Текст книги "Развод. Ты подарил ей мой дом (СИ)"

Автор книги: Лиза Багаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Развод. Ты подарил ей мой дом

Глава 1. Выписка

Глава 1. Выписка

– Я люблю твою сестру. Ты с ребёнком здесь жить не будешь.

Муж стоит в дверях нашего дома. Я смотрю на него, потом на спящего сына в конверте.

– Ты поэтому не приехал за нами в роддом?

Он отводит глаза.

Из кухни выходит моя младшая сестра. Босая. В его рубашке. Подходит к мужу, обнимает со спины и прижимается губами к его плечу.

Он накрывает её руки своими.

Я крепче прижимаю сына. Шов после кесарева тянет так, что приходится опереться о дверной косяк.

– Давно?

– Не начинай, – морщится муж. – Мы не планировали. Так получилось.

Сестра молчит. Та самая девочка, ради которой после смерти родителей я бросила институт и пошла работать. Я проверяла её уроки, сидела у кровати, когда она болела, копила на выпускное платье. Потом оплачивала учёбу.

Полгода назад сама привезла её сюда.

– Мне больше некуда идти, – плакала она тогда.

Теперь некуда идти мне.

– Собирайте вещи, – говорю я. – Оба.

Муж наконец смотрит мне в глаза.

– Ты не поняла? Уйдёшь ты.

– Этот дом построен на деньги от продажи моей квартиры.

Он молчит.

Сестра выходит из-за его спины.

– Дом оформлен на меня.

Я жду, что муж её поправит. Скажет хоть что-нибудь.

Вместо этого он берёт с комода мою сумку, которую я приготовила к выписке, и ставит за порог.

– Поживи пока у моей матери. Твоей сестре сейчас нельзя нервничать.

Она кладёт ладонь на живот.

– Я тоже беременна.

Миша шевелится в конверте. Из-под белого чепчика высовывается сморщенное ухо. На выписке акушерка поправляла его и смеялась: серьёзный мужчина, всё ему не так. Я тогда тоже смеялась. До сих пор на телефоне лежит фотография, где мы стоим у бумажного облака с надписью «Счастливого пути».

Мне нужно переложить сына на другую руку. Такое простое движение, а я не могу понять, как его сделать. Поднять локоть, поддержать шею. Сначала шею.

– Дай сюда, – Павел протягивает руки.

Отступаю.

Он удивлён. Ещё час назад я послала ему сообщение: «Нас уже одевают. Ты где?» Потом звонила. Потом стояла с пакетом у выхода, пока другие женщины по очереди исчезали в объятиях мужей.

– Я сама.

Ксюша поправляет воротник рубашки. На запястье у неё серебряные часы. Я купила их за окончание института. Помню, как она вертела рукой в такси, подставляя циферблат солнцу.

– Вы оба знали, что я сегодня приеду.

– Мы собирались поговорить, – говорит Павел. – Нормально. Ты могла бы сначала позвонить.

Я смотрю на телефон в его руке. Чёрный экран. Мой последний вызов был двенадцать минут назад.

– Поставь сумку в машину, – говорит он сестре. – Ир, не надо сцены на пороге. Соседи увидят.

За его плечом на лестнице стоит детская кроватка. Белая, с буковыми ножками. Мы выбирали её вечером, с ноутбуком на коленях. Паша говорил, что сыну всё равно, где спать, лишь бы мама была рядом. Я обиделась и потом долго объясняла, почему мне важно сделать красиво.

Он помнит, для кого эта кроватка. Или уже нет?

– Мне нужны документы. И вещи Миши.

– Мама всё приготовила.

Только теперь замечаю у стены два пакета. Один из супермаркета, другой прозрачный, из роддома. В прозрачном аккуратно сложены голубые распашонки. Свекровь умеет складывать вещи так, что ни один рукав не выступает.

Она знала.

От этой мысли наконец приходит боль – не там, где шов. Девять лет я поздравляла Людмилу Викторовну с днём рождения раньше её сына. Возила на обследования, покупала лекарства, отвозила банки с вареньем, потому что Паша вечно забывал. За неделю до родов она сказала мне: «Теперь главное – беречь нашу семью».

– Паспорт где?

– В твоей сумке. И обменная карта, и всё остальное. Я проверил.

Павел говорит терпеливо. Так он объяснял покупателю, почему шкаф не может быть готов раньше срока. Я знаю эту интонацию: если произносить достаточно спокойно, человек перестанет требовать невозможного.

Миша открывает рот и плачет. Сначала коротко, словно пробует голос, затем обиженно, во всю грудь.

Время кормления. В машине я надеялась, что успею доехать домой.

– Можно мне пройти? – спрашиваю я. – Покормить.

Павел замолкает. Ксюша смотрит на него, затем на меня.

– Ира, ты специально? Сейчас начнёшь устраиваться, и что дальше?

Я слышу каждое слово. Не могу потом сказать себе, будто неправильно поняла.

– Ты предлагаешь мне кормить шестидневного ребёнка на улице?

Паша отодвигается. Сестра убирает руку с его спины.

Прохожу в гостиную, сажусь на край дивана. Того самого, обивку к которому выбирала на складе, где пахло поролоном и кофе из автомата. Расстёгиваю блузку. Руки постепенно начинают слушаться.

Миша хватает грудь и сердито сопит. Я смотрю на его затылок. На маленький вихор. Сейчас мне нельзя развалиться. Он не понимает, что произошло. У него есть только голод и мои руки.

Павел стоит в дверях гостиной.

– Мы не бросаем тебя без помощи.

– Уйди.

– Ира.

– Я кормлю. Закрой дверь.

Он ещё несколько секунд смотрит на меня, словно я нарушила наше соглашение. Потом выходит.

На столике лежит квитанция за электричество. Рядом игрушечный жираф, которого я поставила здесь перед родами. На окне – моя рассада базилика. Ничего не сдвинулось. Я отсутствовала шесть дней, а дом успел стать чужим.

Телефон лежит у меня на коленях. Открываю контакты и нажимаю на Нину.

– Ну? – отвечает она сразу. – Вы уже дома? Я вам суп сварила. Только не говори, что твоя свекровь опять решила…

– Нин. Можно я к тебе приеду?

Она не спрашивает почему.

– Адрес тебе прислать для такси или помнишь?

Глотаю воздух. Первый раз с тех пор, как открылась дверь, кто-то задаёт вопрос, на который я знаю ответ.

– Помню.

– Приезжай. Я сейчас кровать застелю.

Пока Миша ест, я делаю две вещи. Отправляю Нине геолокацию. Потом фотографирую детскую кроватку и пакеты у стены. Не знаю зачем. Просто мне нужно, чтобы осталось хоть что-то, кроме их спокойных голосов.

Когда выхожу из гостиной, Павел уже в куртке.

– Я отвезу.

– Такси едет.

– Куда?

– Туда, где нам можно остаться.

Ксюша стоит возле кухни. Из моих домашних тапочек выглядывают её голые пятки. Она вдруг кажется очень юной – не взрослой женщиной, которая сейчас держится за чужого мужа, а той девочкой, которую я заставляла надевать носки на холодный пол.

– Ира, я же не виновата, что он…

– Не надо, – говорю я.

У меня нет сил слушать, в чём она не виновата.

На улице водитель открывает багажник. Я объясняю, что ребёнок маленький, что нужна плавная езда, что сумка лёгкая, но мне сейчас нельзя её поднимать. Слова выходят связными. Почти обычными.

Павел ставит пакеты в машину и придерживает дверцу.

– Завтра поговорим. Остынешь.

Смотрю на его руку. На обручальное кольцо, которое он не снял.

– Мой сын сегодня впервые приехал домой, – говорю я. – Запомни, как ты его встретил.

Закрываю дверь сама.

За стеклом остаются светлая дорожка, наши молодые яблони и Ксюша на крыльце. Она придерживает рубашку на груди, чтобы не распахнулась от ветра.

В сумке коротко звякают ключи. Я всё ещё везу с собой ключ от этого дома.

Глава 2. Чужая подушка

Глава 2. Чужая подушка

Нина встречает нас в подъезде, в носках и куртке, накинутой поверх фартука. Увидев меня, не обнимает – сначала подхватывает сумки.

– Лифт работает. Соня с папой на даче, вернётся в воскресенье. Её комната ваша.

– Я ненадолго.

– Это потом.

Поднимаемся молча. В зеркале лифта я вижу женщину с букетом засохших тюльпанов, который забрала из роддома, потому что жалко было оставлять. Розовые лепестки осыпаются на белый конверт. Цветы прислала Нина. На карточке написано: «Справилась, моя хорошая».

В квартире пахнет куриным бульоном и мокрым бельём. Подруга снимает с сушилки маленькое полотенце, кладёт на плечо.

– Давай ребёнка. Ты разуйся.

Мои пальцы не попадают в застёжку ботинка. Нина присаживается на корточки, расстёгивает, потом сразу встаёт, будто ничего особенного не сделала.

– Врач что сказал? Когда показаться?

Отвечаю. Перечисляю рекомендации, лекарства, которые лежат в боковом кармане. Говорить про шов проще, чем про мужа.

В Сониной комнате розовый плед, письменный стол и на стене рисунок: четыре человека под огромным жёлтым солнцем. Один человек зелёный. Я не знаю, кто это. Кладу Мишу посреди кровати, подоткнув края пелёнки, и сажусь рядом.

– Он с Ксюшей, – говорю я.

Нина ставит пакет на пол.

– Паша?

Киваю.

Её лицо меняется не сразу. Сначала она словно пытается составить из двух знакомых людей одно невозможное событие. Потом присаживается на стул.

– Ты сама увидела?

– Она в его рубашке. Он сказал, что любит её. А дом…

Не могу закончить. Нина ждёт.

– Дом на ней.

Подруга встаёт и уходит на кухню. Слышу, как открывает воду. Пьёт прямо из стакана, который, наверное, попался первым. Возвращается.

– Я сейчас скажу много плохого. Ты не обращай внимания.

– Не надо. Я это уже слышу внутри.

Мы молчим. На холодильнике за стеной тикают часы, которые у Нины вечно отстают на семь минут. Раньше я над этим смеялась: проще заменить батарейку, чем каждый раз вычитать. Она отвечала, что привыкла.

Как быстро человек привыкает к неудобному, если каждый день объясняет себе, почему это терпимо.

– Тебе нужно поесть, – говорит Нина.

– Меня вырвет.

– Тогда чай. Не хочешь чай – вода. Что-нибудь одно выбери.

Я выбираю воду.

Подруга не спрашивает, почему я не заметила. Не говорит, что давно подозревала. Не требует немедленно развестись, подать в суд, ехать обратно и выдрать сестре волосы. За это я благодарна ей так сильно, что наконец начинаю плакать.

Тихо, почти беззвучно. Нина приносит бумажные полотенца, потому что салфетки кончились. Я прижимаю к лицу жёсткий белый квадрат и думаю, что у себя дома могла бы достать мягкие из ящика под раковиной. Купила сразу шесть упаковок перед родами. Позаботилась.

– Я его ждала сегодня, – говорю сквозь полотенце. – Представляешь? Сидела и думала, что у него пробка. Ещё злилась, что не зарядил телефон.

– Ир.

– Я же хотела, чтобы он первый сына взял. Не чужой водитель. Не я сама с пакетами.

Нина опускается рядом, обнимает меня за плечи. Я плачу ещё какое-то время, потом Миша просыпается и начинает искать ротиком. Слёзы прекращаются посреди вдоха. Нужно снова кормить.

Вечером подруга показывает, где лежат чистые наволочки, как включить ночник и в каком положении кран не капает. Я записываю на телефон время кормления, не понимая, зачем мне такая точность. Хочется, чтобы хотя бы в чём-то был порядок.

Паша звонит в девять.

Смотрю на имя и вижу фотографию, которую сама поставила: он держит большой поднос с блинами. Масленица два года назад. Мы ещё жили в квартире, на кухне было тесно, и я вечно натыкалась на его локти.

Нажимаю ответ.

– Ты где?

– В безопасности.

– Я не собираюсь тебя преследовать. Просто скажи адрес. Мама волнуется.

– Она знала?

Он выдыхает.

– Это между нами.

– Твоя мать собирала вещи моего сына. Она знала?

– Не надо сейчас искать виноватых. Я виноват. Я говорю прямо.

Он произносит это так, будто признание позволяет закончить тему.

– Завтра мама приедет. Привезёт деньги и всё обсудит. Домой ей тяжело ездить через весь город. Лучше перебирайся к ней.

– Я к ней не перееду.

– Ира, тебе помощь нужна. Не упрямься.

Слово «упрямься» знакомое. Я упрямилась, когда отказывалась подписывать смету, где забыли доставку. Упрямилась, когда настаивала, чтобы столяры получили деньги вовремя. Упрямилась, когда врач советовала больше отдыхать, а я ехала закрывать заказ, потому что Паша сорвал встречу.

– Мне нужна моя банковская карта. Ты её взял перед родами, когда ездил оплачивать материалы.

– Она дома. Я привезу.

– Сегодня заблокирую. Закажу другую.

Он замолкает.

– Как хочешь. Только не начинай войну. Ради ребёнка.

После звонка я нахожу приложение банка. Палец дрожит над кнопкой, которая раньше казалась чем-то чрезвычайным. Заблокировать карту. Подтвердить.

Потом меняю пароль от почты.

Нина сидит напротив с кружкой. Не комментирует.

– У меня осталось восемь тысяч, – говорю я.

– На сегодня хватит.

– А завтра?

– Завтра будем считать. Ты же лучше всех умеешь.

Ночью Миша почти не спит. Я меняю подгузник на расстеленном полотенце, путаюсь в кнопках комбинезона и прикладываю его к груди. Боль, усталость и страх смешиваются так, что мысли становятся короткими: сейчас поесть ему, потом воды мне, потом десять минут полежать.

В четвёртом часу он наконец засыпает. Смотрю на розовый плед и чужую подушку. На телефоне непрочитанное сообщение от сестры.

«Не надо делать вид, что я разрушила идеальную семью. Ты сама знаешь, как вы жили».

Печатаю: «Ты жила с нами». Стираю.

Печатаю: «Я тебя вырастила». Стираю и это.

Сестра знает. Именно поэтому слова ничего не изменят.

Сохраняю сообщение в отдельную папку. Называю её «Дом». Затем кладу телефон экраном вниз.

На соседней подушке лежит Мишина шапочка. На ней крошечный узелок. Утром я считала себя женой, которая везёт домой сына. Теперь не знаю, как называется моя жизнь.

Но ребёнок спит. Дверь не заперта снаружи. На кухне есть вода.

До утра я доживу.

Глава 3. Условия помощи

Глава 3. Условия помощи

Людмила Викторовна приезжает на следующий день без предупреждения. Точнее, предупреждение присылает, когда уже стоит у подъезда.

«Спустись. Я тебе привезла необходимое».

Я смотрю на экран. Миша только уснул после осмотра: Нина помогла вызвать врача, потому что я не смогла разобраться, как поменять адрес для наблюдения. Обычные вопросы про сон и кормление почему-то чуть не довели меня до слёз. Пришлось сказать, что мы временно живём здесь.

Временно. Удобное слово. Не нужно объяснять, что постоянного места больше нет.

Звоню свекрови.

– Я не могу спуститься. Ребёнок спит.

– Я не потащу пакеты на пятый этаж.

– Есть лифт.

– Ирина, не начинай.

Снова это. Нельзя начинать, когда они уже всё закончили за меня.

Нина забирает у неё пакеты и проводит в кухню. Свекровь осматривает тесный коридор, обувь у двери, детский самокат.

– Тут вы собрались жить? Младенцу нужен воздух.

– Окно открывается, – отвечает Нина. – Чай будете?

– Спасибо, нет. Мне ненадолго.

Я закрываю дверь в Сонину комнату и сажусь за стол. На свекрови светлое пальто, которое мы вместе выбирали весной. Она всё жаловалась, что в хорошем магазине дорого. Я добавила недостающую сумму и попросила не говорить Паше, иначе он начнёт считать мои подарки своей матери.

Она ставит на стол конверт.

– Здесь двадцать тысяч. На первое время. И Павликовы старые пелёнки, я всё сохранила. Хороший хлопок.

– Спасибо за пелёнки. Деньги на ребёнка переведите мне на счёт.

– Какая разница?

– Чтобы было понятно, от кого и на что.

Людмила Викторовна смотрит внимательнее. Будто впервые замечает, что напротив сидит не та женщина, которой можно поручить забрать вещи из химчистки.

– Тебя уже настроили?

Нина ставит чайник на плиту и выходит. Её отсутствие – не уступка. Она оставляет нас в квартире, где могу позвать её в любой момент.

– Когда вы узнали? – спрашиваю я.

– Ира, эти вопросы ничего не меняют.

– Для меня меняют.

– Мужчины иногда ошибаются. У Паши сложный период. Бизнес, ответственность. Ты беременная была нервная, всё контролировала. Ксюша его слушала.

Смотрю на скатерть. В углу маленькое пятно от зелёнки. Соне когда-то мазали разбитую коленку. Настоящие следы настоящей жизни. Держусь взглядом за них, чтобы не начать кричать.

– Мой муж спал с моей сестрой. При чём здесь мои нервы?

– Не обязательно так выражаться.

– Как вам удобнее?

Она поправляет перчатки, сложенные на коленях.

– Я не собираюсь оправдывать. Но тебе сейчас надо думать о ребёнке. В моей квартире две комнаты. Я помогу. Паша будет приезжать. Мальчик должен видеть отца.

– А я?

– Что ты?

– Я в вашей схеме кто?

Свекровь смотрит устало. Мы отнимаем у неё слишком много времени.

– Ты мать его сына. Этого никто не отрицает.

Мать. Жена уже не считается. Хозяйка дома – тоже. Можно переименовать человека, и всё лишнее отпадёт само.

– Я не перееду.

– Ты будешь зависеть от подруги? У неё своя семья.

Это правда, и от правды больнее, чем от обвинений. Нина не обязана менять свою жизнь ради моего краха.

– Я найду жильё.

– На что? В декрете, без работы? Ирина, спустись на землю.

Она достаёт из сумки несколько листов.

– Паша просил передать. Здесь ничего страшного. Чтобы всё мирно. Он ежемесячно помогает, ты не устраиваешь скандалов с домом. Развод оформите спокойно.

Не беру бумаги. Она сама подвигает их ближе.

Вижу печатные строки, фамилии, сумму. Ниже – слова об отсутствии имущественных претензий. И отдельно про место проживания ребёнка, как будто и это уже обсуждали без меня.

– Кто составлял?

– Их юрист. Нормальный человек. Не нужно платить чужим.

– Я покажу своему.

– Откуда у тебя свой юрист?

Вопрос звучит почти оскорблённо. Откуда у меня может быть человек, который смотрит на дело не глазами её сына?

– Найду.

Людмила Викторовна собирает листы.

– Тогда деньги тоже пока оставлю у себя. Это единая договорённость.

Я смотрю, как она убирает конверт. Прямо поверх фотографий внука, которые я напечатала ей перед родами – первое УЗИ, маленькие стопы, профиль.

– Подгузники можете забрать, – говорю я.

– Не устраивай спектакль.

– Вы связываете помощь новорождённому с моим отказом от денег, на которые построен дом. Я ничего не устраиваю. Я просто услышала условия.

Из комнаты доносится писк. Встаю. Ноги ещё слабые, приходится опереться ладонью о стол.

Свекровь на секунду протягивает руку, но сразу убирает.

– Я тебе добра желаю.

– Тогда скажите своему сыну, что Мише нужны деньги независимо от того, нравится ли ему моя подпись.

Она уходит, не попрощавшись с ребёнком.

Нина возвращается с чашкой.

– Я всё слышала.

– У тебя тонкие стены.

– И громкая свекровь. Извини, бывшая в перспективе.

Впервые за два дня я почти улыбаюсь.

Нина достаёт блокнот.

– У моей коллеги был раздел имущества. Она хвалила женщину-юриста. Я могу попросить контакт. Если хочешь.

– Хочу.

Она записывает номер, потом переворачивает страницу.

– И ещё. Ты можешь жить здесь месяц без обсуждений. Дальше сядем и решим. Не потому, что вы мне мешаете. Потому, что я не хочу обещать навсегда, а потом молча злиться. Договорились?

Я смотрю на неё. На простые слова, в которых нет ни ловушки, ни требования благодарности.

– Договорились.

– А теперь ты ешь, пока я ношу Мишу. Полчаса. Он мне тоже не чужой.

Отдаю ей сына. Он устраивается на сгибе её руки, кряхтит, будто недоволен сменой персонала.

На столе осталась забытая свекровью ручка. Дорогая, с золотистым колпачком. Я беру её и пишу в блокноте первую строку.

«Что у меня есть».

Паспорт. Свидетельство о браке. Банковское приложение. Договор продажи квартиры – в доме. Миша.

На следующей строке появляется ещё одно имя.

Моё.

Глава 4. Семь миллионов

Глава 4. Семь миллионов

– Сначала договоримся об одном, – говорит Елена Сергеевна. – Я не обещаю вам вернуть дом за неделю. И не могу сейчас сказать, что вообще сможем вернуть именно дом. Мне нужны документы.

На экране телефона женщина в тёмных очках. Не от солнца – обычных, с тонкой оправой. За её спиной книжный шкаф и детский рисунок в рамке. Она не спрашивает, чем я занималась, пока муж изменял. Спрашивает, откуда взялись деньги.

– Продала квартиру. Купила её ещё до брака. Семь миллионов двести тысяч. Почти всё ушло в стройку.

– Кому переводили?

– Паше. Часть напрямую поставщикам. У меня выписки есть.

– А участок?

Закрываю глаза. Именно на этом месте хочется сказать: не помню, не знала, меня обманули. Но это будет не вся правда.

– Он объяснял, что пока оформит на Ксюшу. У него были какие-то проблемы с поручительством. Сказал, что так безопаснее. Я возражала. Потом мы всё время работали, и…

– Вы подписывали документы, связанные с оформлением?

– Доверенность. Я тогда была на выставке. Надо было успеть подать какие-то заявления.

– Копия есть?

– В доме.

– Её тоже нужно получить. Что ещё подписывали, вспомните отдельно. Не угадывайте сейчас.

У меня горит лицо. Я проверяла каждую закупку фурнитуры. Могла найти ошибку в накладной на двадцать страниц. А со своим жильём согласилась на «потом разберёмся».

– Я должна была проверить.

Юрист делает паузу.

– Это пригодится вам в будущем. Сейчас нам нужно разобраться, что произошло. Самообвинение документы не заменит.

Нина сидит за дверью с Мишей. Я слышу её тихое бормотание. Мы договорились: час я разговариваю, потом она уходит на работу. У неё сегодня отчёт, который никто за неё не сдаст.

Пересказываю разговор со свекровью. Елена Сергеевна просит не подписывать присланные бумаги и прислать фотографии, если получится их получить. Развод, обеспечение ребёнка и дом мы будем обсуждать отдельно. Никаких обещаний, что одна удачная фраза заставит мужа всё вернуть.

– Мне нечем вам платить за большой процесс, – говорю я.

Она называет стоимость первого этапа. Я записываю. Это почти все мои восемь тысяч.

– Пока только анализ документов и план. Дальше решите, готовы ли продолжать. Мне важнее, чтобы вы понимали расходы заранее.

После звонка долго смотрю на листок. Восемь тысяч – это еда, подгузники, такси к врачу. Ещё неделю назад я согласовывала заказ на гардеробную за сумму, которую теперь страшно даже назвать. Деньги существовали где-то рядом со мной. Оказывается, это не одно и то же, что иметь их.

Нина заходит, передаёт мне сонного сына.

– Ну?

– Нужна папка. И доверенность. Всё в доме.

– Я поеду с тобой завтра. После обеда.

– У тебя работа.

– Я возьму два часа. Не весь день. Хватит?

Киваю. У помощи может быть размер, срок и граница. От этого она не становится меньше.

Павлу пишу сама: «Завтра в пятнадцать приеду забрать личные документы, вещи и документы Миши. Со мной будет Нина».

Ответ приходит сразу.

«Зачем устраивать представление? Я всё привезу».

«Мне нужно самой проверить вещи».

«Ты не доверяешь мне даже в этом?»

Я смотрю на вопрос. Вчера он объявил, что любит мою сестру. Сегодня считает оскорбительным сомнение, правильно ли соберёт мои документы.

Не отвечаю. Просто сохраняю переписку.

Днём Миша засыпает у меня на груди, и я открываю банковские выписки. Даты, суммы, назначения. Вдруг история стройки становится похожа на историю моей жизни. Вот перевод после продажи квартиры. Вот оплата окон – в тот день Ксюша защищала диплом и я бежала за цветами. Вот лестница – я два месяца спорила, что перила должны быть безопасными для ребёнка. Вот счёт за кухню.

В назначении одного крупного перевода Паша написал «семейные расходы». Тогда мне было приятно это слово. Семейные. Как будто у каждого рубля есть место среди нас.

Скачиваю документы. Не на общую рабочую почту. На новую личную, которую завела утром.

Когда Нина уходит, остаёмся с сыном вдвоём. Я пытаюсь разогреть суп, но он просыпается. Потом пытаюсь вымыть голову. Успеваю намочить волосы и слышу крик. Так проходит почти весь день: между начатым и недоделанным.

Под вечер приходит фотография от Павла. Он держит белую кроватку за край, рядом видна коробка.

«Разберу и привезу. Где разгрузить?»

На секунду хочется написать адрес и больше ничего не решать. Пусть привезёт кроватку. Пусть соберёт. Пусть хоть один раз поступит как отец, которым собирался быть.

Потом замечаю на заднем плане чашку сестры. Жёлтую, с белым зайцем. Она пила из неё какао в десять лет. Я отвезла чашку в новый дом вместе с нашей посудой, потому что Ксюше было жалко выбрасывать.

Её вещи остались на своих местах. Наши уже разбирают.

«Завтра заберу сама», – отвечаю я.

И впервые за день чувствую не только растерянность. Мне хочется добраться до папки раньше, чем они решат, какие страницы из моей жизни можно выбросить.