Текст книги "Развод. Ты подарил ей мой дом (СИ)"

Автор книги: Лиза Багаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 21. Коридор

Глава 21. Коридор

В коридоре суда холоднее, чем на улице. Или мне так кажется. Сижу возле Елены Сергеевны и смотрю на дверь с номером, который уже выучила. Документы в папке лежат по порядку. Руки всё равно ищут, что поправить.

Сегодня не будет финала. Юрист предупредила несколько раз: это один из этапов. Но часть меня всё ещё надеется, что кто-нибудь посмотрит на наши бумаги и скажет очевидное вслух.

Павел приходит с матерью. Ксюша – отдельно, с другой женщиной, её представителем. Живот уже заметный. Я не могу не смотреть. Там ребёнок. Мой племянник или племянница, я до сих пор не знаю. Одна мысль вызывает нежность, другая – боль. Они не отменяют друг друга.

Людмила Викторовна подходит первой.

– Миша с кем?

– С Ниной.

– Могла бы мне оставить.

Смотрю на её руку, лежащую на Пашином локте.

– Сегодня вы здесь.

Она понимает не сразу, потом отступает.

Павел кивает, как деловому знакомому. Ксюша не здоровается. Мы ждём под одной дверью и выглядим как люди, которые когда-то могли сидеть вместе за праздничным столом.

Когда начинается разговор по документам, я понимаю, насколько мало похожа реальность на сцены, которые представляла ночью. Никто не кричит «ложь». Никто не отдаёт мне ключи. Вопросы короткие, ответы требуют точности. Часть того, что для меня главное, оказывается не относящимся к обсуждаемому вопросу прямо сейчас.

Хочется рассказать про роддом, но сегодня нужно объяснять переводы. Хочется спросить сестру, как она могла, но меня спрашивают, когда я узнала об оформлении собственности.

Я говорю даты. Иногда прошу посмотреть запись. Елена Сергеевна не подсказывает мне красивую версию. Только помогает не путаться и уточняет документы.

Копию дарения представляют как подтверждение моей воли. Оригинал сразу не появляется. Начинается обсуждение, где он, кто хранит, что нужно для проверки. Я смотрю на лист, который уже видела, и чувствую старый страх: неужели напечатанные слова могут стать важнее прожитой жизни?

Потом задают вопрос о банковском пути денег. Вспоминаю день продажи квартиры. Помню покупательницу в красном пальто, запах нотариальной конторы, как Павел сказал: «Ну всё, теперь строимся».

Мои воспоминания не документ, но они помогают не потерять нить.

– Я переводила деньги на строительство нашего семейного дома, – говорю. – Не в подарок сестре. В переписке это обсуждалось именно так.

Павел смотрит в сторону. Ксюша теребит край папки.

По части вопросов назначаются дальнейшие действия. Какие-то ходатайства будут рассмотрены отдельно, какие-то сведения нужно получить. Я записываю, хотя половину потом объяснит юрист.

Выходим с теми же сумками, с которыми вошли. В кармане всё ещё лежит ключ от дома. Я не пользуюсь им, но никак не решусь убрать в ящик.

Павел догоняет возле окна.

– Ну что, легче стало? Полдня потратили, а всё то же самое.

Я не отвечаю сразу. Смотрю, как женщина у входа застёгивает ребёнку куртку. В таких местах всегда кто-то ждёт, кому страшно не меньше.

– Не всё то же самое, – говорю. – Теперь ты рассказываешь свою версию не только мне на кухне.

Он усмехается.

– Ты думаешь, это тебя защитит?

Елена Сергеевна подходит ближе.

– Если есть предложения по урегулированию, направьте их письменно.

Павел смотрит на неё, потом уходит.

В машине юрист объясняет, что произошло и чего ждать. Я задаю один вопрос дважды. Она отвечает оба раза одинаково. Стыдно за собственную усталость, но не настолько, чтобы притворяться, будто поняла.

– Я выглядела убедительно?

Она поворачивается ко мне.

– Вы отвечали на вопросы. Не нужно играть убедительность. Нужно быть точной.

Дома Нина встречает меня с ребёнком на бедре.

– Он сегодня решил, что спать необязательно. Зато очень доволен собой.

Беру сына. Он вцепляется в воротник, улыбается и оставляет слюну у меня на щеке. Всё, что я держала внутри полдня, вдруг распускается.

– Я не выиграла, – говорю.

– Сегодня?

– Сегодня.

Нина снимает фартук.

– Тогда это ещё не конец.

Вечером разбираю папку. На кухне тусклый свет, за окном дождь. Не хочу открывать документы, но знаю: если свалю их кучей, завтра будет ещё страшнее. Убираю в отдельный файл то, что нужно проверить.

На дне сумки нахожу маленькую деревянную птичку. Не саму, а фотографию, которую Соня распечатала на принтере и сунула перед уходом. На обороте детским почерком: «Чтобы было не так страшно».

Сажусь прямо на пол. Долго держу бумажку, пока Миша возится рядом на коврике.

Справедливость пока выглядит не как победа. Как люди, которые помогают тебе снова прийти туда, где ещё вчера не хватало сил стоять.

Глава 22. Отзыв

Глава 22. Отзыв

Сообщение от новой заказчицы начинается вежливо. Слишком вежливо.

«Ирина, вынуждена отказаться от сотрудничества. Нам сейчас нужен максимально надёжный исполнитель. Прошу вернуть аванс за непроведённые работы».

Читаю и смотрю на готовые расчёты. Мы обсуждали встроенные шкафы, материалы, график. Вчера всё устраивало. Сегодня надёжность внезапно исчезла.

Звоню. Женщина не берёт трубку. Через час присылает снимок экрана с отзывом в районной группе.

На фотографии я у стеллажа в библиотеке. Подпись: «Будьте осторожны. Ушла из семейной компании с клиентами и деньгами. Теперь работает под чужим именем».

Имени Павла нет. Аккаунт чужой, почти пустой. Но ниже комментарий Людмилы Викторовны: «Очень жаль, когда женщина ради личной выгоды разрушает семью. Особенно если страдает ребёнок».

Всё внутри становится ледяным. Дом – одна история. Теперь они пришли туда, где я пытаюсь заработать на жизнь.

Первое желание – написать про сестру, рубашку, роддом. Вывалить всё. Пусть все знают. Я даже начинаю. Три длинных абзаца. Потом вижу над экраном фотографию Миши и останавливаюсь.

Он вырастет. Это тоже часть его жизни. Я не хочу, чтобы первые слова о его семье в интернете были написаны мной в состоянии, когда не могу ровно держать телефон.

Сохраняю сообщение, ссылку, дату. Отправляю юристу. Затем звоню Артёму.

– Нам надо обсудить. Это может задеть мастерскую.

Он читает молча.

– Что вы хотите сделать?

– Ответить по работе. Без семейных подробностей. Есть договоры, есть клиенты, которые могут подтвердить. Но я не хочу втягивать их насильно.

– Давайте сначала спросим Веру Андреевну. У неё уже готовый объект.

Я киваю, хотя он не видит.

– И аванс верну. За то, чего не сделала. За расчёты попробую договориться по нашему договору. Не хочу удерживать деньги только из злости.

На это уходит весь день. Миша не понимает, почему я смотрю в экран, и требует внимания громче обычного. Я начинаю раздражаться, потом пугаюсь своего раздражения. Оставляю телефон в другой комнате на двадцать минут. Ложусь рядом с сыном. Он пытается схватить меня за нос, смеётся, когда не получается.

Возвращаюсь уже способной писать коротко.

Публикую ответ от своего имени. Указываю, что работаю самостоятельно, не получала клиентские данные без разрешения, готова обсуждать конкретные претензии по конкретным договорам. Не называю сестру. Не прошу сочувствия. Добавляю фотографии библиотеки с согласия заказчицы.

Вера Андреевна пишет сама: кто её привёл, какие работы выполнены, как я исправила ошибку. Не изображает, что я идеальная. Именно это делает отзыв сильнее.

Администратор группы просит автора обвинений подтвердить сведения. Через некоторое время исходная публикация исчезает. Я успела сохранить её. Исчезновение не возвращает заказ.

Заказчица отвечает вечером. Извиняется за поспешность, но говорит, что муж против лишних сложностей. Мы закрываем финансовые вопросы по сделанному и несделанному. Я теряю часть ожидаемого дохода и неделю работы, которую рассчитывала распределить иначе.

Артём предлагает дать мне больше часов. Я спрашиваю, есть ли реальные задачи.

Он останавливается.

– Есть часть. Не столько, сколько я сейчас сказал.

– Тогда возьму эту часть. Остальное пока не надо.

Он кивает. Мне не хочется, чтобы моя самостоятельность держалась на замаскированной благотворительности. Но помощь, которую могу принять честно, я уже не отвергаю.

Павлу пишу один вопрос: «Ты видел публикацию своей матери?»

Ответ приходит через десять минут: «Она имеет право на мнение».

«Конкретные обвинения – не мнение. Прошу прекратить распространять ложные сведения о моей работе».

«Ты сама всё вынесла в суд».

Смотрю на его слова. Теперь он даже не делает вид, будто события между собой не связаны.

Вечером звонит Людмила Викторовна. Не отвечаю. Она присылает голосовое, где объясняет, что не называла фамилию и не обязана молчать, когда сын страдает.

Сохраняю. Юрист поможет решить, что с этим делать. Я не хочу проводить остаток жизни, отвечая свекрови на каждое сообщение.

Ночью считаю деньги. После возврата аванса и оплаты следующего этапа у юриста запас меньше, чем нужно для спокойного месяца. Долго сижу над цифрами, хотя они не меняются от взгляда.

Потом открываю список знакомых производств. Не Пашиных клиентов. Поставщиков и мастеров, которые знают именно мою работу. Пишу нескольким: беру удалённое сопровождение заказов, небольшие проекты, расчёты. Коротко, без рассказа о разводе.

До утра отвечают двое. Один предлагает смешную ставку. Второй – нормальный разговор в понедельник.

Я выбираю второй.

Слабое место в моей новой жизни оказалось настоящим. Его можно было ударить. Теперь я не могу сделать вид, что этого не случилось.

Но и прекращать работать по чужому требованию не обязана.

Глава 23. Чужая смена

Глава 23. Чужая смена

На новое производство я приезжаю в понедельник в девять. Небольшая фирма делает мебель для кафе и гостиниц. Им нужен человек на два месяца: заменить сотрудницу, которая внезапно ушла в отпуск по семейным обстоятельствам.

Я заранее говорю, что не могу находиться на месте весь день.

– Нам и не нужно, – отвечает руководитель, Ольга. – Надо, чтобы заказы перестали жить в голове менеджера. Дважды в неделю приезжаете, остальное удалённо. Только без обещаний отвечать ночью.

Смотрю на неё с недоверием.

Она замечает.

– У нас одна уже отвечала круглосуточно. Потом неделю не могла смотреть на телефон. Мы сделали выводы.

Обсуждаем договор, задачи, оплату. За первый месяц сумма не решит вопрос дома, но позволит не считать каждую покупку в магазине. Я соглашаюсь только после того, как сверяю расписание Нины, Тамары и собственные силы.

Мне неприятно признавать, сколько чужих часов нужно, чтобы у меня появился мой доход.

Ольга показывает кабинет. Невысокий шкаф, старый монитор, зелёная папка с заказами. На каждом листе разные пометки. Я узнаю этот хаос почти с нежностью: здесь ещё никто не сделал вид, что всё идеально.

Первый день проходит быстро. В обед звоню Нине. Слышу Мишу на заднем плане. Он не плачет, просто разговаривает своим голосом, как будто сообщает миру важное.

– Всё хорошо, – говорит подруга. – Я знаю, ты сейчас будешь спрашивать по списку. Поел, спал, подгузник поменяли. Улыбался Тамаре. Мне меньше, я обиделась.

Смеюсь и возвращаюсь к столу.

В три часа возникает проблема с заказом в загородное кафе. Неправильные размеры столешниц, груз уже собран. Менеджер начинает доказывать, что клиент сам так прислал. Я прошу открыть переписку. Не для того, чтобы найти виноватого, а чтобы понять, какой стол должен получиться.

Выясняется, что в середине обсуждения изменили план зала, а новый файл не дошёл до производства. Ошибка знакомая. Почти физически чувствую, как перестают дрожать руки: это задача, которую я умею решать.

Звоню клиенту, объясняю варианты. Переносим часть поставки, другую оставляем по графику. Никаких чудес. Деньги на переделку никто не отменяет. Но вместо взаимных обвинений появляется план.

Ольга смотрит на меня после разговора.

– Вы всегда так спокойно?

Я думаю о ночи на Нинином диване, о папке с поддельной подписью, о словах свекрови.

– Нет. Только когда понятно, что делать дальше.

Вечером должна была встретиться с Артёмом. Переношу: сил нет, хочется сына и тишины. Он отвечает, что понимает. Потом спрашивает, как прошёл день, и я неожиданно рассказываю про столешницы почти с азартом.

– Слышно, что вы на своём месте, – говорит.

Пауза после этих слов совсем другая. Он не имеет в виду свою мастерскую или место рядом с собой. Говорит про меня.

– Мне понравилось, – признаюсь. – Я думала, разучилась.

– Вы не разучились.

Через неделю я впервые получаю полную оплату за конкретный завершённый этап. Покупаю запас подгузников, оплачиваю Тамаре часы, перевожу часть Нине – за дополнительные расходы, о которых мы договорились. Она присылает сердечко и пишет: «Кофе больше не покупай, у меня уже склад».

На выходных идём с ней и детьми в парк. Соня катается на самокате, Миша сидит у меня на руках и пытается схватить лист. Я объясняю, что лист нельзя есть. Он не согласен.

– Ты другая стала, – говорит Нина.

Вздрагиваю. Павел говорил почти то же, только как обвинение.

– Какая?

– Иногда ты слушаешь собеседника до конца, а не одновременно считаешь, что ещё надо сделать для всех.

Смотрю на неё. Мне казалось, моя забота всегда была приятной. Оказывается, рядом со мной тоже могли чувствовать, что не успевают за бесконечным списком нужного.

– Тебе тяжело со мной было?

Нина не отвечает сразу.

– Иногда ты помогала раньше, чем я успевала понять, хочу ли. Я знала, что из любви. Но всё равно иногда хотела сама.

Говорит мягко, без накопленного счёта. От этого хочется не защищаться, а понять.

– Ты почему не сказала?

– Говорила. Ты отвечала: «Да мне не сложно». Помнишь?

Помню. Внезапно слышу себя голосом Павла. Разумеется, не всё одинаково. Я не забирала чужой дом. Но сама мысль, что полезность даёт право не спрашивать, тоже жила во мне.

– Прости, – говорю.

Она пожимает плечом.

– Вот сейчас нормально. Мы разговариваем.

Миша вырывает у меня лист и торжественно пытается отправить в рот. Мы обе одновременно тянемся остановить, потом смеёмся.

Дома я открываю папку «Дом» и впервые не начинаю с последних обидных сообщений. Смотрю на план расходов, на даты, на новые документы. Это длинная работа, которую можно делать, не отдавая ей всю жизнь.

Звонит Ксюша.

– Мне нужно встретиться. Правда нужно. Паша не знает.

Хочется сказать нет. Пусть теперь сама разбирается. Я устала от того, что её голос всё ещё способен мгновенно вернуть меня в прошлое.

– О чём?

Она молчит, потом выдыхает:

– Он продаёт дом. Но деньги не собирается отдавать мне.

Я смотрю на свои руки. В них больше нет ни листа, ни чужого конверта.

– Дом же твой, – говорю.

Сестра тихо отвечает:

– Оказывается, не совсем.

Глава 24. Без свидетелей

Глава 24. Без свидетелей

– Без Нины, – говорит Ксюша. – И без твоей юристки. Просто мы.

– Тогда не встретимся.

Она молчит так долго, что я проверяю, не оборвалась ли связь.

– Я же не кусаюсь.

– Я тоже. Но разговор о доме будет не просто между нами.

В итоге договариваемся в кабинете Елены Сергеевны. Не потому, что мне вдруг стало легко сидеть напротив сестры. Потому, что слишком много важных слов уже произнесено там, где потом каждый может помнить по-своему.

Ксюша приходит в длинном пальто. Садится на край стула, сумку держит перед животом. Мише уже почти шесть месяцев, её ребёнок скоро родится. Наши дети будут близки по возрасту. Если бы всё сложилось иначе, я сейчас выбирала бы для неё маленькие носки и ругалась, что она не ест вовремя.

От этой мысли больно. Отказываюсь делать вид, что нет.

– Что ты хотела предложить? – спрашиваю.

Ксюша смотрит на юриста.

– Я не знаю, что можно говорить.

– Говорите то, что знаете, – отвечает Елена Сергеевна. – Предположения отделяйте от фактов. И помните: я представляю Ирину, не вас. Если вам нужен собственный совет, обратитесь к своему представителю.

Сестра заметно нервничает.

– Паша нашёл покупателя. Я не хочу продавать. Он говорит, что иначе мы не расплатимся по долгам фирмы. Я не понимаю, почему мои деньги должны туда уходить.

Слово «мои» повисает между нами.

– Ты понимаешь, почему я пришла? – спрашивает она у меня.

– Потому, что боишься остаться без того, что считала своим.

Она вздрагивает.

– Ты сейчас довольна?

– Нет, Ксюш. Это не делает мой день хорошим.

Впервые ей нечего ответить привычной фразой про мою жестокость.

Она достаёт тонкий файл.

– Здесь то, что он мне дал. И переписка. Я могу показать. Но я хочу, чтобы ты перестала требовать всё. Мне тоже надо где-то жить с ребёнком.

– Мы посмотрим документы, – говорит Елена Сергеевна. – Обсудить урегулирование можно. Сначала нужно понять основания и суммы. Обещание «перестать требовать всё» ничего не значит без конкретики.

Ксюша листает телефон. Не тороплю, хотя внутри всё сжимается. Она открывает чат с Павлом и протягивает экран.

Смотрю на дату. За несколько недель до родов. Я уже с большим животом, устраиваю детскую и спорю, куда поставить кресло для кормления.

В сообщении Павел пишет о моих переводах. Предлагает подготовить подтверждение, что деньги переданы сестре безвозмездно. Ксюша спрашивает, подпишу ли я. Он отвечает: «У меня есть её образец. Главное, чтобы у нас была единая история».

Читаю несколько раз. Измену я уже видела. Вот сейчас вижу другое: не минутную слабость, не внезапную любовь, не растерянность. Подготовку. В то время, когда я гладила распашонки, они обсуждали, что я потом смогу доказать.

– Ты знала, – говорю.

Ксюша смотрит на свои колени.

– Я не думала, что он так…

– Ты спросила, подпишу ли я. Он ответил. Ты прочитала.

– Я была беременная. Он говорил, что иначе ты нас оставишь без всего.

– Деньги были мои.

Она поднимает глаза. В них слёзы, злость, страх. Я узнаю каждое выражение и не могу найти в себе прежнее желание немедленно успокоить.

Юрист вмешивается спокойно. Спрашивает, готова ли Ксюша сохранить переписку в надлежащем виде, предоставить то, чем располагает, и действовать через своего представителя. Не обещает, что снимок экрана решит весь спор. Предупреждает, что содержание нужно будет проверять, а её собственная роль никуда не исчезает.

Сестра кивает не сразу.

– Если я покажу всё, он уйдёт.

Смотрю на неё долго.

– Он уже однажды ушёл от женщины с ребёнком. Ты это видела.

Она начинает плакать. Не громко. Слёзы текут по щекам, падают на воротник пальто.

Я протягиваю коробку салфеток. И остаюсь на своём стуле.

Раньше мы бы уже обнимались. Я бы говорила, что всё поправим, что у нас получилось тогда и получится сейчас. Она бы прятала лицо у меня на плече, а я снова становилась взрослой за двоих.

Сегодня могу дать салфетки. Больше не обещаю.

– Ты меня ненавидишь? – спрашивает она.

– Я тебе не доверяю.

Кажется, это ранит её сильнее. Ненависть оставляла бы нас связанными. Недоверие требует другого расстояния.

После встречи мы выходим вместе. Ксюша задерживается у ступеней.

– Мальчик, – говорит тихо.

Я не понимаю сразу.

– У меня мальчик будет.

Смотрю на её живот. Там ребёнок, который ничего об этом не знает.

– Пусть будет здоров, – отвечаю.

Сестра кивает. Ждёт ещё чего-то. Я не могу дать.

В автобусе сажусь у окна. Руки пахнут чужими бумажными салфетками. Хочется позвонить маме так сильно, будто с её смерти не прошло тринадцать лет. Сказать: я не знаю, как любить человека, который сделал это. И не знаю, можно ли перестать.

Вместо этого звоню Нине.

– Я еду.

– Миша только уснул. Ты сама как?

– Не знаю. Но я еду домой.

Дома сын просыпается, увидев меня, и тянет руки. Я поднимаю его, прижимаю к себе, чувствую тяжесть, тепло и знакомый запах.

Мне больше не нужно вырастить сестру заново.

У меня есть ребёнок, за которого я действительно отвечаю.

Глава 25. Белый лист

Глава 25. Белый лист

После встречи с Ксюшей я несколько дней смотрю на всё прошлое как на комнату, в которой включили другой свет.

Павел привозит продукты перед родами. Я радуюсь, что догадался сам. Теперь думаю: в тот вечер он уже обсуждал мои деньги с сестрой. Ксюша гладит мне спину, когда болит поясница. Я благодарна. В её телефоне уже лежит сообщение про единую историю.

Елена Сергеевна просит не принимать каждое доброе действие за отдельное доказательство злого умысла. Люди могут быть противоречивыми. От этого мне не легче, но хотя бы не приходится заново объявлять ложью каждый прожитый день.

Мы начинаем проверять происхождение документа. Ксюша передаёт через представителя то, что называет оригиналом. Появляются вопросы к способу нанесения подписи, времени подготовки, содержанию переписки. Я не понимаю всех технических деталей и записываю только то, что мне объясняют простыми словами. Выводы не готовы за ночь.

Тем временем Павел приезжает к сыну. По расписанию. Сын уже смеётся, если показывать ему смешное лицо. Муж пробует, у него получается, и я на секунду вижу человека, за которого выходила замуж.

Это самая трудная часть. Жестокость не ходит с табличкой на шее. Она умеет сидеть у тебя на коврике, смешить ребёнка и помнить, какой чай ты пьёшь.

– Ты устала, – говорит он, возвращая Мишу. – Давай я чай поставлю.

– Не надо.

– Я не яд предлагаю.

Слово режет слух. Думаю о белом листе с моей подписью.

– Зачем тебе был образец? – спрашиваю.

Он понимает сразу. Не переспрашивает.

– Ты опять про бумаги.

– Ты попросил прислать подпись перед родами. Я прислала. Зачем?

Павел гладит сына по спине, хотя тот уже у меня на руках.

– Ты сама всё присылала. Ты всегда занималась документами.

– Не отвечаешь.

Он убирает руку.

– Я не буду оправдываться в собственной семье.

Оглядываю квартиру. Съёмную, оплаченную мной. Его семья теперь приезжает сюда на полтора часа по субботам.

– Тогда не будем обсуждать это здесь. Пиши через представителя.

Ему явно не нравится, что я больше не гонюсь за ответом прямо сейчас. Раньше молчание было его преимуществом. Он мог уйти, а я весь вечер думала, как ещё спросить, чтобы услышал.

После его ухода звонит свекровь. Просит встретиться. На этот раз без пирога.

Мы сидим на скамейке во дворе. Миша спит в коляске. Людмила Викторовна мнёт перчатки.

– Ксюша сказала Паше, что показывала тебе переписку.

– Да.

– Ира, он не хотел тебя оставить без помощи. Он думал, ты согласишься на разумные условия.

Смотрю на неё.

– Поэтому понадобилась моя подпись на документе, которого я не видела?

Она отводит глаза.

– Я не знаю, как там сделано.

– Но вы знали, что я не собиралась дарить деньги сестре?

Свекровь долго молчит. Во дворе хлопает дверь подъезда, выскакивает мальчик с футбольным мячом. Людмила Викторовна провожает его взглядом.

– Ты ведь не сделаешь из Паши преступника? У него двое детей.

Пока второй ещё не родился, но в её голосе они уже оба стоят между мной и вопросом.

– Я хочу вернуть свои вложения. И разобраться с документом, который против меня используют. Как это будет оценено, зависит не от моего желания красиво назвать ситуацию.

– Он мой единственный сын.

– А я чья-то дочь? Или уже нет, потому что родителей некому позвать на эту скамейку?

Слова выходят неожиданно. Я не планировала ударить. Просто впервые называю то, что происходит: за ним стоит мать, за сестрой теперь он, а я должна быть разумной именно потому, что за мной некому прийти из прошлого.

Людмила Викторовна бледнеет.

– Не говори так.

– Тогда не просите меня снова платить за его спокойствие.

Она смотрит на коляску.

– Я действительно люблю внука.

– Я вижу. Но любовь к нему не требует, чтобы я осталась без денег и молчала.

Разговор заканчивается без примирения. Она уходит медленно, и мне её жаль. Жалость не превращается в согласие.

Вечером Елена Сергеевна присылает перечень следующей работы. Некоторые пункты я могу подготовить сама: хронология, сопоставление переводов, имена людей, которые знают конкретные обстоятельства. Другие требуют специалистов и времени.

Сажусь за стол. На коленях не помещается сын, поэтому он играет рядом в манеже, который отдала знакомая Нины. Я проверила крепления, вымыла, постелила чистое. Раньше мне хотелось всё новое. Теперь мне важно, чтобы было безопасно и удобно.

Открываю пустой документ. Заголовок: «Когда я что подписывала».

Первой ставлю дату продажи квартиры. Потом доверенность. Затем тот вечер, когда послала образец подписи. Рядом прикрепляю сообщения. Не пытаюсь придумать, что думал Павел. Только то, что могу вспомнить и подтвердить.

Час проходит, потом второй. Артём пишет, спрашивает, можно ли позвонить. Я отвечаю: через двадцать минут. Доделываю последний пункт, закрываю ноутбук.

По телефону он рассказывает, как Ася обиделась на него за забытый альбом. Он привёз альбом позже, но дочь всё равно была сердита. Не стал доказывать, что проблема решена и ей пора перестать.

– Я сегодня тоже хотела, чтобы человек просто признал сделанное, – говорю.

– Признал?

– Нет.

Артём молчит. Потом спрашивает, хочу ли я в субботу пойти с детьми на выставку. Не утешает за другого мужчину своим предложением. Просто предлагает часть будущего, которая не связана с папкой.

– Хочу, – отвечаю.

И удивляюсь, как спокойно это слово помещается рядом со всем остальным.