Текст книги "Невеста для кавказца. Одна для двоих (СИ)"

Автор книги: Лиза Беккер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава 4

Глава 4

Рустама все не было.

Я уже сбилась со счета, сколько раз бросала взгляд на часы, сколько раз подходила к окну, сколько раз снова и снова пыталась убедить себя, что ничего страшного не происходит. Но с каждой минутой это самообман все хуже работал.

Дом постепенно погружался в ночную тишину. Где-то внизу уже стихли шаги прислуги, погасли лишние огни, и только коридоры еще дышали тусклым светом ночников. А я все сидела на кровати, не находя себе места, будто меня заперли не в роскошной комнате, а в клетке.

Он был единственной причиной, по которой я вообще оказалась здесь.

И именно его сейчас рядом не было.

Я набрала его номер первый раз – гудки. Второй – снова гудки. Третий… Четвертый… Пятый…

И ни одного ответа.

– Да что же ты… – прошептала я, сжимая телефон так сильно, что побелели пальцы.

Сначала я переживала. Потом начала злиться. А потом в груди поселилось что-то куда более неприятное – холодное, тяжелое подозрение.

Почему он не берет трубку?

Почему не предупреждает?

Почему оставил меня одну в этом доме, где каждый взгляд будто заранее оценивал меня, взвешивал и решал, годна ли я на что-то?

Я легла, надеясь, что хотя бы сон спасет меня от этих мыслей. Но сон не шел. Совсем.

Я крутилась в постели, то закрывая глаза, то снова распахивая их в темноту. Подушка казалась чужой. Простыни – слишком гладкими и холодными. Тишина давила на виски.

И вдруг…

Я услышала шаги.

Очень тихие. Осторожные. Почти невесомые.

По лестнице кто-то поднимался.

Я мгновенно выпрямилась, сердце тревожно дрогнуло.

– Рустам?.. – едва слышно выдохнула я.

Но никто не ответил.

Шаги стихли.

Я замерла, вслушиваясь в каждый шорох. Внутри все сжалось от предчувствия, которое я не могла объяснить. Мне вдруг стало невыносимо душно в комнате, и я, почти не думая, поднялась и вышла в коридор.

Ночные светильники отбрасывали мягкий, болезненно-желтый свет на стены. В нем длинный коридор казался еще более чужим и мрачным, чем днем. Тени тянулись по ковру, словно что-то живое ползло вдоль пола.

И тогда я увидела…

В конце коридора была приоткрыта дверь.

Комната Жанет.

Оттуда доносились голоса.

Я замерла, будто меня парализовало. А потом, почти не чувствуя ног, пошла вперед – на цыпочках, с замирающим дыханием, как вор в собственном доме.

Чем ближе я подходила, тем отчетливее становились слова.

И тем страшнее мне становилось.

Это был Рустам.

Его голос я узнала бы из тысячи.

Он говорил низко, с тем самым теплым, почти бархатным тоном, который раньше заставлял меня верить ему без остатка.

– Ты же знаешь, милая, я не хотел тебя расстраивать…

Я остановилась у двери, вцепившись пальцами в косяк.

Жанет что-то ответила тихо, капризно, с обиженными нотками:

– Ты мог бы выбрать себе вторую жену и попроще… А то возомнила тут себя красавицей, первой… Смотрит на всех так, будто ей здесь все можно.

Меня будто холодной водой облили.

Я боялась даже дышать.

Рустам тихо усмехнулся.

– Ну, милая… ты же хочешь, чтобы у нас родились красивые дети? Правда? – в его голосе звучала ленивая, почти ласковая уверенность. – Не ревнуй. Я люблю только тебя.

Меня передернуло.

Я услышала звук поцелуя. Потом еще один. Потом приглушенный стон, от которого у меня в ушах зашумело.

Нет.

Нет, нет, нет…

Это не могло происходить на самом деле.

Я стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть, но даже это не помогло заглушить голос Жанет. Она говорила уже ниже, жаднее, словно наслаждалась каждым словом:

– Ты же знаешь… я бы отдала все на свете за то, чтобы ты снова стал только моим. Чтобы никто не лез между нами.

Рустам ответил не сразу. Потом глухо, почти шепотом:

– Я бы тоже отдал все, чтобы ты родила мне наследника… Но врачи сказали, что это невозможно. Ты и сама согласилась на эту идею.

Я почувствовала, как из-под ног уходит пол.

Какие врачи?..

Какую идею?..

Жанет тяжело вздохнула, и в ее голосе зазвенела холодная, злая обида:

– Согласилась. Но теперь мне больно смотреть, как она крутится возле тебя. Как строит из себя твою жену. Пообещай мне одно…

Молчание.

Я прижалась к стене, едва не перестав чувствовать собственное тело.

– Пообещай, – повторила Жанет, и теперь в ее голосе уже не было нежности. Только лед. – Как только она родит, мы избавимся от нее.

В комнате на секунду повисла тишина.

А потом Рустам ответил так спокойно, будто речь шла о чем-то совершенно обычном:

– Обещаю. Потерпи немного.

Внутри меня что-то оборвалось.

Мир не просто треснул – он рухнул, разлетелся в пыль, в осколки, в грязь.

Я стояла у этой двери и не могла поверить, что слышу это своими ушами. Что мужчина, которому я отдала свою жизнь, говорит о моем будущем так, будто я – временная вещь. Удобный сосуд. Функция. Женщина, которую можно использовать и выбросить.

Воздух перестал проходить в легкие.

Мне хотелось ворваться в комнату, сорвать с них эту мерзкую маску, ударить, закричать, разнести все вокруг. Хотелось вытащить Жанет за волосы, а Рустама – за горло, заставить их смотреть мне в глаза и повторить это еще раз.

Но вместо этого я отступила.

Один шаг. Второй.

Потом еще.

Пока не сорвалась с места и почти не побежала обратно в свою комнату.

Дверь я распахнула так резко, что та чуть не ударилась о стену.

Я метнулась к шкафу, руки дрожали так, что я едва смогла ухватиться за вешалку. В голове не было ни одной связной мысли – только дикий, животный страх.

Бежать.

Сейчас же.

Немедленно.

Я схватила первый попавшийся балахон – длинный, бесформенный, закрытый – и натянула его поверх одежды. Отлично. Под ним можно спрятать хоть что-то. Потом дрожащими руками сунула в сумку документы, телефон, немного денег, которые успела припрятать, и почти не дыша выбежала из комнаты.

Через парадный вход идти было нельзя.

Я знала, что там охрана. Знала, что меня остановят, если увидят. Поэтому я, почти не соображая, бросилась через сад.

Кусты цепляли за подол, ветки царапали руки, земля под ногами была неровной и влажной. Но я неслась вперед, не чувствуя боли.

Только бы выбраться.

Только бы уйти.

Свет дома остался позади, и вскоре я уже карабкалась к дальней стороне забора. Сердце бешено колотилось, дыхание рвалось из груди. Я цеплялась за холодные перекладины, порвала ткань балахона, рассекла ладонь, но даже не заметила этого.

И вот, наконец, я оказалась по ту сторону.

Приземлилась неловко, почти упала, но устояла.

Прижалась спиной к каменной ограде и только тогда позволила себе несколько судорожных вдохов.

Перед глазами все плыло.

– Господи… – прошептала я, хватаясь за грудь. – Господи…

Все никак не укладывалось в голове.

Я была не женой.

Не любимой.

Не женщиной, ради которой он бросил бы мир к ногам.

Я была… вещью.

Живым инструментом для их грязного, жестокого плана.

От этой мысли меня передернуло так сильно, что я едва не согнулась пополам.

А потом я просто побежала.

Куда глаза глядят.

Ночь в горах была темной, густой, почти непроглядной. Воздух – холодным, влажным, пропитанным запахом камня, хвои и чего-то дикого. Я быстро потеряла ориентир. Под ногами то и дело попадались корни, камни, ямы, и я уже не понимала, где нахожусь.

Где-то вдали слышался глухой шум воды.

Река.

Значит, рядом дорога.

Я пыталась вспомнить хоть что-нибудь из того, что видела днем, но страх спутал все мысли. И вдруг – свет.

Фары.

Я резко обернулась и увидела машину.

Ту самую.

Одну из машин, что стояли во дворе особняка.

– Нет… – выдохнула я и сорвалась еще быстрее.

Машина повернула за мной.

Фары резали темноту, слепили, догоняли. Я слышала, как мотор урчит все ближе, как шины шуршат по гравию, как кто-то внутри явно не собирается останавливаться.

Я бежала, пока легкие не начали гореть.

Пока ноги не стали ватными.

Пока впереди не возник обрыв – небольшой, неровный, уходящий вниз, к черной воде.

Я остановилась, задыхаясь.

Позади уже совсем близко притормозила машина. Свет фар ударил мне в лицо так ярко, что я зажмурилась.

Дверь открылась.

Из машины вышел силуэт.

И в этот момент я поняла, что мне не сбежать.

Сердце колотилось так бешено, будто хотело вырваться из груди. Я медленно попятилась назад, к краю склона, чувствуя под ногами влажную землю.

– Не подходи… – прошептала я в темноту, сама не понимая, слышит ли меня кто-нибудь.

Фигура сделала шаг вперед.

Я не видела лица.

Только тень на фоне ослепляющего света.

И в ту же секунду меня пронзила одна-единственная мысль:

если это Рустам или кто-то из его людей, они меня уже не отпустят.

Я судорожно сорвала с себя балахон, будто он мешал мне дышать, будто вместе с ним я могла сбросить весь этот кошмар, всю эту ложь, весь этот дом, где меня уже почти похоронили заживо.

– Прости, мам… – прошептала я дрожащими губами. – Я не послушала тебя…

А потом, не давая себе ни единой секунды на страх, я резко оттолкнулась назад и прыгнула в черную, ледяную воду…

Глава 5

Глава 5

Давид.

– Рустам, ты хоть понимаешь, что делаешь? – спросил я, глядя на брата так, будто надеялся увидеть в его глазах хоть тень сомнения.

Но в ответ получил лишь упрямый, почти вызывающий взгляд.

Рустам стоял напротив меня, расслабленно опершись о спинку кресла, и выглядел так, словно речь шла не о жизни, не о судьбе женщины, а о какой-то очередной прихоти, которую он просто решил исполнить. В его лице было слишком много самоуверенности, слишком мало разума.

– Конечно понимаю, – без тени смущения ответил он. – Что тут такого? Кира родит мне наследника.

Я медленно выдохнул, сдерживая раздражение.

– А она вообще в курсе, что у тебя уже есть жена? – спросил я, уже заранее зная ответ и от этого злясь еще сильнее.

Рустам усмехнулся – коротко, снисходительно, как будто я сказал какую-то глупость.

– Скажу после свадьбы, – спокойно произнес он. – Она любит меня. Проблем быть не должно.

Я посмотрел на него почти с жалостью.

Любит.

Вот так просто он произносил это слово, будто любовь – это кнопка, которую можно нажать, и чужое сердце безоговорочно подчинится. Будто женщины – не живые люди, а красивые, удобные фигуры на его доске.

– Рустам, – произнес я тише, но жестче, – я не позволю тебе нарушить покой в этом доме. Отец бы никогда не одобрил того, что ты задумал. Ты сам это знаешь. Он всегда был против такого.

Лицо брата тут же изменилось.

Теплота, если она вообще там была, исчезла мгновенно. Взгляд стал резким, колючим, раздраженным.

– Что ты все время твердить начал? Отец, отец… – он махнул рукой, словно отмахивался не от моего замечания, а от самого прошлого. – Его уже давно нет. А ты до сих пор читаешь мне нотации, как мальчишке. Моя жизнь, сам разберусь.

Эти слова ударили неприятно.

Не потому, что были новыми. А потому, что я слишком хорошо знал этот его тон – упрямый, дерзкий, безрассудный. Рустама с детства баловали, ему многое позволяли, слишком многое сходило с рук. Он привык получать желаемое и считать, что весь мир обязан подстраиваться под его желания.

И, глядя на него сейчас, я снова ясно видел перед собой не взрослого мужчину, а избалованного младшего брата, который до сих пор не научился отвечать за последствия своих поступков.

Я не пытался его воспитывать – уже поздно. Да и право на это я давно потерял. Но предостеречь обязан был.

– Вторая жена в доме – это всегда риск, – сказал я ровно. – Ты сам в это вляпываешься. И не смей потом удивляться, если всё пойдет не так.

Рустам ничего не ответил. Только отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

А у меня в груди всё сильнее росло тяжелое, неприятное предчувствие.

* * *

В день свадьбы я впервые увидел Киру.

И, честно говоря, мне стало не по себе.

Слишком молодая.

Слишком красивая.

И, как мне показалось в тот момент, слишком наивная для этого дома.

Она стояла в белом платье, с глазами, полными надежды и такой искренней радости, что мне на секунду даже стало ее жаль. Не из снисхождения – из настоящего, почти болезненного понимания, что эта девушка, кажется, еще не до конца осознала, куда именно попала.

Она смотрела на Рустама так, как смотрят только те, кто еще не знает, каково это – разочароваться в любимом человеке.

Я помнил характер Жанет. И знал его слишком хорошо. Первая жена моего брата не собиралась просто так отступать. Спокойной жизни Кире в этом доме не светило, это было ясно сразу.

Да и мама… мать, как всегда, была верна себе. Ее правила, ее уклад, ее железная уверенность в том, как должна вести себя женщина в нашей семье, – всё это рано или поздно должно было ударить по новой невестке.

И оно ударило.

Только когда приехала Жанет, маски окончательно слетели.

Тогда в гостиной начался настоящий хаос. Гнев, шок, напряжение – всё смешалось в один бешеный клубок. И даже мне пришлось вмешаться, чтобы этот фарс не превратился в открытую войну прямо на глазах у гостей.

Но меня тогда поразило другое.

Кира не сломалась.

Да, она была ошарашена. Да, у нее дрожал голос. Да, она едва держалась на ногах. Но даже в этот момент она не опустила голову и не стала молча принимать унижение. Она спорила. Она защищалась. Она не пыталась угодить. И, черт возьми, в этом было что-то сильное.

Я тогда впервые подумал, что эта девушка с характером.

И что именно это может либо спасти ее, либо окончательно уничтожить.

На следующий день она пришла извиняться.

Это удивило меня больше, чем сама сцена в гостиной.

Я привык, что люди либо ломаются, либо начинают огрызаться. А Кира, несмотря на всё, пришла, чтобы сохранить хоть какой-то мир в этом доме. И я увидел в ней не просто упрямство, а почти отчаянную попытку удержаться на ногах там, где под ней уже начали рушиться все опоры.

Пожалуй, именно тогда я решил приглядеться к ней внимательнее.

Потому что в нашем доме новые люди никогда не появлялись просто так. И еще реже – случайно…

* * *

А потом случилось то, чего я не ожидал даже от нее.

Ночь уже давно перевалила за полночь. В кабинете стояла тишина, только тусклый свет лампы падал на стол, заваленный документами. Я засиделся дольше обычного, разбирая бумаги, и уже собирался заканчивать, когда услышал странный звук.

Тихий, быстрый, почти крадущийся.

Шаги по лестнице.

Я поднял голову и замер.

Сначала подумал, что это кто-то из прислуги. Но что-то в этих шагах показалось мне неправильным. Слишком торопливо. Слишком напряженно.

Я потянулся к мониторам камер, которые были выведены прямо в кабинет. Доступ к ним был только у меня.

И когда изображение наконец загорелось, я даже на миг перестал дышать.

Кира.

Она действительно была на экране. В каком-то бесформенном балахоне, с сумкой через плечо, почти крадучись, она выбиралась из дома так, будто бежала не от стен, а от самого ада.

Я медленно откинулся в кресле, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, неприятный узел.

Что-то случилось.

Причем что-то очень серьезное.

Я не стал звать охрану. Не стал шуметь. Мне вдруг самому нужно было понять, что заставило эту упрямую, отчаянную девчонку бежать из дома среди ночи.

Через несколько минут я уже сидел в машине.

Фары выхватили из темноты силуэт, и я медленно поехал следом.

Она шла впереди – быстро, неровно, иногда почти спотыкаясь. Потом обернулась, заметила меня и сорвалась на бег.

Я мог бы сразу остановиться, выйти и окликнуть ее.

Но не сделал этого.

Потому что хотел понять, чего она так боится.

И чем больше я наблюдал, тем сильнее во мне росло тяжелое, нехорошее предчувствие: Кира не просто убегала. Она бежала так, будто за ней гналась сама смерть.

Я ехал медленно, не теряя ее из виду. Местность я знал отлично. И с каждой минутой становилось всё яснее: она сама, скорее всего, этого не понимает, но впереди у нее был обрыв.

Я почти физически чувствовал, как она загоняет себя в тупик.

Как же я ошибался.

Когда я наконец подъехал ближе, она уже стояла у самого края. Машина остановилась, фары ударили ей в спину и в лицо, освещая хрупкую фигуру в этом диком, темном пространстве.

Я вышел из автомобиля.

– Кира! – крикнул я, стараясь не спугнуть ее еще сильнее. – Стой! Я не собираюсь тебе ничего делать!

Но она меня уже не слышала.

Или не верила.

Она обернулась, увидела свет, увидела меня – и в ту же секунду ее лицо исказилось таким отчаянным ужасом, что у меня внутри все похолодело.

– Нет… – прошептала она.

Я сделал шаг вперед.

– Кира, послушай меня…

Но было поздно.

Она сорвала с себя балахон, а потом, не дав мне ни секунды, ни шанса, ни возможности дотянуться до нее, она прыгнула в черную, ледяную воду.

– Стой! – крикнул я, уже рванувшись вперед.

Но в ответ мне был только плеск.

И пустота.

Не раздумывая, я тоже бросился вниз…

Глава 6

Глава 6

Сначала я почувствовала тепло.

Губы. Горячие, настойчивые, прижатые к моим в каком-то отчаянном, почти болезненном прикосновении. А потом – резкий, жгучий толчок в груди, словно кто-то изнутри выдернул меня из темноты обратно в реальность.

«Я умерла?..»

Мысль мелькнула где-то на границе сознания, в тумане, в ледяной пустоте, где еще секунду назад меня будто не существовало.

Но нет.

Воздух ворвался в легкие резко, судорожно, обжигая горло. Я закашлялась, дернулась и распахнула глаза.

Надо мной склонился Давид.

Весь мокрый, взъерошенный, с каплями воды на ресницах и волосах, прилипших ко лбу. Он тяжело дышал, будто только что вырвал меня не из воды – из самой смерти. И, увидев, что я очнулась, он на мгновение закрыл глаза, словно с огромным усилием сдерживал проклятие или облегчение, которое вот-вот могло сорваться с губ.

– Дура, – выдохнул он хрипло, зло и одновременно так устало, что у меня внутри все дрогнуло. – Ты хоть понимаешь, что могла умереть?

Я моргнула, все еще не до конца веря, что жива. Горло саднило, тело дрожало от холода, а в голове стоял гул.

Давид отстранился и сел рядом, резко проводя рукой по лицу. Он сам выглядел так, будто только что пережил борьбу на пределе человеческих сил.

Я с трудом приподнялась на локтях, чувствуя, как мокрая одежда липнет к телу, как холод пробирается под кожу. Воспоминания медленно, болезненно возвращались – комната Жанет, их голоса, их слова, от которых у меня до сих пор звенело в ушах.

И вместе с памятью снова поднялась ярость.

– Что ты тут вообще делаешь?! – выкрикнула я, срывая голос. – Я не просила меня спасать! Отпусти меня!

Давид повернул голову и посмотрел на меня с таким выражением, будто я сказала нечто совершенно нелепое.

– Я вообще-то тебя и не держу! – отрезал он. – Просто увидел, сбегаешь из дома, и решил разобраться, что происходит!

– Не притворяйся, что не знаешь! – я почти задыхалась от злости. – У вас вся семейка чокнутая!

Он резко прищурился.

– Следи за словам! – сказал он низко, опасно спокойно. – Иначе я очень пожалею, что прыгнул за тобой!

Я зло рассмеялась – коротко, истерично, почти на грани слез.

– Да? И что, по-твоему, я должна сейчас следить за словами после того, что узнала?

Давид не ответил сразу. Только смотрел на меня, тяжелым, пристальным взглядом, будто пытался понять, насколько глубока рана, которую мне нанесли. Его лицо оставалось строгим, но в глазах уже не было прежнего холода. Там появилось что-то другое – внимательное, настороженное, почти угрюмое.

– Что случилось? – спросил он наконец.

И вот тогда меня окончательно прорвало.

– Вы заманили меня в этот дом, чтобы я родила ребенка Рустаму, а потом избавились бы от меня, как от ненужной вещи! – голос сорвался на крик. – Я все слышала! Все! Вы чудовища! Все до одного!

Давид замер.

На долю секунды на его лице мелькнуло что-то очень резкое – не возмущение, не насмешка, а скорее недоумение. Он явно не ожидал услышать именно это.

– Не говори ерунды, Кира, – сказал он уже тише. – Никто тебе не желает зла. Родить ребенка мужу – это не преступление. Не повод устраивать трагедию и топиться в реке!

Я дернулась, будто от пощечины.

– Трагедию?.. – голос у меня стал хриплым. – Я слышала, как Рустам с Жанет обсуждали, что после рождения ребенка от меня избавятся! Ты понимаешь это или нет?!

Давид нахмурился сильнее.

– Жанет, конечно, еще та стерва, – бросил он резко, почти с отвращением. – Но, скорее всего, ты что-то не так поняла.

– Конечно! – я всплеснула руками, едва не захлебываясь от злости. – И то, что Рустам говорил мне, что Жанет ему как дальняя родственница, – это тоже я не так поняла? И то, что я застала их вместе, в постели, – тоже просто совпадение?

Вот тут он действительно замолчал.

Не перебил.

Не вставил ни одного сухого, колкого замечания.

Только медленно поднял на меня взгляд и долго, напряженно смотрел, словно в этот момент внутри него что-то стало складываться в очень неприятную картину.

– Похоже, Рустам навешал тебе лапши на уши, – произнес он наконец глухо. – Да, я знаю, что он говорит тебе про любовь. Но между ним и Жанет все сложнее, чем ты думаешь.

Я смотрела на него, тяжело дыша, и вдруг почувствовала, как вся моя злость на мгновение оседает, уступая место усталости и ледяному ужасу.

Потому что в его голосе не было лжи.

И это пугало сильнее всего.

Давид поднялся на ноги и тут же протянул мне руку.

– Вставай. Замерзнешь. Я отвезу тебя домой.

Я резко обернулась в сторону темной воды.

– Не трогай меня! – выкрикнула я, отступая назад и упираясь ладонями в мокрую землю. – Я не вернусь в этот дом!

– Вставай, я сказал, – его голос стал жестче. – Хоть в машину сядь. Ты уже дрожишь. Еще немного – и заболеешь к чертям.

Я хотела снова возразить. Сказать что угодно. Убежать. Спорить до хрипоты. Но внезапно заметила в нем то, что не увидела бы раньше, если бы не этот кошмар.

Он не давил.

Не уговаривал красивыми словами.

Не обещал невозможного.

Он просто стоял рядом, мокрый, злой, собранный, и в этой сдержанной силе было что-то по-настоящему надежное.

В отличие от Рустама, Давид не умел говорить так, чтобы в голове кружилось от красивых фраз. Но он действовал. Резко. Без лишних слов. Без лжи.

И впервые за эту безумную ночь мне захотелось довериться именно этому мужчине.

Я протянула руку.

Он тут же подхватил меня за предплечье и помог подняться. От холода меня заметно трясло, ноги подкашивались, и если бы он не удержал меня, я бы наверняка снова упала.

Мы молча дошли до машины.

Давид усадил меня на переднее сиденье, захлопнул дверь и через несколько секунд уже возвращался с пледом из багажника. Он молча накинул его мне на плечи, и только тогда я поняла, как сильно дрожу.

Плед пах дорогой тканью, кожей и чем-то мужским, спокойным, почти неуместно теплым после этого адского вечера.

Давид сел за руль, несколько секунд смотрел вперед, стиснув челюсти, а потом откинулся на спинку сиденья и тихо, словно разговаривал сам с собой, спросил:

– И что мне с тобой делать?

Я не выдержала.

Слёзы, которые я до этого сдерживала из последних сил, вдруг хлынули сами собой.

– Я хочу назад… – голос дрогнул. – Домой. К маме… к папе…

Слова вырвались из меня вместе с всхлипом, и я сама испугалась той беспомощности, которая вдруг прорвалась наружу.

Давид повернул голову.

На его лице появилось настоящее удивление. Он словно не ожидал, что я расплачусь вот так – не из истерики, а из полной, безнадежной усталости.

Молча он пересел ближе, неловко, но осторожно обнял меня одной рукой, прижимая к себе так, будто боялся сломать.

– Тихо, – сказал он глухо. – Не плачь. Ты просто слишком многое пережила за последние дни. Переезд. Новый дом. Свадьба. Эта история с Жанет… Всё сразу. Вот и сорвалась.

Я всхлипнула сильнее, вытирая слезы ладонью.

– Я не вернусь туда… не вернусь, – прошептала я. – Я видела и слышала всё. Всё, Давид.

Он медленно выдохнул, будто боролся с собственным раздражением и усталостью.

– Ну и куда ты пойдешь среди ночи? Пешком? Домой? Через горы и темноту? Не сходи с ума.

Я всхлипнула и подняла на него глаза.

В его взгляде было что-то жесткое, но не злое. Скорее – упрямое, хищное, уверенное в том, что он не позволит этой ночи добить меня окончательно.

– Поехали домой, – сказал он уже тише. – Я разберусь. Выясню всё. И никому не дам тебя в обиду. Я глава семьи, и в моих интересах, чтобы здесь никто не устраивал бойню.

– Я не смогу быть второй женой, – выдохнула я сквозь слезы. – Рустам меня обманул. Я хочу развестись.

Давид посмотрел на меня внимательно, без тени насмешки.

– Разведешься, если захочешь. Никто не станет держать тебя силой, – сказал он. – Но сначала я должен понять, что здесь, черт возьми, вообще происходит. Поехали. Пока нас тут волки не съели.

Я слабо кивнула.

Выбора у меня все равно не было.

Машина тронулась, и темная дорога поплыла за окном расплывчатыми полосами света и тени. Я сидела, закутанная в плед, с дрожащими руками и пустотой внутри, которая с каждой минутой становилась всё тяжелее.