Текст книги "Дьявольские шутки"

Автор книги: Лизз Демаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Следующая волна даже ласково обняла его и сняла с корабля. А потом Эйлерт погрузился в такую тьму, которая невозможна даже при слепоте. Глубинная, дьявольская магия океана гипнотизировала его, единственным ориентиром пространства стали пузырьки воздуха, выпускаемые изо рта. Сверху проскрипела «Пандора».

Его резко швырнуло в одну сторону, потом – в другую, со всей силы ударило о борт корабля. А потом вокруг него океан резко успокоился.

Снизу, в воде, шторм выглядел как безобидное покачивание волн, украшенной белой сеткой пены. Но стоило Эйлерту вынырнуть, как его подняло на гребне и со всей силой швырнуло обратно вниз. Океан упорно хотел его утопить. Постепенно у него не оставалось сил даже на то, чтобы попросту удерживаться на поверхности. Одежда камнем тянула на дно, воздуха становилось все меньше и меньше. Легкие и горло горели внутри огнем – он наглотался столько воды, сколько не смог бы выпить даже в пустыне.

Глаза стали закрываться, морская соль оседала на ресницах, дикая усталость порождала перед глазами миражи. Он видел, как к берегам летящего по воздуху Сент-Люси причалил величайший пиратский корабль «Пандора», подходя к острову на облаках; как капитан корабля Нельс Лир сошел на берег в кованых из золота доспехах, как его мать Нала счастливо улыбнулась и побежала навстречу мужу прямо по волнам. Он видел, как маленький мальчик с разного цвета глазами смотрел на него и улыбался своей привычной, едва заметной улыбкой. Как этот мальчик следовал за ним, когда он позвал его встречать «Пандору», прибывшую на родину после долгого плавания.

Он видел, как вокруг него звезды-медузы танцевали неведомый танец, как сам он плавно раскачивался неизвестной музыке в такт. Он видел, как океан закутывал его в надежный и теплый кокон. Он видел сверху проблеск солнца и поднял руку, чтобы поймать луч...

Его руку, вытянутую из воды, кто-то схватил. Мелькнули разноцветные глаза, мягкая улыбка появилась на бледных губах.

А потом его поглотила тьма.

ГЛАВА 11

«ИСПОВЕДЬ: ПУТЬ ЗВЕРЕЙ»

– Священник, ты любишь людей? – после недолгой паузы спросил Рагиро.

Вопрос был неожиданным, и отец Мартин, слегка потупив взгляд, неопределенно покачал головой:

– Да.

Но его «да» не было уверенным и прозвучало скорее с вопросительной интонацией. Рагиро издевательски рассмеялся, но священник уже не обращал на это внимания, успев привыкнуть к тому, что издевки и напускная самоуверенность – его способ защищаться. На самом деле ему было страшно, но они оба старательно делали вид, что не замечали страха Рагиро.

– А если подумать, священник? Очень хорошо подумать, – Рагиро откинулся спиной на холодную стену и из оставшихся сил попробовал расслабиться. Не получилось: тело испытывало лишь ещё большее напряжение. Он скрипнул зубами и крепко зажмурил глаза. – Люди хуже зверей, – почти неслышная фраза сорвалась с губ прежде, чем он успел подумать.

Губы отца Мартина сжались в тонкую полоску. Где-то в глубине души он понимал, что Рагиро был прав, но как же сильно ему не хотелось с этим соглашаться, ведь он, священник, посвятил всего себя людям.

– Не… не думаю, что вы… правы.

Рагиро резко распахнул глаза.

– Какая дерзость, священник! – и он снова рассмеялся так громко, что из соседних камер послышалось недовольное бурчание. – Какая дерзость… Ты сам-то веришь себе? Своим мыслям, своим словам? Я же сказал, что мне не нужна обычная исповедь, как и не нужен обычный священник. Сними с себя эту маску веры в Бога и на одну чёртову ночь стань Человеком.

– Если вы не прекратите так себя вести, я уйду, – на удивление для самого себя жестоко отрезал Мартин и почти сразу же пожалел о сказанном: лицо Рагиро стало каменным, совсем непробиваемым, словно не было ни разговоров, ни притянутого насильно доверия, ни маленькой искорки взаимопонимания и надежды на непродолжительную слабую прозрачную связь.

– Уходи.

Фраза отчего-то отозвалась болью где-то внутри у обоих, но каждый запер этот порыв в себе. Мартин не пошевелился. Рагиро замолчал.

– У нас не так много времени, чтоб…

– Говори прямо: скоро меня повесят на глазах у сотни проходящих мимо зевак, и, возможно, я даже умру в этот раз, поэтому ты хочешь, чтобы я побыстрее все рассказал, а ты побыстрее отпустишь мне мои грехи. Только вот… скажи мне, священник, в чем мои грехи?

Мартин затаил дыхание. Последний вопрос застал его врасплох, потому что обычно люди сами сознавались, а здесь… Священник пожал плечами: он не знал. Все, что ему рассказал Рагиро, не укладывалось ни в одну из возможных и встречавшихся ему до этого жизненных историй.

История Рагиро была дикой во всех смыслах, и отец Мартин даже в самых страшных кошмарах не представлял, что семья Инганнаморте когда-то действительно существовала.

Но такое нельзя выдумать. Таким нельзя давить на чувства, и даже самый отпетый негодяй не стал бы.

– У каждого есть грехи. Но я не могу знать о ваших, пока вы сами мне о них не расскажете, – отец Мартин старался говорить спокойно и уверенно.

Рагиро подался чуть вперед, чтобы оказаться поближе к священнику.

– Ты прав. У каждого есть свои грехи, – Рагиро повторил за священником. – И какие же они у тебя?

– Речь не обо мне, – ладони у отца Мартина вспотели и стали липкими, но вопрос заставил задуматься. У него, конечно же, тоже были грехи, и говорить о них молодой священник не хотел ни с кем, даже с Богом.

– Ты так сильно боишься выглядеть в моих глазах человеком? – Рагиро заметил, как заблестели его глаза, но настаивать не стал. Не в его правилах было доводить людей до исступления, особенно когда его самого не раз испытывали на прочность. Рагиро не любил это чувство безысходности – так хорошо был с ним знаком. Но мог рассказать о нем все. – Ладно, священник, так уж и быть. Сначала я. Но имей в виду, я не позволю тебе уйти, пока ты не покаешься в грехах мне. Слышишь, священник? Я хочу знать о тебе то, что не знает никто.

Отец Мартин резко повернулся к Рагиро, смотря ему прямо в глаза, чем изрядно удивил его.

– Зачем вам это, Рагиро? Вы все равно…

– Я все равно уже ходячий труп. Во всяком случае, хочу таковым себя считать. Именно поэтому. Ты должен хоть кому-то рассказать то, о чем молчишь.

Отцу Мартину на одно мгновение показалось, что Рагиро уже знал все наперед, знал каждое слово, которое Мартин ему впоследствии скажет, но наваждение пропало так же быстро, как и появилось. Он тряхнул головой:

– Тогда вы услышите все.

Рагиро в ответ неприметно улыбнулся: хорошо, он будет с нетерпением ждать.

– Третий путь назывался Путем Зверей. Но ни один зверь не напугал меня так сильно, как пугали когда-то люди. Хочешь ещё одну тайну? Я боюсь людей до сих пор. Они вселяют в меня животный ужас вперемешку с желанием растерзать их на части.

– Вам просто попадалось мало хороших людей, Рагиро, и мне правда очень-очень жаль.

– Чушь, священник! Это все полная чушь. Мне попадалось достаточно людей, чтобы сделать соответствующие выводы, – Рагиро хотел бы разозлиться, очень хотел, но усталость брала свое, и раздражение утихало, едва возникнув. – Но ты прав в том, что хорошие люди есть. Я сам таких встречал, пусть и немного, но обо всем по порядку, верно? Третий путь, священник, Путь Зверей, представлял собой воплощение боли. Нет-нет, подожди, я объясню. Первые два пути тоже были крайне болезненными, но та боль не сравнится с третьим и четвертым путями. До этого была лишь разминка, а после – неизбежные последствия.

В районе реки Амазонка есть вид ядовитых муравьев. Не хочу врать, так что не обессудь, священник, я не помню их названия. Я не знаю, как Чезаре достал их, но, видимо у него были свои связи, чтобы получить все, что он хотел.

С конца Пути Асеров прошло, вероятно, не больше недели. Мои раны не успели до конца затянуться. Представляешь, даже такому как я не хватило недели, чтобы многочисленные проколы зажили, разве что пальцы рук наполовину выросли снова. Но Чезаре Инганнаморте не могло это остановить. Было бы слишком просто, если бы хоть у кого-то из них оказались человеческие чувства.

Он явился ко мне в сопровождении Гаспаро, и они оба были облачены в черные длинные мантии. Я не пошевелился, хотя нутром ощущал их присутствие и знал, к чему оно приведет.

Удары палками, яд по всему телу, яд в глазах. Начало уже знакомое, но все ещё такое больное, противное и обжигающее. Только раны кровоточили ещё сильнее.

– Пойдем, пора начинать следующее испытание, – в оглушающей тишине добрый голос Миреллы, стоящей за спинами братьев, прозвучал до колик неестественно. Я слышал, что она улыбалась, но ее улыбка больше не вызывала приятных ощущений. Они даже не дали мне времени перевести дыхание.

Я поднялся на ноги, игнорируя пульсирующую боль во всем теле.

– Хороший мальчик, – издевательски похвалила Мирелла. Я так ее и не увидел, лишь слышал ее нервирующий голос, и медленно поплелся к выходу, спотыкаясь босыми ногами на ровном месте. Каждый раз Чезаре и Гаспаро довольно усмехались: им так нравилось видеть кого-то слабее них, кого-то в настолько беззащитном состоянии. А Мирелле доставляло удовольствие обращаться ко мне «мальчик» и называть «хорошим». Я ненавижу эти слова, особенно когда их используют вместе. Они все ещё вызывают у меня паническую дрожь.

Знаешь, священник, примерно на третьем пути я перестал обращать внимание на каменные стены в холодных, промозглых коридорах, по которым мы обычно ходили. Тот раз был последним разом, когда я разглядывал витиеватые орнаменты и непонятные, немного жуткие рисунки. Такие я потом видел в храмах. Они изображали демонов и богов. Изображали, как племена людей столетия назад взывали к их силе в надежде заполучить ее или поработить их, существ на много веков старше, мудрее тех, кто посягнул на то, чем они обладали с начала времен.

Я увидел там рисунок двух стоящих друг напротив друга мужчин. Один из них был высокий и до неприличия худой с темными длинными волосами. На нем была длинная мантия наподобие тех, что носили братья Инганнаморте. Но это все неважно, священник. Важно то, что глаза у него имели разные цвета: один серо-синий, а второй – красный. Я сначала подумал, что мне показалось, но этот красный глаз я до сих пор вижу. Ничего более ужасающего на этих стенах не было. Только тот красный глаз, – Рагиро прервался и коснулся пальцами левого века.

Отец Мартин не сразу понял, почему, и лишь когда узник вновь повернулся к нему, в полной мере осознал весь ужас: левый глаз Рагиро тоже был красным. И ведь Мартин обратил на это внимание, едва зашел в тюремную камеру, но в процессе разговора забыл. Паззл складывался пока плохо, но он точно знал, что ни к чему хорошему это не привело, иначе они бы не встретились.

– Это, – Рагиро имел в виду красный глаз, – отличительная чёрта тех, кто овладел силой, которой не должен был овладевать. У него такой же, – не вдаваясь в подробности, объяснил Рагиро. Священник согласно кивнул и не стал задавать лишних вопросов.

Они помолчали. И, прежде чем Рагиро продолжил, отец Мартин произнес то, чего не должен был произносить:

– Мне жаль, Рагиро. Мне правда очень жаль, что с вами это случилось. Если бы я мог исправить ваше прошлое…

– Но вы не можете. И не лгите ни мне, ни себе. Если бы вы знали о том, что происходило в одном из многочисленных детских приютов, вы бы не сунулись туда. Страх победил бы ваши благороднейшие желания. Страх всегда побеждает благородство. Не спорь, священник, я знаю, о чем говорю.

Мартин не спорил, потому что подсознательно понимал, что и правда не рискнул бы сунуться в проклятый дом семьи Инганнаморте.

– Комнату, в которую они меня привели, заполняли растения. Зеленые спадающие вниз ветви были повсюду: на полу, на стенах, на потолке. Понятия не имею, как они росли там и почему не умирали в этих затхлых подземельях, но выглядело это… красиво.

Внутри кто-то жил. Я имею в виду, что услышал странное приглушенное шуршание у себя под ногами, когда перешагнул порог. В центре стоял круглый каменный стол, тоже покрытый зелеными растениями. Сверху лежала куча из листьев, и я интуитивно понял, что должен подойти к этому маленькому столу, сливающемуся со всем вокруг.

Мирелла обошла Чезаре и Гаспаро, оказалась рядом со мной и коснулась рукой моего локтя. Руки у нее были обтянуты черными кожаными перчатками до плеч.

– Смелее, мальчик. Подходи ближе. Тебе все равно некуда бежать.

И она была права: бежать было некуда и делать было нечего, кроме как выполнять их приказы. Я подошёл к столу настолько близко, насколько можно. Мирелла следовала за мной по пятам, в отличие от Чезаре и Гаспаро, которые остались стоять в дверях. Потом, уже после того, как я прошел Третий Путь, я понял, почему они не зашли в ту странную комнату, похожую на сад, – они боялись.

Не подумай ничего лишнего, Гаспаро и Чезаре мало чего боялись, но Мирелла была немного более чокнутой, и именно поэтому со мной туда зашла она одна.

Я говорил о муравьях, помнишь, священник? Они разводили этих ядовитых монстров там. В тех лозах пряталось тысячи, миллионы маленьких насекомых, чей яд способен парализовать взрослого мужчину.

Их укусы очень болезненны. Намного болезненнее, чем ты можешь себе представить. Ты, наверное, подумал, что я слишком часто говорю об этом… о том, что ты понятия не имеешь, что такое настоящая боль, но ты уж будь добр, потерпи до рассвета.

Боль от одного укуса такого муравья приравнивается к огнестрельному ранению. После нескольких укусов части тела начинают неметь. Но после нескольких сотен таких укусов… – Рагиро поморщился, зажмурил глаза, восстанавливая в памяти те незабываемые впечатления, когда первый муравей укусил его ладонь, и сдавленно рассмеялся. – После нескольких сотен таких укусов паралич приходит не сразу. Сначала человек корчится от боли, и, поверь мне, лучше умереть, чем испытать такое.

Знаешь, я был до смерти напуган, но не осознавал своего страха. Словно мозг не позволил испытывать то, что я чувствовал. Но в последующие годы все непережитое тогда с лихвой вернулось.

– Надень перчатку, – ласково попросила меня Мирелла, но улыбка у нее была жестокая. Та груда листьев на столе оказалась парой перчаток, сделанных из веток. – Обе. – Добавила она, когда я вопросительно посмотрел на нее.

Я не совсем понимал, зачем, но ни спрашивать, ни спорить не стал. Возможно, в этом была моя ошибка. Стоило хотя бы попытаться узнать, потому что я не был готов, когда первый муравей укусил мою ладонь.

Крик и слезы вырвались против моей воли. Я обещал себе, что не покажу им своей слабости, боли, слез, твердил себе, что не доставлю им такого удовольствия, а потом понял, что обещания, данные самому себе, сдержать намного сложнее, чем те, которые даешь кому-то.

Это был всего лишь первый укус, а я уже скулил, как побитый щенок, не в состоянии сдержать воя. Мирелла смеялась, и смех ее был похож на крысиный.

– Тише, мой мальчик, – и на этих ее словах я до крови закусил губу. Есть такие люди, чьим словам невозможно сопротивляться. Мирелла была как раз из них. Если Чезаре и Гаспаро заставляли подчиняться своим приказам через боль, то Мирелле следовало просто сказать. Это было похоже на чёрную магию или гипноз. Я продолжал скулить от боли, но в разы тише и глотая капли собственной крови. – Тебе предстоит провести здесь не один день. Надо потерпеть.

Когда они захлопнули за собой дверь, я зарыдал в голос.

– Вы провели в той комнате с ядовитыми муравьями… сколько? – ошалело спросил отец Мартин. Он был бледнее любых мертвецов. – Сколько они продержали вас там?

– Неделю?.. Месяц?.. Не переживай, священник, к концу моего рассказа ты ничему не будешь удивляться, это я могу тебе пообещать, – незамедлительно ответил Рагиро. – Раз в день Гаспаро приносил мне еду, но едва ли я мог там есть. Вернее, я попробовал, но не заметил, как один муравей заполз в тарелку. От боли я тогда не слышал даже собственного крика, а кричал я так громко, что все муравьи попрятались по углам.

Я бы сказал, что тот месяц – неделя? дни тогда соединились в один – был самым голодным, но из-за адской непрекращающейся боли я не уверен, что это так, потому что боль заглушала даже голод и жажду. Все это сплелось в единый твёрдый узел, который я не мог развязать своими силами.

Мне разрешалось снимать перчатки с ладоней только в моменты приема пищи; во все остальное время перчатки должны были быть на мне. Это было невыносимо, потому что в какой-то момент я перестал понимать, когда руки болели, а когда – немели.

Муравьи кусали, конечно, не только ладони, и тело не успевало восстанавливаться. Раны постоянно сочились кровью, а новые укусы воспалялись все быстрее. Но когда я решился стянуть с себя перчатки, потому что терпеть не было никаких сил, я взвыл ещё сильнее, потому что на ладонях не было ни одного живого места. И когда я говорю «ни одного», я имею в виду, что каждая часть кожи была в укусах.

Я не мог пошевелить даже кончиками пальцев, а иногда мне казалось, что рук у меня не было вовсе. Странные ощущения, когда ты смотришь на собственные изуродованные части тела, но не осознаешь, что они – твои.

И именно в тот чёртов момент, – священник, ту секунду я проклинал ещё очень долгие годы, – когда я снял перчатки, зашел сначала Гаспаро, а следом за ним – Мирелла. Ее мягкие черты лица в ту же секунду ожесточились, а уголки губ опустились. Рот искривила непонятная мне гримаса, а глаза стали стеклянными.

Она отхлестала меня по щекам, не сказав ни слова, и разбила губу и нос. Несколько раз пнула под ребрами, не обращая внимания на мой скулеж. Кровь смешалась со слезами. Это уже стало привычным явлением. Гаспаро стоял у входа и с безразличием наблюдал за действиями Миреллы. Его сложно было винить, учитывая, что он сам не раз меня избивал.

Самое отвратительное, что я когда-либо чувствовал во рту, – вкус крови и слез. Даже укусы муравьев в тот момент казались не такими противными, как солёный привкус железа на языке.

– Не смей, – сквозь плотно сжатые зубы процедила Мирелла. – Не смей делать то, чего тебе не говорят. Надень перчатки обратно, если не хочешь продлить испытание, – уже с привычной холодной улыбкой добавила она и погладила меня по голове, прошептав свое излюбленное «хороший мальчик», когда я выполнил ее приказ.

Гаспаро хмыкнул и отвернулся от меня, когда я случайно встретился с ним взглядом. Он схватил проходящую мимо Миреллу одной рукой за запястье, а второй – за задницу. Она рассмеялась и впилась в его губы, явно наслаждаясь тем, что у них есть зритель и что этот зритель не ее муж.

Знаешь, священник, я все ещё считаю ее красивой. Несмотря на все, что она со мной делала, она была чертовски красивой, и сейчас, спустя столько лет, я могу сказать, что понимаю, почему Гаспаро не волновало мнение брата. Не знаю, что сделал бы я на его месте.

Я рыдал, забившись в угол, словно этот угол мог меня спасти. Мои рыдания, кажется, их только сильнее возбуждали. Это не было новостью.

Не помню, как долго они ласкали друг друга в дверях комнаты пыток, но в какой-то момент я отключился, а когда пришел в себя, их уже не было.

Где-то в середине месяца я перестал ощущать реальность. Плакал, рыдал, кричал, выл, потом отключался, приходил в себя и снова начинал скулить. Ничего не ел в надежде, что умру, но, чёрт подери, от голода я тоже не умирал! Единственным, чего я так жаждал, была смерть, но даже она бросила меня! Потом я перестал даже плакать: то ли слезы в очередной раз закончились, то ли боль окончательно превратилась в онемение.

В какой-то момент я был в больном бреду и потерял сознание.

Помню только как… Гаспаро нёс меня на руках. С меня уже сняли перчатки, и я проснулся от пульсирующей, но притуплённой боли. Это было в каком-то смысле даже приятно – лежать в чьих-то объятиях и ни о чем не думать. Я не то чтобы понимал, кто меня нёс. Я просто не хотел бояться и рыдать, а желание заснуть вновь брало свое.

Не знаю, сколько он нёс меня, но те минуты ощущались как часы.

Потом он бросил меня на пол уже знакомой мне комнаты, и иллюзия спокойствия сразу же исчезла. Тело заныло с новой силой, где-то стекала горячая вязкая кровь. Меня пробрал холод, казалось, что кости внутри меня тряслись.

С трудом я осмотрел руки: на них все ещё не было живого места, но я знал, что пройдет время, и они заживут. Возможно, даже шрамов не останется… Хотя… – Рагиро протянул Мартину левую руку, где на тыльной стороне рядом с большим пальцем красовался маленький шрам из нескольких странных белых точек. – Шрамы в итоге остались.

Отец Мартин аккуратно, будто бы боясь причинить ещё больше боли, дотронулся до шрама, но лишь на секунду. Рагиро не без удовольствия пытался прочитать эмоции на лице священника: теперь он не видел страха, скорее бесконечную, почти зеркальную своей боль и нескончаемое сострадание.

Рагиро не стал говорить, что сострадание – это последнее, чего он ждал.

– Гаспаро оставил меня одного, и я на секунду подумал, что хотел бы, чтобы ко мне пришла Донателла. Чтобы она вернула мне теплое одеяло и принесла хотя бы воды. Но она почему-то не приходила.

Еду мне приносили, когда я спал, а спать я стал намного больше. Крики за стенами больше не мешали, как и холод, и каменные стены, и ноющие раны.

К моему счастью, в этот раз Инганнаморте позволили зажить всем укусам, побоям, даже царапинам, и к началу следующего Пути я мог хотя бы твердо стоять на ногах. Меня ждал Четвёртый путь – Путь демонов.