Текст книги "Развод. Ты подарил ей мой дом (СИ)"

Автор книги: Лиза Багаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 26. Ася

Глава 26. Ася

Ася не собирается меня любить только потому, что я нравлюсь её отцу.

Она сообщает это косвенно, но достаточно ясно: когда Артём предлагает мне сесть рядом в кафе после выставки, девочка кладёт на стул свой рюкзак.

Он замечает. Я тоже. Несколько секунд мы все смотрим на чёрный рюкзак с блестящим брелоком.

– Асюта, убери, пожалуйста. Здесь сядет Ирина.

– Я сама здесь сяду.

Артём начинает что-то говорить, но я показываю на стул напротив.

– Мне тут удобнее. Коляска рядом.

Это правда. Но не вся. Я не хочу, чтобы первая наша семейная по виду прогулка превратилась в соревнование за место.

Ася садится возле отца, прижимается плечом. В кафе шумно, Миша устал и сердится. Я беру его, расстёгиваю комбинезон, ищу пелёнку. Разговор распадается на маленькие просьбы и недосказанные фразы.

На выставке всё было проще. Ася показывала мне рисунки животных, спорила, какой похож на учительницу. Миша смотрел на светлые пятна и улыбался незнакомым людям. Я почти поверила, что можно просто соединить хорошие части жизни и получить целое.

Теперь вижу: у каждого есть своё место, которое он боится потерять.

– У вас папа есть? – спрашивает Ася, глядя на Мишу.

– У Миши есть.

– А почему он с вами не ходит?

Артём поворачивается к дочери.

– Ася…

– Можно спросить, – говорю я. – Мы с его папой больше не живём вместе. Они встречаются в другое время.

– Как вы с мамой, – говорит она отцу.

– Да. Но у каждой семьи своя история.

Ася крошит салфетку.

– Мама сказала, у тебя теперь новая семья.

Мне становится не по себе. Не знаю, какими словами Оксана это сказала и что услышала дочь. Я сама недавно смотрела на чужую фотографию с подписью «Моя семья».

Артём откладывает меню.

– У меня есть ты. Это не меняется от того, с кем я общаюсь. Мы с Ириной пока узнаём друг друга. Тебе не нужно решать за нас, как к этому относиться. И не нужно сразу радоваться.

Ася смотрит на него исподлобья.

– А по субботам ты теперь с ними будешь?

– В наши субботы мы с тобой. Иногда можем звать других людей, если договоримся. Но я не отменяю тебя.

Сын начинает плакать, и я ухожу с ним в тихий угол. Даю отцу с дочерью несколько минут. Не считаю их своим поражением. Ещё полгода назад я бы, возможно, начала доказывать, что ничего не отнимаю. Сейчас понимаю: девочке не нужны мои оправдания. Ей нужна надёжность отца.

Когда возвращаюсь, Ася молча подвигает ко мне сахарницу. Я не пью с сахаром, но благодарю. Сегодня это её маленький шаг, и не нужно требовать большего.

На улице мы расстаёмся возле остановки. Артём провожает взглядом мою коляску, но остаётся с дочерью. Мне неожиданно приятно, что он не разрывается демонстративно между нами. Не делает из ребёнка препятствие романтическому вечеру.

Дома нахожу на пледе бумажный билет с выставки. Ася нарисовала на обратной стороне зайца и сунула Мише. У зайца одно ухо короче другого. Я кладу билет возле деревянной птички.

Вечером Артём звонит.

– Извините за кафе.

– Не нужно извиняться за её чувства.

– За то, что не подготовил лучше. Я думал, мы просто погуляем. А для неё это оказалось больше.

– Для меня тоже.

Он молчит.

– Вам было неприятно?

– Было страшно. Я не хочу занять чьё-то место. После всего…

Не заканчиваю, но он понимает.

– Вы не занимаете Оксанино место. И Асиного не занимаете. Но я понимаю, почему похоже.

Долго обсуждаем то, что обычно стараются обойти в начале отношений: время с детьми, бывших супругов, деньги, невозможность спонтанно уехать на выходные. Это не похоже на киношную влюблённость. И всё-таки от разговора тепло.

Через несколько дней я встречаю Оксану у мастерской. Она привезла Асе забытую куртку и документы для поездки. Мы здороваемся неловко.

– Ирина?

– Да.

– Оксана. Ася про вас рассказывала. Про библиотеку и малыша.

Не знаю, сколько мне полагается улыбаться, чтобы не показаться ни виноватой, ни торжествующей.

Она протягивает пакет Артёму, потом смотрит на меня.

– Я сказала ей неудачно. Про новую семью. Хотела объяснить, что у папы может быть личная жизнь, а получилось… В общем, она испугалась.

Артём кивает.

– Мы поговорили.

– Хорошо. Я тоже ещё поговорю.

Никакой дружбы по первому взгляду не происходит. Мы взрослые женщины в сложной ситуации. Но никто не делает из меня врага, чтобы успокоить ребёнка. Никто не требует, чтобы я немедленно стала второй мамой.

После её ухода Артём долго смотрит на пакет.

– Мы с ней не всегда так умели.

– Сейчас умеете.

– Иногда.

Мне нравится это «иногда». Оно не обещает совершенного мира, который потом рухнет от первого спора.

В тот день мы остаёмся в мастерской после окончания работы. Миша спит в чистой комнате, за окном темнеет. Я свожу расчёт, Артём шлифует маленькую деталь вручную. Тихий шорох, свет над столом, запах чая.

Он подходит, когда я закрываю ноутбук.

– Можно?

Не спрашивает, что именно. Я всё равно понимаю.

– Можно.

Его поцелуй осторожный, почти вопросительный. Я закрываю глаза и впервые не сравниваю. Ни с мужем, ни с прежней собой. Просто чувствую ладонь у щеки и собственное желание остаться.

Потом из соседней комнаты доносится требовательный звук. Мы оба отстраняемся и смеёмся – негромко, чтобы не напугать сына.

– Начальник, – говорит Артём.

– Единственный, кому я пока позволяю менять все планы.

Иду к Мише. Губы ещё тёплые. Стыда нет.

Это тоже оказывается новой частью моей жизни.

Глава 27. Вернуться

Глава 27. Вернуться

Павел приходит без предупреждения в среду. Я только уложила Мишу и собиралась полчаса посидеть с закрытыми глазами. Открываю дверь не сразу, смотрю в глазок, и уже это маленькое движение напоминает, насколько изменилось наше положение.

Раньше у него был ключ.

– Мне надо поговорить, – говорит он.

– Напиши.

– Не про суд.

Он держит букет. Не розы, которые обычно покупал после ссор, а белые тюльпаны. Я любила их до того, как стала выбирать цветы по тому, сколько они простоят без ухода.

– Паша, сейчас неудобно.

– Ира, я один приехал. Без мамы, без Ксюши. Просто выслушай.

Смотрю на лестничную площадку. Соседская дверь приоткрывается, потом закрывается. Не хочу обсуждать свою жизнь здесь.

Впускаю, но сразу говорю:

– Двадцать минут. Сын спит.

Он проходит на кухню, оглядывается. На столе рабочие бумаги, у окна Мишин стульчик, на холодильнике Асин заяц. Муж задерживает на нём взгляд.

– Это чьё?

– Рисунок.

– Я вижу.

– Тогда не будем начинать с допроса.

Павел ставит цветы в раковину. Я не достаю вазу. У меня её нет, и почему-то не хочется объяснять, что можно взять банку.

Он садится, сцепляет пальцы.

– Я всё испортил.

Сердце делает болезненное движение. Не от желания вернуться. От того, как долго я ждала именно этих слов.

Молчу.

– Мне казалось, я начинаю новую жизнь. Что мы с тобой просто… устали. Всё было про работу, деньги, твои списки. А с Ксюшей легко.

Он поднимает глаза, как будто ждёт, что я подтвержу: действительно, со мной было трудно.

Не подтверждаю.

– И что изменилось?

– Оказалось, легко, пока ни за что не отвечаешь. Она не понимает, что сейчас не время тратить. У неё каждый день новые требования. Мама тоже…

– Паша.

Он замолкает.

– Ты пришёл рассказать мне, что с ней неудобно?

– Нет. Я пришёл сказать, что скучаю.

В кухне тихо. Из комнаты слышно, как сын ворочается во сне. Я жду, что муж спросит про него, но он смотрит только на меня.

– Мне не хватает, как мы разговаривали, – продолжает. – Ты всегда понимала, что делать. Я мог прийти и…

– Переложить на меня то, с чем не хотел разбираться.

Он морщится.

– Зачем сразу так? Мы же команда были.

Я вспоминаю ту команду. Сметы по ночам. Сестрины долги. Его забытые сроки. Мамину поликлинику. И хорошие вечера тоже – чай на полу в пустом доме, поездку на озеро, смех, который не был притворством.

Нельзя просто вычеркнуть любовь, чтобы легче отказать. Но любовь не отменяет того, что произошло потом.

– Команда не оставляет одного человека за порогом, – говорю.

Павел закрывает лицо ладонями. Первый раз вижу его таким. Не сердитым, не уверенным, не обиженным. Уставшим.

– Я могу всё исправить.

– Что именно?

– Ты вернёшься. С Мишей. Ксюша переедет, я сниму ей квартиру. Ребёнка не брошу. Дом продадим, купим другой. Для нас. Мы начнём заново.

Слушаю и понимаю, что даже в этом предложении моя жизнь опять стоит в середине его схемы. Он уже выбрал, кому куда переехать. Не спросил, хочу ли я новый общий дом. Не сказал, как исправит документы. Не подумал, что сестра теперь беременная женщина, которую он тоже собирается отправить куда-нибудь для удобства.

– А Ксюше ты что скажешь?

– Разберёмся. Она взрослая.

Я была взрослой, когда он выносил мою сумку. Теперь очередь сестры.

– Я не вернусь.

Он поднимает голову резко.

– Из-за Мельникова?

– Нет.

– Не ври. Я видел, как он на тебя смотрит.

– Я не вернусь из-за того, как ты со мной поступил. Даже если бы Артёма не существовало.

Ему труднее услышать это, чем обвинить другого мужчину. С другим можно соревноваться. С моим решением – нет.

– Ты разрушишь ребёнку семью из принципа?

Смотрю на него. Вновь он приносит мне вину за последствия собственного выбора.

– У Миши есть отец. Я не мешаю тебе им быть. Но женой я тебе больше не буду.

– Ты думаешь, найдёшь лучше? У тебя маленький ребёнок, суды, работа по кускам. Он сейчас поиграет в спасателя, потом устанет.

Слова могли бы ранить сильнее несколько месяцев назад. Сейчас я слышу, как быстро раскаяние сменилось привычным способом уменьшить меня.

– Твои двадцать минут закончились.

Павел встаёт. Несколько секунд мне страшно, что не уйдёт. Он видит, как я смотрю на дверь, и, кажется, понимает, сколько между нами осталось доверия.

Берёт куртку.

– Цветы оставлю.

– Как хочешь.

У порога останавливается.

– Я правда скучаю.

– Верю.

Это не прощение. Просто я больше не обязана объявлять ложью каждое его чувство. Он может скучать и всё равно не быть человеком, с которым мне безопасно строить жизнь.

После ухода долго стою посреди кухни. Тюльпаны лежат в раковине, стебли мокрые. Достаю банку, наливаю воду. Не выбрасываю, чтобы доказать твёрдость. Не ставлю на видное место, чтобы сохранить надежду. Просто цветам нужна вода.

Миша просыпается. Беру его, прижимаю к плечу, чувствую, как он тяжело и доверчиво устраивается.

– Мы не поедем обратно, – говорю ему тихо.

Сын хватает меня за серьгу. Не знает, чего стоит эта фраза.

На столе остаётся мокрый круг от банки. Вытираю его кухонным полотенцем и замечаю под краем раковины маленькую карточку из цветочного магазина. Павел не написал ничего от руки. Только попросил продавца вложить готовую: «Самой любимой».

Переворачиваю картонку. На обороте цена букета.

Когда-то я бы спрятала её, чтобы не портить впечатление. Сейчас кладу рядом с квитанцией за воду. Не из злости. Просто у этих вещей одинаковая способность сообщать ровно то, что на них написано.

Телефон вибрирует раньше, чем я успеваю убрать стол.

«Он был у тебя?»

Ксюша.

Почти сразу приходит второе сообщение:

«Только не ври. Я видела, что он купил цветы».

Держу телефон в руке. Она пишет мне так, будто я женщина, которая прячет от неё её мужчину. Мне даже не нужно придумывать ответ: достаточно скопировать то, что она сама говорила на нашей кухне. Но я не хочу ещё один вечер прожить внутри этого треугольника.

«Обсуждайте свои отношения между собой. Со мной – только вопросы по документам и моим вещам».

Пальцы ещё лежат над экраном, когда высвечивается звонок.

Отклоняю.

Она звонит снова. Потом появляется сообщение от Павла: «Не обращай внимания, она нервничает».

У него уже всё распределено. Одна нервничает, другая должна понять. Он находится где-то посередине и объясняет каждой поведение второй.

Убираю телефон в ящик стола. Миша тянется к ручке и сердится, что я закрыла интересное.

– Нет, туда не будем.

Он возмущённо вскидывает ладони. Его протест честный и короткий. Через минуту увлекается крышкой от контейнера.

Мне бы научиться так же отпускать то, что сегодня недоступно.

Но через двадцать минут звонит домофон.

В камере Людмила Викторовна. У неё на сгибе локтя знакомая стёганая сумка, в которой она возила мне домашнюю еду после дежурств. Первое движение – открыть, отойти, поставить чайник. Тело помнит гостеприимство раньше головы.

– Вы договаривались приехать? – спрашиваю в трубку.

– Ира, я ненадолго. Пелёнки нашла. И комбинезон. Всё почти новое.

– Нам сейчас неудобно.

– Я уже приехала.

Она произносит это мягко, но я знаю продолжение. Раз приехала, нужно впустить. Раз принесла, нужно поблагодарить. Раз старше, нужно выслушать.

Я смотрю на сына. Он лежит на коврике, рассматривает пальцы ног. Мне не хочется начинать при нём сцену даже через домофон.

– Поднимайтесь. Только я не буду обсуждать возвращение к Павлу.

Пауза.

– Я к внуку, Ира.

Открываю. Пока лифт поднимается, успеваю пожалеть о решении. Ничего страшного не случилось, говорю себе. Если разговор пойдёт не туда, его можно закончить. От этого простого разрешения становится чуть легче.

Свекровь входит, снимает шарф, сразу смотрит в сторону комнаты.

– Спит?

– Нет. Играет.

– Можно руки помою?

Киваю. Она впервые спрашивает про такую мелочь. В старом доме проходила прямо к раковине, переставляла губку, ворчала, что я покупаю слишком мягкие полотенца. Теперь осторожно прикасается к крану, как в гостинице.

Миша узнаёт её голос, поворачивает голову. Она расцветает.

– Мишенька, мой хороший!

Садится на ковёр, хотя коленям, знаю, тяжело. Я пододвигаю маленькую подушку, и она благодарит. Не обязана перестать замечать чужую боль, чтобы помнить свою.

Сначала всё идёт спокойно. Она показывает сыну мягкую собаку, он хватает её за ухо. В сумке оказывается не только одежда, но и яблоки, пачка влажных салфеток, носки. Комбинезон действительно хороший, с широким замком. Я проверяю размер.

– Спасибо. Пригодится.

– Я и подумала. Погода меняется, а у вас же тут…

Она оглядывает комнату и не заканчивает.

Здесь тесно. Не нужно быть особенно наблюдательной, чтобы заметить сушилку возле кровати, коробки под столом, один подоконник, на котором встречаются детские ложки и рабочие бумаги.

– У нас тут тепло, – говорю.

Людмила Викторовна кивает. Держит игрушку слишком высоко, и Миша начинает хныкать. Показываю, как ему удобнее. Она слушается, потом вдруг гладит его по голове.

– Он же ничего не понимает.

От этой фразы внутри всё подбирается.

– Что вы имеете в виду?

– Я про взрослых. Он любит всех. Ему бы маму и папу рядом.

Ставлю чашку на стол. Даже не заметила, как всё-таки включила чайник.

– Я предупреждала.

– Я ничего не говорю. Просто ребёнку лучше в семье.

– У него есть семья. Я, отец, вы, другие близкие. Для этого нам с Павлом не обязательно жить в одном доме.

Она поднимает глаза. В них не злость – искреннее недоумение. Мы говорим на языке с одинаковыми словами, но обозначаем ими разное.

– Он сегодня впервые за всё время нормально со мной поговорил, – произносит она. – Без крика. Сказал, что понял.

– Что именно?

– Что поспешил. Что у вас было хорошее. Что нельзя так легко…

Замолкает. Миша снова тянет собаку, она отдаёт.

– Я не прошу вас забыть хорошее, – говорю. – И сама помню. Но это не довод, чтобы вернуться.

Свекровь медленно встаёт. Я протягиваю руку, она опирается на неё. Потом мы обе замечаем этот жест. Обычный, прежний. На секунду становится так грустно, что хочется отойти.

Она садится за стол.

– Я виновата, что тогда пакеты собрала.

В кухне слышно, как щёлкает выключившийся чайник.

Я ждала этого признания. Наверное, думала, что оно будет большим: она назовёт каждую вещь, каждую минуту моего возвращения. А получилась одна короткая фраза про пакеты.

– Вы знали, что он собирается сделать?

– Паша сказал, вы решили пожить отдельно.

– Я вам звонила из роддома.

Она смотрит на свои руки.

– Звонила.

– Вы спрашивали, во сколько нас выпишут. Вы знали, что я еду домой.

– Я не хотела вмешиваться.

Не повышаю голос. От этого, кажется, ей труднее.

– Вы складывали распашонки. Проверяли мои документы. Это было вмешательство.

Она закрывает глаза, затем открывает.

– Я думала, ты приедешь ко мне, мы поговорим. Он остынет. Ксюша тоже. Ты бы несколько дней побыла у меня, а потом…

– А потом я бы согласилась на то, что вы уже решили.

– Я хотела, чтобы вы не наломали дров.

Миша гремит крышкой по полу. Поднимаю, возвращаю. Надо всё время делать какие-то маленькие движения, иначе я застываю в той первой гостиной, с разошедшейся пуговицей и голодным сыном на руках.

– Вы могли открыть нам дверь. Просто сказать: Ира, проходи, сейчас разберёмся. Не уговаривать меня потерпеть, а остановить его хотя бы на пороге.

Она начинает плакать. Тихо, некрасиво, прижимая бумажную салфетку к носу.

Раньше её слёзы немедленно превращались в мою задачу. Нужно обнять, объяснить, что не имела в виду, принести воды. Теперь я ставлю воду на стол и остаюсь сидеть.

– Я своего сына знаю, – говорит она. – Он не чудовище.

– Я не называю его чудовищем. Я говорю, что он сделал.

– Он работал. Старался. Дом этот…

– Построен в том числе на мои деньги. Это не предмет сегодняшнего разговора.

Она сжимает салфетку.

– Ты теперь всё через адвокатов.

– Потому что без них мои слова почему-то не считаются.

Людмила Викторовна отворачивается к окну. На подоконнике стоят тюльпаны. Я замечаю, как меняется её лицо.

– Ты поставила.

– Что?

– Цветы. Значит, не всё…

– Цветам нужна вода. Это не ответ Павлу.

Она медленно поворачивается обратно.

За девять лет у нас было множество разговоров, но, кажется, ни одного такого. Без привычного спасительного «ладно», которое я вставляла туда, где дальше становилось слишком неприятно.

– Вы можете видеться с Мишей, – говорю. – По договорённости. Приносить вещи, если хотите, но сначала спрашивать. Если приезжаете ко мне, мы не обсуждаем, хорошая ли я жена и что мне нужно простить.

– А если я считаю…

– Можете считать. Только не говорить мне об этом каждый раз, когда я открываю дверь.

Она молчит. Я слышу собственное сердце и боюсь, что сейчас она встанет, заберёт комбинезон, скажет, что я неблагодарная. Не потому боюсь, что останемся без вещи. Не хочется ещё одного доказательства: помощь давали, пока я соглашалась.

Но свекровь достаёт из сумки пакет и подвигает ко мне.

– Носки там ещё. Посмотри, резинка не тугая?

Беру. Обычные голубые носки, два белых облака сбоку. Проверяю пальцами.

– Нормальная.

Она выдыхает. Мы обе выбираем на минуту остаться возле этих носков.

Я наливаю чай. Не достаю печенье из верхнего шкафчика, потому что оно закончилось. Не объясняю, какая я плохая хозяйка. Свекровь пьёт без него.

– Он сказал, вы можете купить другую квартиру, – произносит она уже тише. – Если договоритесь.

– Людмила Викторовна.

– Нет, я не про то. Он сказал: продадим и купим. Я впервые спросила, почему тебе самой не вернуть деньги.

Смотрю на неё.

– И что он ответил?

– Что я не понимаю.

В её голосе появляется что-то новое. Не защита сына, а усталость человека, которого тоже отодвинули знакомой фразой.

– Возможно, вы понимаете больше, чем он хочет, – говорю.

Она долго крутит чашку. Потом спрашивает, сколько сейчас стоит мой юрист. Я не называю сумму.

– Я не прошу вас вмешиваться в спор. Мне важно, чтобы вы не помогали делать вид, будто ничего не случилось.

– А Ксюша?

– Что Ксюша?

– Ей тоже рожать. Я не могу на неё смотреть и всё время думать…

Я перевожу взгляд на сына. Он устал и начинает тереть лицо кулаком.

– Внуки не должны выбирать, кто из них правильный, – говорю. – Я этого не хочу. Но взрослые пусть отвечают за себя.

Её губы дрожат.

– Мишу мне можно взять?

Сын не хочет на руки к ней. Отворачивается, тянется ко мне. Вижу, как больно ей становится, и едва не начинаю уговаривать его: ну что ты, это бабушка. Останавливаюсь.

– Он устал. Давайте в другой раз.

Она встаёт без возражений.

В прихожей долго наматывает шарф. Мне кажется, что теперь надо обняться, чтобы разговор получил правильный конец. Но не нахожу в себе этого движения. Свекровь тоже.

– Я позвоню прежде, чем приехать, – говорит она наконец.

– Хорошо.

– Ира…

Я жду.

Она смотрит на меня так, будто хочет спросить что-то очень простое и не знает, имеет ли право.

– Тебе трудно одной?

Слова попадают в место, которое я весь день держала закрытым.

Можно сказать: прекрасно справляюсь. Можно показать ей календарь и счета, перечислить Нину, Артёма, работу. Доказать, что никто меня не сломал.

Но я слишком устала от отчётов о собственной прочности.

– Трудно, – отвечаю. – Очень. Это всё равно не значит, что мне нужно обратно.

Она кивает и уходит.

Закрываю дверь. Не хлопаю. Проверяю замок, потом ставлю комбинезон на полку к вещам по размеру. Из-за дверцы выпадает старый чепчик. Поднимаю его, разглаживаю тесёмки. На выписке они никак не завязывались ровно.

Миша устраивается у меня на руках. Его щекой можно было бы накрыть половину чепчика, а теперь он уже едва налезает.

Пока я ждала, что взрослые признают очевидное, сын рос.

Открываю календарь. В воскресенье у Павла встреча с ребёнком. Раньше я оставляла этот день почти пустым: вдруг задержится, вдруг передумает, вдруг понадобится что-нибудь ещё. Сегодня пишу точное время начала и конца, а после – прогулку с Ниной. Не наказание. Просто у нашего дня есть продолжение.

Отправляю сообщение. Без рассказа о матери, без ответа на цветы.

«В воскресенье, как договорились. Подтверди, пожалуйста, до субботы. Если время меняется, предупреди заранее».

Он читает быстро.

«Понял. Подтвержу».

Удивляюсь, что из короткого ответа не обязательно извлекать скрытый смысл. Можно просто оставить его на экране.

Нина звонит, когда я складываю чистое бельё. Слышит по голосу и спрашивает, что случилось.

Рассказываю про два визита. Подруга долго молчит, потом говорит:

– Мне надо приехать?

Смотрю на разложенные полотенца, тёплую макушку сына, кружку, которую так и не допила.

– Не сейчас. Но завтра погуляем?

– Погуляем.

– И не обсуждать их всё время.

– Договорились. У меня тут Соня сочинение написала. Про мою работу. Узнала о себе много интересного.

Она читает две строчки, и я смеюсь. Смех неровный, со всхлипом, но настоящий. Нина не останавливается, не спрашивает, почему плачу. Дочитывает до места, где дочь утверждает, будто мама умеет одним взглядом чинить чужие ошибки.

– Ну, умеешь же, – говорю.

– Взглядом – нет. Иногда только ломаю ещё сильнее. Так и запиши.

После звонка снимаю с холодильника лист с доставками и переворачиваю. На чистой стороне пишу, что нужно сделать завтра. Три дела. Не двенадцать.

Ни одно не называется «объяснить Павлу».

Вечером звоню Артёму. Рассказываю о визите до того, как он может узнать от кого-нибудь ещё.

– Вы как? – спрашивает он.

– Грустно. Даже после отказа. Это нормально?

– Я не знаю, как правильно. Но, кажется, было бы странно, если бы девять лет ничего не значили.

Сажусь у окна. Тюльпаны уже подняли головки.

– Я не вернусь к нему, – говорю.

– Вы не обязаны говорить это ради меня.

Закрываю глаза.

– Я говорю ради себя.