Текст книги "Увядшая орхидея (ЛП)"

Автор книги: Локсли Сэвидж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Глава тридцать

Валентина

Весь мой мир взрывается.

Хаос, разрывающий мое сердце, кажется, будто два товарных поезда столкнулись лоб в лоб. Моя голова раскалывается, и отчаяние разрывает меня, заставляя невыносимую тяжесть давит на мою грудь, мешая дышать.

Я пытаюсь вдохнуть воздух, но комната кружится, а перед моим взором вкрадывается чернота. Как можно не разделить страдания одного человека с другим? Как мир может продолжать жить так, как будто ничего не произошло, совершенно не обращая внимания на мою боль?

Разве мир не страдает в целом? Разве уничтожение одного человека не влияет на другого?

Мои ноги трясутся и подгибаются, и я проваливаюсь сквозь тьму, готовая сдаться, сказать: «К черту все» и войти в темноту вместе с папой.

Но кто-то ловит меня и я поднимаюсь в воздух, крепко прижатая к сильной, твердой груди. Я слышу, как люди разговаривают, но их голоса тихий шепот, а слова неразборчивы и невнятны.

Руки, окружающие меня, напрягаются, когда человек, несущий меня, идет медленным и уверенным шагом. Я погружаюсь в него, в умиротворение его походки, желая, чтобы сон забрал меня и мне не пришлось думать о том, что я узнала.

Мягкий поцелуй касается моей головы, и этот тонкий сладкий жест снова заставляет меня двигаться по спирали. Рыдания сотрясают мое тело, горе такое болезненное и сильное, что я сжимаю грудь, желая вырвать собственное сердце, если оно помешает мне чувствовать.

Я не хочу чувствовать.

Я хочу быть онемевшей.

Дверь со скрипом открывается, и меня бережно укладывают на прохладную кожу. Я сворачиваюсь в клубок, пытаясь плотнее закутаться в халат, а безжалостные слезы катятся по моим щекам.

На меня накрывают одеяло, и тихий успокаивающий голос вырывает меня из печали. – Вэл… мне… мне так жаль.

Армани.

Я лишь медленно киваю, не в силах смотреть на него. Я не могу поднять голову, усталость давит на меня. Он нежно дергает меня за волосы, убирает их с лица и завязывает на макушке, затем прижимает что-то прохладное к моим опухшим глазам, и у меня снова перехватывает горло от доброты.

Я почти хочу, чтобы он просто позволил мне быть и оставил меня гнить в собственном горе, вместо того, чтобы проявить ко мне это сострадание. Когда кто-то это видит, боль становится намного тяжелее переносить. Я могу держать себя в руках, несмотря на собственную боль, но всего один взгляд сочувствия и я разобьюсь.

Я сломаюсь.

И прямо сейчас от меня откалываются кусочки, навсегда потерянные в какофонии жизни.

Армани убирает холодную ткань с моих глаз, и я нахожу в себе силы открыть их. Я в гостиной, в которой никогда раньше не была. Деревянные полы уступают место сланцевым стенам, которые поднимаются до высоких потолков. Спортивные памятные вещи гордо выставлены в стеклянных рамах, занимающих почти каждый сантиметр стены. Подо мной большой черный кожаный диван, изогнутый вдоль стены. Есть даже встроенные подстаканники. Напротив меня самый большой телевизор, который я когда-либо видел, проецирующий изображение семейного герба Моретти.

Звук открывающейся пробки привлекает мое внимание, я смотрю направо и вижу, как Армани наливает красное вино в два бокала на ножке. Он стоит на островке в простой кухне с темной мебелью и бело-серыми столешницами.

На него светят большие стеклянные подвесные светильники, почему-то делая его наряд из джинсов и обтягивающей вересково-серой рубашки более величественным. Он поднимает взгляд и видит, что я смотрю в его сторону, слегка улыбаясь.

С бокалами в руках, он подходит ко мне, садится и предлагает мне один.

– Здесь. Это поможет снять остроту.

Я беру стакан и подношу его к губам, делая два больших глотка. Я знаю, что по традиции я должна нюхать и взбалтывать вино, но прямо сейчас я не хочу, блядь, наслаждаться им так сильно, как мне нужен его эффект.

Армани делает глоток и причмокивает, проводя пальцами по волосам.

– У тебя все нормально?

Я пожимаю плечами.

– Я не знаю, как я. Он был единственным родителем, который у меня остался. – При этом признании у меня снова наворачиваются слезы и я опускаю голову на руки. Волна горя, обрушившаяся на меня, была такой мощной, что высасывала воздух из моих легких.

Армани обнимает меня за плечи и притягивает к себе.

– Я знаю, каково это. Оба наших родителя погибли во время странной аварии на лодке более пяти лет назад. Горевать по ним достаточно тяжело, но еще более сокрушительно осознавать, что их больше нет рядом с тобой.

Я тяжело всхлипываю, вытирая лицо рукавом халата.

– Вот что я чувствую. Совсем одна. Как будто я тону и меня некому спасти. Я тону, Армани.

Армани крепко сжимает меня, и я кладу голову ему на грудь, а он проводит пальцами вверх и вниз по моей спине. – Ты не одна, котенок. Мы здесь для тебя

– Вы называете то, что произошло внизу, в том конференц-зале, тем, что здесь для меня? – Я усмехаюсь. – Нет. У тебя есть братья. Но я, я одна. Я одинока. В некотором смысле, я думаю, для меня это не слишком большое изменение. Я уже много лет одна. Я не знаю, почему смерть отца должна заставить меня чувствовать себя по-другому.

– Расскажи мне о нем, – предлагает Армани, снова поднося бокал к моим губам. – Но сначала выпей это.

Я сажусь и держу стакан обеими руками, попивая вино, как будто это вода, и я только что пересекла всю пустыню.

Он выхватывает из моих рук пустой бокал и направляется на кухню, наполняя оба бокала.

– Рассказывать особо нечего. Я едва знаю этого человека.

Еще льются безмолвные слезы и я сморгиваю их. Боже, я звучу так жалко, изливая свое сердце этому человеку, которого я почти не знаю, человеку, воспитанному ненавистью к моему отцу и ко мне только за то, что я родился Росси.

Армани возвращает мне мой полный стакан и садится.

– Наверняка ты должна была его немного знать.

– Не совсем, – признаюсь я. – Мы с мамой… Мы жили отдельно от папы и моих братьев. Он… Он даже забыл о моем дне рождения в этом году. – Печаль снова пронзает меня и я всхлипываю. – Это как… Я не знаю, то ли мне грустно, что он ушел, то ли я оплакиваю возможность того, что он будет в моей жизни, возможность, которая никогда не может произойти сейчас. Он не был хорошим отцом, но он все же был моим отцом.

– Пей, – приказывает Армани, и я подношу стакан ко рту, даже не чувствуя вкуса вина, когда оно проходит по моему языку.

Я пью сильно и долго, пока не чувствую перемены в голове, легкое головокружение от кайфа.

– Я, э-э… я не очень много пью, поэтому заранее извиняюсь за какую-нибудь глупость, которую могу сказать.

Армани делает глоток и ставит стакан на кофейный столик.

– Ты не должна извиняться. Иногда нам всем нужно раствориться в малиновой жидкости, а иногда мы все говорим глупости.

Я делаю еще один глоток. – Я просто не хочу больше чувствовать, Армани. Я хочу забыть. – Я смотрю на него, чувствуя, как нарастает мужество, и задаюсь вопросом, чувствует ли он, что мне нужно от него.

Его темные глаза мелькают между моими голубыми, а губы приоткрываются. Он обхватывает мое лицо руками, вытирая слезы большим пальцем.

– Что ты просишь меня сделать? Я сделаю все, что угодно.

С двумя бокалами вина, кипящими в моих венах, я делаю смелый шаг, о котором никогда бы не подумала, когда была трезвой.

– Помоги мне, – шепчу я, забираясь к нему на колени и оседлав его. Я кладу руки ему на грудь, затем провожу ими вверх по его телу, прежде чем схватить его за плечи. – Помоги мне забыть. – Вставая на колени, я запускаю пальцы в его волосы сзади и приближаю его красивое лицо к своему.

Его глаза сосредотачиваются на моих губах и его дыхание учащается, когда наши губы мягко соприкасаются друг с другом.

– Ты уверена, что хочешь этого? – спрашивает он, задыхаясь, обвивая меня за спину и прижимая мою грудь к своей.

Я киваю и сокращаю расстояние между нами, оставляя нежный поцелуй на его губах. Я отстраняюсь, глядя ему в лицо, чтобы увидеть его реакцию. Желание искрится в его глазах, и я знаю, что он хочет меня так же сильно, как я хочу его.

– Котенок, – мурлычет он, прежде чем прижаться своим ртом к моему. Я дергаю его за волосы, когда наши губы раздвигаются и наши языки сталкиваются. Руки Армани скользят вверх и вниз по моей спине, затем крепко сжимают мою талию. Я провожу руками по его груди и прессу, дергая подол его рубашки. Он на мгновение отстраняется, снимая рубашку и у меня на самом деле текут слюнки.

Он безупречен, образец того, что значит быть мужчиной. Загорелое и точеное, его тело – произведение гребаного искусства, созданное толстыми жилистыми мышцами.

– Твоя очередь, – говорит он мне, кивая на мой халат.

Мгновение колеблюсь, затем медленно стягиваю халат с плеч, пока он не падает до талии. Мои соски твердеют под его взглядом, все еще болят от оскорблений, которым они подвергались от Сала.

– Ты чертовски идеальна, – бормочет он, прежде чем опустить голову и взять мой сосок в рот, пока его свободная рука массирует мою другую грудь. – Ммм, – мычит он, сосет, и мое тело сжимается, а внизу живота кипит жар. Он переходит на другую сторону, и я задыхаюсь от удовольствия, от боли в моем клиторе, когда он умоляет о прикосновении.

Я провожу рукой по его волосам, прижимая его к своей груди, нуждаясь в большем, нуждаясь во всем.

Его руки скользят к моей талии, и внезапно я парю в воздухе, когда он разворачивает нас, отбрасывая меня обратно на диван. Он отталкивает кофейный столик и падает передо мной на колени

– Халат.– Он хмыкает каждое слово, дергая за тканевый галстук, которым оно закреплено.

Вот и все, я собираюсь быть голой перед мужчиной во второй раз. Я глубоко вдыхаю, когда он разрывает мою одежду и просто смотрит. Смущение обжигает мою кожу, и на мгновение я задаюсь вопросом, была ли это плохая идея, но когда он хватает меня за колени и разводит их в стороны, он стонет.

Мужик чертовски стонет.

Он бормочет что-то по-итальянски, и я улавливаю bellissima, что значит «красивая» и расслабляюсь. Он находит меня красивой. Армани закрывает глаза и оставляет крошечные поцелуи на внутренней части моего бедра, дюйм за мучительным дюймом. Он останавливается у моей киски, его дыхание обдувает мою кожу, и воздух застревает в моих легких.

Он смотрит на меня, высовывает язык и лижет. Я резко вдыхаю, моя киска сжимается, а клитор покалывает от желания.

– Ммм, – мычит он, сжимая мои бедра и поглаживая языком всю длину моей щели.

Я задыхаюсь, когда он рычит и хватает меня за колени руками. Он раздвигает мои бедра, раскрывая перед ним мою киску.

– Держи свои чертовы ноги открытыми, – приказывает он, шлепая меня по внутренней поверхности бедер тыльной стороной ладони, когда я слегка их сжимаю. – Я сказал, держи их открытыми, – выдавливает он, шлепая мою киску. Я понятия не имела, что найду это таким горячим, но в тот момент, когда он шлепает меня там, я чувствую, как из меня вырывается возбуждение. – Мне нужно увидеть эту идеальную гребаную киску.

Армани снова опускает взгляд и большими пальцами раздвигает мои нижние губы. Прохладный воздух скользит по моей чувствительной коже, и я корчусь в этом положении. Трудно не чувствовать себя таким уязвимым, когда он всего в нескольких дюймах от моей самой интимной зоны.

– Скажи мне, котенок. Я первый мужчина, который попробовал тебя на вкус? Буду ли я первым мужчиной, у которого твои сладкие сливки покроют его язык?

Ебена мать.

Я киваю, и вся моя неуверенность исчезает, когда он ласкает мой клитор своим языком. Я громко стону, мое тело горит, нуждаясь в нем еще.

– Черт, – ругается он. – Валентина, это самая красивая ебаная киска, которую я когда-либо видел. – Он ныряет, и ощущения поглощают меня. Его язык кружит вокруг моего клитора, как хищник, выслеживающий свою добычу. Каждые несколько движений он проводит по твердому утолщению, и мои бедра вздрагивают от этого ощущения.

Это ошеломляет.

Я сжимаю грудь, наблюдая за ним. Мое дыхание становится короче, а стоны становятся громче. В моем сердце накапливается тепло, и я почти не могу его вынести. В отчаянии от более сильного прикосновения я наклоняюсь и хватаю горсть его волос, прижимая его к себе.

Однако Армани это не нравится, поэтому он отстраняется от моей киски и снова шлепает меня там. Мое тело дергается от удовольствия, а ноги распахиваются сами по себе, даже когда моя кожа покалывает от пощечины.

– У тебя непослушная маленькая киска, не так ли, котенок? – Он слегка постукивает по моему клитору и я почти кончаю. – Расскажи мне, какая ты непослушная. Я хочу услышать, как ты это скажешь.

– Я-я непослушная.

Он качает головой.

– Громче.

– Пожалуйста, – умоляю я, скользя рукой по моему телу, но он хватает меня за запястье прежде, чем я успеваю коснуться себя.

Он сжимает мое запястье до боли, затем бьет им по спинке дивана.

– Я здесь главный. Я тот, кто заставит тебя кончить. Я увижу, как ты получишь удовольствие от моих прикосновений, а не от твоих. Понятно ?

Я киваю, не в силах говорить, моя киска пульсирует, болит и отчаянна.

Волосы Армани скрывают его лицо, делая его похожим на падшего ангела, готового наказать меня за мои грехи. Он скользит руками по моим рукам и груди, захватывая мою грудь. Он сжимает и массирует их, а я снова и снова стону.

Его большие пальцы нежно нажимают на мои соски и двигают ими небольшими кругами. Даже больно, это так хорошо. Слишком хорошо.

– Пожалуйста, – снова умоляю я, выгибая спину от его прикосновений.

Я не готова к пощечине, приземляющейся на мою грудь, и я кричу, когда вторая приземляется на другую.

– Я же сказал тебе, блять, не двигаться, – ругается Армани. – Может, ты не хочешь кончить мне на лицо? Может быть, ты не хочешь, чтобы мой язык погрузился в твою грязную маленькую пизду? Это так?

– Я так сильно хочу тебя, – всхлипываю я, изо всех сил стараясь не двигаться.

Он щелкает пальцами оба моих соска, и я снова визжу, боль превращается во что-то эротическое, удовольствие невероятных масштабов.

– Я знаю, что эти маленькие пухлые сосочки все еще болят, иначе они бы тоже пострадали, – мрачно обещает он, снова нежно массируя их.

Изнутри меня льется влага, вызванная его действиями, его болью и порочностью его слов. Я знаю, что намочила его диван.

– Пожалуйста, – снова умоляю я, дрожа всем телом. – Армани… —

– Положи руки под колени и раздвинь ноги как можно дальше друг от друга. – Он ласкает себя сквозь джинсы, пока я раздвигаю для него ноги, затем снова опускается на землю. – Только посмотри на эту гребаную мокрую киску, – хрипит он, водя пальцем вверх и вниз по моей щели, снова и снова кружа вокруг моего клитора, а затем моего входа. – Ты мокрая только для меня, котенок?

– О Боже, да! – Я стону.

Он опускает лицо и облизывает меня один раз, затем лениво проводит пальцем по моему набухшему бугорку.

– Ты собираешься жестко кончить для меня?

Мое ядро пульсирует, каждая частичка меня на пределе.

– Да. Так тяжело, обещаю.

Серьезный взгляд стекленеет в его глазах, и он перестает прикасаться ко мне. Он подносит палец к моему рту, проводя влажными губами.

– Соси, – приказывает он.

Я стону, когда его палец скользит по моему языку, мой вкус покрывает мой рот.

– Я хочу, чтобы ты покрыла мое лицо своими соками. Поняла? Я хочу чувствовать твой запах на своей коже несколько дней.

Он убирает палец и снова опускает лицо. Мои глаза закатываются, когда он быстро проводит языком по моему клитору. Нарастает жар, и все мое тело становится расплавленным. Мое дыхание сбивается, а мышцы напрягаются.

Потом я вижу звезды.

Я вскрикиваю и кончаю, заливая лицо Армани, а он ласкает мою киску, как голодный. Когда он не останавливается, я пытаюсь оттолкнуть его, но он шлепает меня, как плохого ребенка, который трогает то, чего не должен.

– Армани, – ною я, слишком чувствительно.

Пока это не так.

Я не знаю, как он это делает, но приближается очередной оргазм. Этот застает меня врасплох, врезаясь в меня с такой силой, что я почти не выдерживаю. Удовольствие неизмеримо, а ощущения пронизывают каждый сантиметр моего тела благодаря искусным губам и языку Армани.

Я чувствую, что парю в воздухе, греюсь в лучах солнца и парю в облаках. Это как внетелесный опыт.

К тому времени, когда он поднимается глотнуть воздуха, я задыхаюсь, измученная и не в силах пошевелиться.

– Армани, – бормочу я, пытаясь дотянуться до него.

Он встает и целует меня в лоб.

– Ты справилась великолепно, котенок. Ты была великолепна.

Он берет мое обнаженное тело в свои объятия, и я прижимаюсь к его груди. Он такой теплый и пахнет потрясающе. Он несет меня через кухню в спальню.

– А ты? – спрашиваю я, очерчивая круги на его коже. – Позволь мне позаботиться о тебе.

Он целует меня в макушку.

– В другой раз. Эта ночь посвящена тебе. А теперь отдохни.

Армани укладывает меня на свои простыни, и я прижимаюсь к нему. Он ненадолго уходит и возвращается с тряпкой. Он даже не спрашивает, просто снова раздвигает мои ноги и очень нежно вытирает меня теплой тканью.

Действие нежное.

Он накрывает меня и снова целует.

– Спи спокойно, Валентина. Я скоро вернусь. – Потом он ушел.

Он сделал мне такой подарок сегодня вечером.

С ним я смогла отпустить.

С ним я смогла забыть.

Но когда я проснусь завтра, ничего не изменится. Я по-прежнему буду здесь пленницей, а мой отец по-прежнему мертв.

Я выбрасываю эту мысль из головы и переворачиваюсь на бок.

Я займусь этим завтра. А пока я буду наслаждаться изысканной болезненностью всего тела, комплиментами самого великолепного мужчины, которого я когда-либо встречала.

Мой смертельный враг.

Армани Моретти.

Глава тридцать первая

Валентина

Следующие несколько дней размыты, мое тело работает на автопилоте. Я не помню ни дня, ни ночи, моя усталость и крайняя печаль заставляли меня спать в любое время, лишь бы забыть.

Я бы все отдала, чтобы выбраться из этого дома, из Чикаго и с моими братьями, пока горе еще свежо. Конечно, Армани и Фаусто были рядом со мной, предлагая мне утешение и отвлечение, если я к этому готова, но конечный результат тот же. Как только я снова остаюсь одна, отчаяние обрушивается на меня, как проливной шторм.

Сал не приходил ко мне до вчерашнего вечера. Это был первый раз, когда я увидела его с того момента, как узнала, что у меня больше нет родителей. Он держится от меня на расстоянии. Я не знаю, то ли он из доброты отмахивается от всей этой чепухи о Марко, пока я горюю, то ли вид моей печали заставляет его чувствовать себя некомфортно.

Я даже не удосужилась сжаться перед ним, гадая, какие оскорбления он готов бросить мне на этот раз. Удивительно, но наш визит был коротким. Он просто сказал мне собраться на похороны и что завтра мы вылетаем в Нью-Йорк.

Похороны…

Это слово крутится у меня в голове, как мячик для пинг-понга, разбивающийся о старый игровой автомат.

Похороны…

Это открывает воспоминания, которые я так стараюсь забыть о похоронах мамы. Папа не мог быть более незаинтересованным, отвечая на звонки и отправляя электронные письма во время проповеди. Мне казалось, что я единственная, кому было насрать на то, что она умерла.

Может быть, так и было..

У моих братьев с ней практически не было отношений, а мой папа был дерьмовым мужем. Мама все время плакала из-за этого, сетуя на то, что его никогда не было рядом, и как она узнала, что он снова ей изменил. И опять.

Бутылка стала ее мужем. Таблетки или алкоголь, ей было все равно. Единственным критерием было то, что это изменит ее реальность, чтобы ей не нужно было чувствовать. Я поняла это сейчас. Я понимаю, почему она искала утешения в бесконечных бутылках вина. Для нее было лучше быть все время онемевшей, даже если ее единственная дочь страдала. Она была так подавлена, что мое счастье больше не имело значения.

Несмотря на все ее недостатки, она все равно была моей мамой, и другой у меня никогда не будет. Как и мой папа. Он был дерьмовым отцом, но он все еще был моим.

Мои руки сжимаются в кулаки, хватая воздух, как будто это может принести мне утешение. Это не так. Нет, пока Фаусто не расплетает мои пальцы и не переплетает свои с моими. Вот она снова, та доброта, к которой я не привыкла. Кажется, это спусковой крючок для приливной волны эмоций, и шлюзы за моими глазами открываются от этого жеста.

Он подносит наши руки к своим губам, целуя мои костяшки пальцев, прежде чем опустить их обратно на подлокотник самолета. Я ценю этот жест, правда ценю, но мой измученный разум начинает подвергать сомнению все, что произошло с тех пор, как я оказалась здесь.

Эти люди Моретти действительно хотят меня, или они просто используют меня в своих гнусных целях? Часть меня задается вопросом, не исходит ли отчужденность Сала, его ненависть к чему-то более темному, чем ненависть к моей семье. Иногда мне кажется, что он замышляет убить меня.

История мафиозных войн не стирается за одну ночь. Это не исчезнет просто потому, что шесть жертвенных агнцев были отправлены на убой в загоны для убоя по всему миру. Звучит красиво, когда вы видите это на бумаге, но на самом деле, кто сказал, что линии размываются только на мгновение? Злость гноится, и иногда старые раны никогда не заживают, тогда вкус мести слишком сладок, чтобы отказаться от него.

Ягнят на заклание…

Вот кто мы шестеро – женщины без гребаного выбора, используемые в качестве пешек в мастерской игре в шахматы, в которую играют шесть правящих мафиозных семей. Одно я знаю точно: какими бы ущербными ни были мои братья, они позаботятся о подаренной им девочке. Я просто знаю это. Даже Раф будет к ней добр, потому что в глубине души они хорошие люди.

Близнецы хорошие мужчины? Или они просто пытаются откормить меня, прежде чем съедят заживо? Иногда я не так уверена. Их сладкие поцелуи вызывают во мне душевную реакцию. Я чувствую, как они пробегают по моему телу и покалывают кожу всякий раз, когда они касаются меня. Моей реакцией может быть чистая похоть и ничего более. По крайней мере, так я пытаюсь сказать себе, но когда я смотрю им в глаза, я вижу нечто большее, чем просто желание. Там есть что-то еще, хотя я пока не могу сказать, что именно.

Я обдумываю ложь, которую я сказала, и знаю, что они тоже сдерживались. Эти секреты, если их не похоронить, могут раздавить нас всех. В конце концов, я не буду той, кто выживет. У меня нет шансов против сильных, могущественных людей Моретти. Они съедят меня на ужин, а потом забудут, что я вообще существовала.

Фаусто сжимает мою руку и возвращает меня в настоящее. Я моргаю и замечаю, что самолет начал снижаться. Снизу поднимаются покрывала облаков, и вскоре мы пролетаем сквозь них, словно двигаясь сквозь густой туман.

Как только мы проходим через них, возникает город, такой знакомый, но в то же время не такой. Все в мире знают, как выглядит Нью-Йорк, из фильмов и журналов, поэтому, даже если они не были здесь лично, им кажется, что они были.

Высокие небоскребы господствуют над небом, бетонные джунгли внизу более обширны, чем я мог себе представить. Мое сердце сжимается, когда мы проходим мимо памятника башням-близнецам, и я возношу безмолвную молитву за всех мужчин и женщин, погибших в тот день.

Это яркое напоминание о жестокости, столь могущественной в этом мире, о том, как ненормальные взгляды одного человека могут повлиять на тысячи людей даже спустя десятилетия.

Некоторые раны никогда не заживают.

Я потираю грудь, чувствуя себя слишком сильной. Мое сердце задыхается, как будто его схватили тиски и безжалостно сжимают.

Голос Сала звучит из-за салона.

– Как мы успеваем?

Фаусто отпускает мою руку, чтобы посмотреть на часы.

– Месса начнется через час с небольшим. Мы точно по расписанию.

Час…

Это все, что осталось, пока я не воссоединюсь со своей семьей на одного члена. Я даже не могу быть взволнована, увидев своих братьев или встречу с новой женой Люциана. Я не могу преодолеть барьеры в моем мозгу, стены, которые я воздвигла, чтобы защитить то, что осталось от меня. Сейчас все дело в самосохранении, ни больше, ни меньше.

Самолет приземляется без происшествий, опытный пилот с легкостью посадил ее. Фаусто помогает мне подняться с места и проводит вниз по короткой лестнице, где нас ждет черный лимузин. Следующим меня берет Армани, его рука переплетается с моей, он втягивает меня в лимузин и плотно прижимает к своему боку.

К моему большому огорчению, Сал входит и садится справа от меня, оставляя Фаусто вне досягаемости. Когда он так близко, с его ногой, прижатой к моей, во мне вспыхивает тревога. Что он может сделать, чтобы унизить меня сегодня? Или он даст мне еще одну передышку от своей ненависти, чтобы похоронить отца?

Я выясню в ближайшее время.

Дверь лимузина закрывается, и водитель включает передачу. Я вспоминаю свое прибытие в Чикаго, зажатое между этими двумя неандертальскими черными костюмами по пути в неизвестное место. Примерно так это и ощущается, за исключением того, что мужчины, между которыми я зажата, гораздо более внушительны, чем черные костюмы.

Фаусто берет для нас бутылку охлаждающего шампанского и наливает в четыре равных бокала. Хотя я не из тех, кто пьет много, особенно перед мессой, я приветствую прохладительные напитки. Сладкая газировка с легкостью проходит мимо моего языка и стекает в горло, и я протягиваю Фаусто свой пустой стакан, желая налить еще.

Сал берет стакан из моей руки прежде, чем Фаусто успевает его схватить.

– Больше нельзя, Валентина. Этого достаточно для тебя

Раздраженная, я выдыхаю и закатываю глаза, подбираясь как можно ближе к Армани, чтобы не касаться даже капли Сальваторе Моретти. Боже, иногда он может быть чертовым придурком.

Почувствовав мое разочарование, Армани ласково сжимает мое колено, а я смотрю в передние окна, скрестив руки на груди.

Менее чем через час мы прибываем в собор Святого Патрика. Высокое белокаменное здание с резкими углами и заостренными вершинами больше напоминает готический замок, чем церковь. Он почти слишком велик, чтобы созерцать его, занимая целый квартал. Я никогда не видела другого подобного в своей жизни.

В этом месте много воспоминаний. Здесь каждый Росси крестится, празднует свое первое причастие, конфирмуется и женится. Сюда же мы приходим, чтобы попрощаться. Здесь всегда проходят похороны. На самом деле, в последний раз я была в этом месте, чтобы попрощаться с мамой. Вот я снова, еще раз прощаюсь.

Лимузин припарковался прямо перед входом, и водитель вышел, чтобы открыть нашу дверь. Сначала появляется Фаусто, затем Сал. К моему удивлению, Сал протягивает мне руку, чтобы выйти, так что я кладу свою руку в перчатке в его руку и позволяю ему помочь. Выскальзывая из машины, я понимаю почему – папарацци уже здесь. Это часть мафиозного опыта, который мне никогда не приходилось переживать. Наличие фальшивого имени и фальшивой личности удержало меня от СМИ. Наверное, они меня вообще впервые видят.

Предоставьте им возможность взять что-то столь печальное, как похороны, и использовать это. Смерть великого Карло Росси будет оставаться в заголовках до тех пор, пока голодные читатели будут продолжать выпрашивать дополнительную информацию, впитывая каждую деталь кончины моего отца.

Судя по тому, что рассказали близнецы, его убил огонь. Папа был пойман в недрах здания компании и так и не выбрался оттуда.

Какой ужасный путь.

Выпрямившись, я провожу руками по маленькому черному платью и останавливаюсь в туфлях на каблуках, к которым не привыкла. Сал кладет руку мне на плечо и ведет через главные двери в церковь. Несмотря на то, что я была здесь сотни раз, зрелище до сих пор захватывает дух.

Толстые белые колонны тянутся от пола до потолка, поддерживая трехэтажное здание. Ряды темных скамеек проходят по всей длине, разделенные посередине дорожкой с золотыми акцентами. Высокие витражи опоясывают всю верхнюю часть, изображая ангелов, пророков и святых, их немигающие взгляды осуждают собравшихся внизу людей.

Архитектура невероятная. Суровые арки сочетаются с полированными золотыми вставками и красной ковровой дорожкой, а сам алтарь ошеломляет своим присутствием. Массивная золотая структура столь же элегантна, сколь и дерзка, покрывая золотой крест, как позолоченную решетку.

За алтарем большой орган играет проникновенную мелодию, его трубы скорбят так же, как и люди, заполняющие скамьи. Сал крепко прижимает меня к себе, и мое тело напрягается от такой близости к нему. Семья и друзья заполняют скамьи, и многие любопытные взгляды переходят от меня к мужчинам, скрывающим меня. Армани занимает свой пост справа от меня, Фаусто рядом с ним, образуя внушительную линию мужчин, пока мы идем по проходу. В своих темных костюмах, в еще более темных очках, они пугают тех, кто попадается им на пути.

Я ищу своих братьев, обыскивая народ, но нигде их не вижу, так как мы занимаем свое место на передней скамье. Кожу на затылке покалывает, и я оборачиваюсь и вижу, как Габриэль и Люциан идут по проходу, а между ними – великолепная блондинка.

Я ошибалась, когда думала, что вид моих братьев меня не возбудит. Я выворачиваюсь из-под Фаусто и Сала, практически прыгая в протянутые руки Люциана.

– La sorella, – шепчет он, обнимая меня.

Мои глаза хорошо с эмоциями. Я так чертовски давно не слышала, чтобы он так меня называл. Отпустив Люциана, я иду прямо к Гейбу, который целует меня в лоб.

– Ты стала выше? – шутит он, и я закатываю глаза, легонько толкая его в плечо.

Когда Гейб отпускает меня, я поворачиваюсь к красивой женщине с ними.

– А ты, должно быть, Далия. – Ее красота почти неописуема. С мягкими светлыми волосами и ярко-голубыми глазами она – белый цветок среди увядших колючих цветов моих братьев. Я не знаю эту женщину из норы в земле, но я чувствую с ней родство. Нас обоих вырвали из жизни и отдали в грозные руки врага. Мы оба совершенно одни.

Я притягиваю ее, чтобы обнять, и крепко сжимаю.

– Я всегда хотела сестру. – Она хлопает меня по спине, когда я слышу, как Сал прочищает горло, и закатываю глаза. – Идиоты, – я кричу ей, и она хихикает, прежде чем я снова занимаю свое место рядом с Салом.

Ну, не только Сал.

Армани и Фаусто тоже окружают меня, и часть меня надеется, что никто не заметит любви, которую я получаю от близнецов, когда Сал – единственный, кто должен обожать меня. По крайней мере, так это должно выглядеть для внешнего мира. Блять, если бы они только знали правду.

Когда орган переключает песни, исполняя скорбный гимн «На орлиных крыльях», все прихожане поворачиваются к задней части церкви, когда открываются двери и гроб с папой вносят внутрь. Его должны нести мои братья. Черт, Рафа еще нет.

Чести удостоены шестеро сильных мужчин, некоторых из которых я знаю по походам к врачам. Его гроб из темного красного дерева блестит при мягком освещении внутри церкви. Проходя мимо нас, священник смотрит на Люциана. Ужас на его лице заставляет меня повернуться и посмотреть на своего брата, задаваясь вопросом, что, черт возьми, он сделал с этим человеком из ткани.