула Дорис. – Большинство ее друзей живет в семьях с обоими родителями, а у нее только я. Есть вещи, которыми отец занялся бы с ней, а я не могу. Ну, играть в бейсбол или футбол, рыбачить, что-то там паять, чинить. Она говорит, что я хорошая мать, но никуда не гожусь как отец. Еще она говорит, что ей на это наплевать, поскольку у нее есть дедушки и дяди, но я-то знаю, что это не одно и то же. Что же касается того, что она никогда не видела Грега…

Она замолчала, нерешительно взглянула на Теда и уставилась в пол. Да, нелегкий разговор. Но от него никуда не уйдешь.

– Не думаю, чтобы Грег был для нее реальной личностью, – тихо заговорила Дорис. – Девочка видела лишь фотографии и слышала только семейные рассказы. Иногда мне кажется, что он превратился для нее в своеобразную легенду. Он был таким вот высоким, таким вот большим, загорелым, золотоволосым, голубоглазым. Она представляет его героем, прожившим замечательную жизнь, не имевшим недостатков, добрым, щедрым и справедливым, любимым всеми, кто его знал.

– Вполне соответствует тому Грегу, которого знал я.

– Вот и нет. – Она укоризненно посмотрела на него. – Грег был хорошим парнем. Если бы он прожил достаточно, чтобы повзрослеть, он стал бы отличным мужиком. Он был добрым и щедрым, очаровательным и мягким, и его любили. Но он был и незрелым. Своими шутками и поддразниванием он походил на школьника. Слишком импульсивный. В корпус морской пехоты он завербовался по прихоти. На мне он женился тоже по прихоти. Он не желал принимать жизнь всерьез. Ты знал его лучше, чем кто-либо, Тед. Неужели ты думаешь, что он женился бы на мне, если бы вас не отправили за океан? Думаешь, что по вашему возвращению из Кореи он был готов остепениться и стать настоящим мужем? Ты уверен, что он был готов стать отцом?

Дорис заметила, что ему стало неуютно от ее вопросов. Уже не чувствует ли он свою вину, участвуя в обсуждении достоинств и недостатков своего друга? Конечно, это грех – плохо отзываться о Греге, который не может ничего сказать в свою защиту, и уж совсем неприлично и несправедливо – после всего, что они сделали в тот незабываемый вечер. Она была уверена, что на все ее вопросы Тед ответил бы утвердительно. Так о чем же он задумался?

– Грег был бы в восторге от Кэтрин.

– Обязательно, – усмехнулась она. – Он считал бы ее самим очарованием. Он с удовольствием наблюдал бы, как она спит, старался бы смешить ее и играл с ней. С радостью хвастал бы перед своими корешами этой милой, живой маленькой игрушкой. Но он бы не испытывал восторга, когда его будили бы два-три раза каждую ночь, когда ему пришлось бы возиться с пеленками и сидеть с ребенком, пока я училась. Он вовсе не обрадовался бы новой ответственности. Уже нельзя было бы устраивать шумные вечеринки и играть ночи напролет в покер или нежиться целыми днями на пляже. Не было бы уже и посещений экспромтом ночных клубов. Ни кино, ни танцев, ни беспорядочной траты денег на свои прихоти.

– Просто ему пришлось бы повзрослеть чуть быстрее, чем хотелось, – неуверенно проговорил Тед. – Отец научился бы брать на себя ответственность. Ты-то научилась, а ведь была совсем юной. И ты была готова стать матерью не больше, чем он отцом, но приспособилась, справилась.

Он явно хотел спросить о чем-то – она поняла это по выражению его лица и догадывалась, какой вопрос вертелся у него на языке. Сказанные ею ранее слова – "у меня не было выбора" – и вызвали этот вопрос. Давай же, спрашивай, мысленно подталкивала она его. Напомни мне, что у меня был-таки выбор. Спроси, почему я не сделала аборт?

По правде говоря, она сама думала об этом. Такой была ее первая мысль, когда не осталось сомнений. Не помогли обращенные к Богу молитвы о том, чтобы она не забеременела, и уж во всяком случае – не от Теда.

Конечно же, это он помог ей оказаться в интересном положении. С охватившей сердце тревогой она задумалась о последствиях и убедила себя: нужно сохранить брак, и аборт представляет собой наилучшее, если не единственное решение. В его пользу было несколько обстоятельств: Грег, их брак, их семьи, ее гордость и ее стыд, а против только два: ребенок и Тед. Если бы даже она испортила себе и другим всю жизнь, в родившемся человечке для нее навсегда осталась бы часть Теда.

В конце концов решение оказалось простым. Грег не был принят во внимание, когда она пошла в постель с другим, и не мог быть принят во внимание, когда речь зашла о ребенке. Она хотела его, даже под угрозой крушения брака. Даже если бы это стоило ей уважения и любви родных, знакомых.

Она хотела ребенка.

Но Тед не задал ожидаемого вопроса, и она почувствовала разочарование. Если бы он спросил и она сказала бы ему, как сильно хотела родить и как много Кэт значит для нее, тогда бы можно было заговорить о самом потаенном. Может, она даже сказала бы, что не просто хотела стать матерью, а желала именно его ребенка.

Поднявшись с кресла, она села на диван рядом с ним.

– Давай не будем больше говорить о Греге, хотя бы сегодня. Проведем вечер, не вспоминая о нем.

Какая-то едва уловимая перемена произошла в нем. Он настороженно посмотрел на нее и съязвил:

– Однажды мы уже поступили так, и к чему это привело?

Его слова и тон задели ее, причинили душевную боль. Дорис хотела было ответить какой-нибудь язвительной шуткой, что хорошо умел делать Грег, или перевести разговор на безобидную тему. А еще лучше было бы выложить наконец откровенно, к чемy именно привел их проведенный вдвоем вечер.

Но вместо этого она поднялась, чтобы отправиться на кухню, и, поравнявшись с ним, с нескрываемым огорчением тихо произнесла:

– Жаль, что ты раскаиваешься в том, что произошло.

Тед остановил ее, взяв за руку.

– А ты не раскаиваешься?

В чем? Испытывать сожаление, что узнала единственный раз в своей жизни, какой удивительно страстной и нежной может быть любовь? Укорять себя за тy близость, которую испытала, и раскаиваться в том, что дала жизнь Кэтрин?

– Нет. – Она заметила, что ее ответ смутил его, и невольно улыбнулась. – Нет, Тед. Я бы не променяла тот вечер ни на что на свете. – Мягко отступив в сторону, она освободилась от его руки. – Сейчас появится Кэтти. Она составит тебе компанию, пока я займусь обедом.

Тед хотел последовать за ней на кухню, но, выглянув в окно, убедился, что мать права. Ее доченька неслась по двору на велосипеде так, словно за ней черти гнались, затормозила юзом на подъездной дорожке, спрыгнула и бросилась вверх по ступенькам. К тому времени, когда она захлопнула дверь и вбежала в гостиную, Дорис уже скрылась в коридоре.

С глаз долой, из сердца вон?

"Нет, Тед. Я бы не променяла тот вечер ни на что на свете".

Может, из сердца не совсем вон?

Видно, все не так, как он предполагал.

С загадочным выражением на лице Кэт уселась на диване, положив ногу на ногу.

– У меня есть папина бейсбольная перчатка. Правда, старенькая, но я берегу ее. Вы знаете, он играл в бейсбол, когда учился в средней школе. Здорово играл. Хотите посмотреть на нее? А может потренируемся?

– Только не сегодня, девочка. Я все еще не отошел после вчерашнего марш-броска. Давай займемся этим в ближайшие выходные.

Чуть склонив голову набок, она всматривалась в него, словно пыталась понять, можно ли ему верить на слово. Кажется, его предложение удовлетворило ее, ибо она кивнула.

– О'кей. От чего вы не отошли?

– От двадцатимильной прогулки с полной выкладкой.

– Ага, но вы же морской пехотинец, а им полагается быть лихими парнями. По-моему, немногие молодцы такие сильные и храбрые.

Он ухмыльнулся, приготовившись к занятной беседе.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты насмотрелась рекламы?

– Мама ругает меня, что я слишком много смотрю телевизор, а бабушка говорит, что мама в моем возрасте тоже не отрывалась от него. Бабушка сказала, что мама была ленивой. И когда было жарко, она только и делала, что лежала под кондиционером и смотрела телевизор. Даже сейчас она не очень любит ходить на пляж, говорит, там слишком жарко. Ну, конечно, жарко. Но это же пляж. Поэтому… – Кэт взглянула на телевизор в другом конце комнаты, все еще включенный, но без звука. – Хотите посмотреть мультики?

– Мне безразлично. Если хочешь, смотри.

– Не-а. Вы любите играть в карты?

– Конечно.

– Вы умеете хорошо тасовать колоду? Мне нравится играть, но Майк, он живет дальше по улице, говорит, что я тасую, как девчонка. Можете поучить меня?

Озорница скатилась с дивана, перешагнула через кофейный столик, сняла две колоды карт с полки рядом с телевизором и вернулась назад.

Тед взял правой рукой одну колоду и постучал ею по колену, чтобы подровнять карты. Разделив их на две половинки, смешал все вместе и одним щелчком снова подровнял. Кэт повторила его движения, но, когда она попыталась согнуть каждую половинку колоды так, чтобы карты скользнули вперемешку, они вырвались из ее рук и разлетелись по дивану.