Текст книги "Развод. Ты подарил ей мой дом (СИ)"

Автор книги: Лиза Багаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 17. Открытая дверь

Глава 17. Открытая дверь

В библиотеке пахнет свежим деревом. Стеллажи стоят на месте, кресла обтянуты тёплой серой тканью, а старый стол под лампой выглядит так, будто всё это время ждал именно этой комнаты.

Вера Андреевна проходит между полками и трогает края пальцами.

– Ничего не цепляется. Прекрасно.

Мы приезжали сюда четыре раза сверх первого плана. Один раз из-за стены, которая оказалась кривее, чем выглядела. Другой – потому что поставщик прислал не тот оттенок. Я спорила, писала письма, сидела с сыном на руках возле ноутбука и думала, что больше никогда не возьмусь за большой заказ.

Теперь смотрю на готовую комнату и уже знаю, что возьмусь.

Ася помогает расставлять книги. Сначала по цветам, потом Вера Андреевна мягко объясняет, почему энциклопедии удобнее вместе. Девочка слушает с видом человека, которому предложили менее красивый, но разумный мир.

Нина приходит с Соней и Мишей к открытию. У меня два часа без сына, и я всё равно каждые десять минут проверяю, где он. Подруга показывает большой палец из-за стеклянной двери.

Артём стоит рядом, держа коробку с остатками крепежа.

– Вы сейчас выглядите так, будто ждёте проверяющего.

– Я и есть проверяющий.

– Тогда что скажете?

Оглядываю зал.

– Неплохо.

– Очень щедро.

Улыбаемся друг другу. Это новая лёгкость, и мне страшно спугнуть её лишним движением.

На открытии Вера Андреевна благодарит нас обоих. Не фирму Павла. Не «мастерскую и помощницу». Называет по имени и объясняет, кто за что отвечал. Люди поворачиваются ко мне, кто-то спрашивает контакт. Я достаю карточки, которые напечатала сама: имя, телефон, организация небольших мебельных проектов.

Ничего про чужую жену.

После ухода гостей остаёмся убирать. Соня и Ася делят оставшиеся пирожки, Нина кормит Мишу из заранее приготовленной бутылочки и говорит, чтобы я не стояла у неё над душой. Учусь отходить хотя бы на несколько шагов.

Когда выносим последнюю коробку, Артём спрашивает:

– Можно я приглашу вас выпить кофе? В другой день. Не по смете.

Я останавливаюсь.

Четыре месяца назад мне казалось, что больше никогда не захочу, чтобы мужчина смотрел на меня дольше необходимого. Последние недели ловлю себя на том, что жду его сообщения не только про стулья. Это пугает сильнее, чем отказ.

– Я не знаю, – говорю честно.

– Хорошо.

– У меня ребёнок. И всё… сложно.

– Я вижу, что у вас ребёнок. Не знаю всего остального. Можете сказать нет.

Он не делает вид, что ему всё равно. От этого ответить труднее и легче одновременно.

– Мне нужно время.

– Тогда не буду спрашивать завтра.

Киваю. Мы продолжаем нести коробку.

Дома я долго рассматриваю себя в зеркале. Не ищу недостатки – пытаюсь понять, кто эта женщина. На животе следы беременности. На плече пятно от Мишиного молока. Под глазами усталость. Я не стала за четыре месяца той, которую показывают на фотографиях «после развода». Не отрастила новую жизнь ровно и красиво.

Но мне понравилось, как Артём спросил.

Мне можно, оказывается, понравиться не после того, как всё исправлю.

Наутро звонит Павел. Сегодня его день встречи с сыном. Переносит на два часа, потому что у Ксюши приём.

– Я не смогу в это время, – отвечаю. – У меня встреча по работе.

– Тогда возьми его с собой.

– Мы договаривались заранее.

– Ира, у человека беременность.

Сажусь на край кровати. Сколько раз мне хотелось услышать эту фразу про себя. Когда я ехала на склад с отёкшими ногами. Когда просила не задерживаться. Когда стояла возле роддома.

– У меня тоже была беременность, – говорю.

Он молчит.

– Не будем сейчас всё вспоминать.

– Хорошо. Тогда обсуждаем расписание. Могу предложить завтра в одиннадцать или в воскресенье после обеда.

Мы выбираем воскресенье. Я записываю. После звонка впервые не плачу.

Вечером отправляю Артёму сообщение.

«На следующей неделе можно кофе. Но я пока не обещаю больше кофе».

Он отвечает не сразу. Успеваю пожалеть, испугаться и придумать, что всё неправильно поняла.

«Кофе достаточно. Среда, после вашей встречи? Место выбираете вы».

Выбираю маленькую кофейню возле дома. Оттуда можно быстро вернуться к Мише. Не прячу это обстоятельство и не называю его неудобством.

В среду надеваю серьги. Не мамины – их ещё не вернули. Простые, серебряные, которые давно лежат в коробочке. Нина приходит посидеть с сыном и рассматривает меня с порога.

– Что? – спрашиваю.

– Ничего. Хорошо.

– Нин.

– Я обещала не начинать. Просто хорошо.

В кофейне Артём уже сидит у окна. Встаёт, когда подхожу. На столе нет заказанного за меня напитка.

– Что будете?

– Чай.

Он слегка улыбается.

– А я всё про кофе.

Мы говорим о книгах Аси, о старых домах, о том, как сложно вовремя обедать. Потом я сама спрашиваю про его брак. Он отвечает без обвинений в адрес бывшей жены. Не называет её сумасшедшей и не объясняет, что женщина не оценила хорошего человека.

– Я часто отсутствовал, даже когда был дома, – говорит. – Думал, если работаю, остальное подождёт. Не подождало.

Смотрю на его руки, обхватившие чашку. Мне нравится, что он не делает из прошлого красивую историю о собственной невиновности.

Когда пора уходить, он не пытается продлить встречу.

– Я провожу до угла?

– Да.

У дома останавливаемся. Мне хочется ещё немного постоять, но телефон вибрирует: Нина пишет, что Миша проснулся.

– Мне пора.

– Я знаю.

Артём не целует. Только касается моей ладони – коротко, прежде чем я успеваю испугаться. Я не убираю руку.

Поднимаюсь по лестнице и понимаю, что впервые за несколько месяцев возвращаюсь домой не только потому, что больше некуда.

Там мой сын. И маленькая жизнь, в которой сегодня произошло что-то хорошее.

Глава 18. Объявление

Глава 18. Объявление

Наш дом продаётся за четырнадцать миллионов восемьсот тысяч.

Я узнаю об этом от Тамары, которая иногда сидит с Мишей. Она приходит на два часа, ставит у порога сумку и протягивает телефон.

– Это не ваш бывший адрес? Я дочери варианты смотрю. Узнала кухню по фотографии, ты показывала.

На экране белые стены, терраса, яблони. В описании – «уютный семейный дом, строили для себя». Читаю несколько раз, спотыкаясь об это «для себя».

На одной фотографии виден угол детской. Кроватку забрали, а наклейка с облаками осталась. Я клеила её за неделю до родов, стоя на маленькой стремянке. Паша ворчал, что упаду. Тогда мне казалось, он переживает.

– Когда выложили?

– Позавчера.

Ссылка уже уходит юристу. Я делаю снимки экрана с датами, сохраняю текст объявления. Не пишу продавцу с чужого номера, не назначаю просмотр. Руки чешутся сделать хоть что-то, но Елена Сергеевна просила не вступать в новые истории, которые потом придётся объяснять.

Она перезванивает быстро.

– Хорошо, что прислали. Проверю, что можно сделать сейчас. Сегодня отправим необходимые документы. Объявление само по себе ещё не означает состоявшуюся продажу.

– Но они могут успеть.

– Могут пытаться. Поэтому действуем. Только не звоните им с угрозами.

Мне нужно не утешение. Мне нужен человек, который слышит срочность и не притворяется, что контролирует всё.

Тамара ждёт возле кроватки.

– Я останусь до четырёх. Если нужно дольше, позвони Нине, я потом в поликлинику.

– Спасибо. Мне пока хватит.

Сажусь за стол и открываю список того, что может понадобиться. Проверяю отправленные файлы, нахожу старые фотографии стройки. На них Паша в рабочих перчатках, Ксюша держит поднос с чашками. Я почти всегда за кадром. Потому что фотографировала.

В одном снимке отражаюсь в стекле ещё не установленного окна. Большая куртка, волосы под шапкой, телефон возле лица. Вот она я. На стройке своего будущего, оформленного на другого человека.

Павел звонит ближе к вечеру.

– Ты что опять отправляешь? Мне юрист позвонил.

– Я увидела объявление.

– И что? Ксюша имеет право распоряжаться собственностью.

– Почему тогда звонишь ты?

Он молчит.

– Ирина, нам нужны деньги. Ребёнок скоро родится. Мы хотим переехать ближе к центру.

Смотрю на свои двадцать восемь квадратов. На сложенную сушилку, которая не помещается за шкаф.

– Когда родился Миша, тебе было достаточно отправить нас к матери.

– Опять сравниваешь детей?

– Я сравниваю твои решения.

Паша начинает говорить о том, что дом дорог в содержании, что мне никогда не нравилось убирать второй этаж, что я сама жаловалась на дорогу. Он вынимает из памяти мои обычные жалобы и строит из них согласие на всё, что сделал.

– Я не буду обсуждать с тобой продажу, пока не прояснён спор о моих деньгах, – говорю.

– А если не продадим, ты что получишь? Стены? Там всё равно Ксюша живёт.

– Я получу возможность не принимать твоё условие как единственный выход.

После звонка долго сижу, не двигаясь. Миша лежит на полу на коврике, пытается перевернуться. Он уже почти справляется, но рука застревает. Хочется помочь. Врач говорила давать пробовать самому, не делать за него каждое движение. Я ложусь рядом и жду.

Сын сердится, пыхтит, потом внезапно оказывается на животе. Удивлённо поднимает голову. Смотрит на меня так, будто мир только что поменял устройство.

– Да, – шепчу. – Вот так. Сам.

Снимаю короткое видео. Первое движение хочу послать Павлу. После сегодняшнего разговора не хочется. И всё-таки отправляю: это Мишина жизнь, не мой способ наказать.

Паша ставит сердечко. Через минуту спрашивает, не могла бы я пока отозвать письма, чтобы не пугать покупателей.

Не отвечаю.

Вечером Артём приносит образцы ткани для нового заказа. Мы заранее договорились, что он оставит у двери, но я прошу зайти. Мне нужно хотя бы десять минут говорить с человеком, который не пытается отнять у меня право на собственные деньги.

Он разглядывает Мишу на коврике, потом садится на стул.

– Показывайте.

Раскладываю ткани. Обсуждаем оттенки, сроки, поставку. Мне становится легче от обычных вопросов.

Потом всё-таки говорю про объявление.

Артём слушает молча. Не предлагает купить дом и не обещает разобраться с Павлом. Только спрашивает:

– Вам сейчас нужно, чтобы я что-то сделал, или просто послушал?

– Послушал.

Он остаётся. Я рассказываю про наклейку с облаками и про то, что на фотографиях дома меня почти нет. Стыдно, что плачу не из-за миллионов, а из-за бумажных облаков на стене.

– Я их сама вырезала, – говорю. – Там было одно кривое. Паша смеялся, что похоже на картошку. Я оставила.

Артём не говорит, что можно купить новые.

Когда он уходит, я понимаю, насколько это важно: человек выслушал мою потерю и не попытался быстро заменить её чем-то удобным.

Ночью приходит сообщение от Елены Сергеевны. Первые действия предприняты, дальше ждём ответа. Никаких гарантий. Но мы не сидим неподвижно.

Открываю объявление ещё раз. Рядом с домом появилась пометка «торг».

Чужое слово возле моей жизни.

Закрываю страницу. Завтра у меня собственная встреча с заказчиком. Я пойду на неё, даже если дом всё ещё будет висеть в продаже.

Глава 19. Не та бабушка

Глава 19. Не та бабушка

Людмила Викторовна приходит к нам с пирогом. Я не сразу узнаю её голос в домофоне: слишком мягкий.

– Ириша, я мимо. Можно внука увидеть?

Смотрю на часы. До прогулки полчаса. Миша уже поел, сонный и довольный. Я устала от постоянных решений, но не хочу превращать дверь в границу, через которую никто не может пройти из-за моей боли.

– Можно. Только ненадолго.

Она долго вытирает ноги, осматривает тесную прихожую. На этот раз не комментирует. Ставит пирог на стол, моет руки без напоминания.

– Вырос как. Дай мне.

Передаю сына. Свекровь держит его уверенно, напевает что-то тихое. Я вдруг вспоминаю, как после свадьбы она сказала: «Родишь – я тебе помогу». Тогда это казалось одним из самых надёжных обещаний моей новой семьи.

Ставлю чайник. Нам обеим нужно чем-то занять руки.

– Паша переживает, – начинает она.

Вздыхаю.

– Сегодня можем обойтись без него?

– Я про внука. Он боится, что ты нас совсем отдалишь.

– Вы сейчас здесь. Миша у вас на руках.

Она смотрит на ребёнка, потом на меня.

– Ты не думала, что ему будет лучше там, где больше места? Ненадолго. Пока ты устраиваешься. У меня комната свободна, Ксюша тоже готова помогать.

Я медленно ставлю кружку.

– Вы предлагаете забрать у меня сына?

– Что за слова? Помочь. Ты сама говорила, что работаешь. Маленький ребёнок мешает, ты не высыпаешься.

– Он не мешает. Мне сложно совмещать.

– Вот я и говорю. Неделю у нас, неделю у тебя. Или сначала несколько дней.

Сын пытается ухватить её цепочку. Она нежно отводит руку. Нежность настоящая. Это не делает предложение менее страшным.

– Нет.

– Ты даже не подумала.

– Я подумала. Нет.

Она выпрямляется.

– Твоя гордость важнее его удобства?

Подхожу и беру Мишу. На секунду Людмила Викторовна не отпускает, потом разжимает руки. Мы обе замечаем эту секунду.

– Мы не будем решать вопросы проживания ребёнка за чашкой чая, – говорю. – Есть его отец. Есть договорённости. И есть я. Миша не свободная комната, которую можно перераспределить.

– Ты всё превращаешь в борьбу.

– Я не предлагала тебе подписывать отказ от дома в обмен на пелёнки.

Она бледнеет.

– Я хотела, чтобы вы договорились мирно.

– Мирно – это когда обе стороны могут отказаться.

Некоторое время слышно только, как Миша сопит у меня на плече. Свекровь убирает чашку от края стола – по привычке, чтобы не задел ребёнок. Я вижу в этом движении женщину, с которой могла бы быть близка. И не понимаю, как рядом с заботой у неё помещается готовность не замечать поступок сына.

– Он мой ребёнок, – говорит она наконец. – Я не могу стать против него.

– Я не прошу перестать его любить. Я прошу не помогать ему причинять мне вред.

Она смотрит на меня, будто это одно и то же.

После её ухода пирог остаётся нетронутым. Я не выбрасываю его. Режу кусок, ем стоя у окна. Вкус хороший. От этого почему-то обиднее.

Вечером рассказываю юристу о разговоре. Елена Сергеевна просит фиксировать конкретные предложения и угрозы, но не превращать каждую семейную фразу в доказательство заговора. Отдельно напоминает: важно, как на самом деле устроена Мишина жизнь. Уход, наблюдение, расходы, договорённости с отцом. Я веду это для себя и ребёнка, а не спектакль для чужой оценки.

Проверяю папку с записями. В ней уже слишком много страха. Создаю вторую – с фотографиями сына. Не судебными, не для отчёта. Как спит, как тянется к зайцу, как перевернулся.

Мне нужно помнить, что материнство состоит не только из защиты от взрослых.

Через два дня Павел присылает фото детской в доме. В той самой комнате вместо облаков новые обои. На полу ковёр, у стены пеленальный стол.

«Здесь Мише тоже будет место», – пишет он.

Смотрю долго. Если дом продаётся, зачем они делают детскую? Если хотят мира, зачем посылают мне фотографию комнаты, которую отобрали у моего сына?

Не пытаюсь разобраться одна. Пересылаю юристу вместе с вопросами. Потом отвечаю: «Для ближайшей встречи предлагаю парк в воскресенье. Подтверди время».

Ночью Миша плохо спит. Я укачиваю его, потом сажусь на пол возле кроватки и сама засыпаю на десять минут, опершись о стену. Просыпаюсь от боли в шее.

Утром отменяю один звонок по работе. Не могу связно говорить. В голове пусто.

Артём отвечает: «Перенесём. Когда сможете?»

Мне хочется написать «через час», хотя знаю, что через час не стану человеком. Пишу: «Завтра после двенадцати».

«Хорошо».

Я ложусь, пока сын спит. Не мою посуду, не открываю таблицу, не доказываю, что сильная. Просто сплю сорок минут.

Проснувшись, впервые понимаю: сила иногда выглядит так. Не как ещё одна выдержанная ночь. Как отказ тратить последние силы на то, что может подождать.

Под вечер звонит Зоя Петровна. Спрашивает, удобно ли будет мастеру проверить кран на кухне в пятницу. Я начинаю объяснять график ребёнка, потом останавливаюсь.

– После двух удобно. Раньше нет.

– Значит, после двух, – отвечает она.

Мир иногда соглашается. Даже если не объяснить ему всю свою жизнь.

Глава 20. Не решай за меня

Глава 20. Не решай за меня

Артём ошибается в четверг. Не по работе. Со мной.

Мы договариваемся встретиться в мастерской после обеда. Я должна показать окончательный расчёт для кафе, а потом мы собирались пройтись. Нина забирает Мишу на два часа, заранее. У меня даже есть чистая блузка, которую не успели испачкать.

Прихожу чуть раньше и слышу голоса за перегородкой.

– Я просто предупредил, – говорит Павел. – У неё сейчас тяжёлый период. Она цепляется за любого, кто подставит плечо. Вы взрослый мужчина, должны понимать.

Останавливаюсь у двери. Тело узнаёт его раньше, чем мысль. Плечи поднимаются, рот становится сухим.

– Не обсуждайте со мной её состояние, – отвечает Артём.

– Вы ещё мало её знаете.

– Достаточно, чтобы не получать характеристику от вас.

Вхожу. Павел поворачивается, и на его лице нет смущения. Только досада, что я пришла не вовремя.

– Ты что здесь делаешь? – спрашивает.

Смотрю на стол, за которым работаю уже несколько месяцев.

– Работу.

– Мы разговаривали.

– О моей работе или обо мне?

Артём подходит ближе, но не встаёт между нами.

– Павел уже уходит.

Муж улыбается.

– Конечно. Не буду мешать.

Он выходит мимо меня. Останавливается на секунду.

– Красиво устроилась.

Запах его одеколона остаётся в воздухе. Когда дверь закрывается, мне хочется открыть окно настежь.

Артём смотрит внимательно.

– Простите. Я не знал, что он приедет.

– Как он вас нашёл?

– Через сайт мастерской. Записался на разговор о заказе.

Сажусь. Руки наконец перестают быть холодными.

– О чём вы успели поговорить?

Артём рассказывает. Павел спрашивал о деньгах, намекал, что я использую старые контакты, потом перешёл на личное. Артём попросил уйти. В этом нет ничего, что можно было бы ему предъявить.

А потом он добавляет:

– Я позвонил знакомому. У него помещение под небольшой офис, сдаётся недорого. Можно будет вам туда переехать с рабочими вещами, отдельно от квартиры. И ещё он знает человека, который помогает в имущественных спорах. Я подумал…

– Зачем?

Он замолкает.

– Чтобы вам было проще.

– Я просила?

– Нет. Но это только разговор.

Смотрю на него. На коробку с тканями, на Асин рисунок, на место, где впервые за долгое время почувствовала себя полезной. Мне страшно потерять всё это из-за собственного резкого голоса. Но ещё страшнее снова научиться молчать, когда за меня устраивают мою жизнь.

– Я уже работаю с юристом. И только начала понимать, сколько могу себе позволить. Мне не нужен офис, о котором я не думала. И мне не нужно, чтобы вы обсуждали мои проблемы со знакомыми.

Артём опускает глаза.

– Фамилию я не называл.

– Для меня важно не только это.

Он садится напротив, не приближаясь.

– Вы правы. Я решил, что раз могу что-то сделать, надо сделать. Не спросил.

Я жду «но». Обычно после этой точки начиналось объяснение, почему мне следует быть благодарной.

Его нет.

– Больше так не буду, – говорит он. – И напишу человеку, что вопрос закрыт. Про ваши дела никому не расскажу.

Гнев отступает, оставляя усталость. Хочется верить сразу и не хочется верить вообще.

– Я сегодня не смогу гулять.

– Хорошо.

– По работе расчёт пришлю вечером. Тут уже всё готово.

– Можете завтра. Это не срочно.

– Я пришлю вечером, – повторяю. Мне важно закончить то, ради чего пришла.

Он кивает.

На улице долго стою возле остановки. Разница между мужчинами должна быть очевидна: один унижает, другой извинился. Но тело не различает так быстро. Оно помнит, как помощь превращается в право указывать.

Дома Нина смотрит на меня и сразу убирает шутку, которую приготовила.

Рассказываю. Она слушает, не выбирая за меня, достаточно ли хорош Артём.

– Ты хочешь прекратить общение?

– Не знаю.

– Тогда не решай сегодня.

– А если я всё испортила?

– Если отношения портятся от просьбы не обсуждать тебя без тебя, может быть, их и нужно проверить.

Сын хватает меня за блузку. Белая ткань мгновенно оказывается во влажном кулачке. Я прижимаюсь губами к его волосам и позволяю себе никуда не идти.

Артём пишет вечером. Одно сообщение.

«Я отменил разговор. Ваши имя и контакты не передавал. Извините, что распорядился тем, о чём вы меня не просили. По работе всё остаётся как договорились. Отвечать сейчас не нужно».

Я читаю и не отвечаю. Он не присылает следом ещё три сообщения, не звонит Нине, не приезжает с цветами.

На следующий день мы обсуждаем расчёт. Спокойно, точно, без наказания за вчерашний отказ. Именно это действует на меня сильнее извинения.

Через неделю сама предлагаю прогулку. С Мишей. В парке, где уже встречалась с Павлом. Мне не хочется отдавать бывшему все места, в которых успела испугаться.

Артём приходит с двумя стаканами. Прежде чем протянуть мой, спрашивает:

– Чай без сахара? Если передумали, поменяем.

– Не передумала.

Идём медленно. Колёса шуршат по дорожке. Я рассказываю, что по ночам всё ещё иногда слышу Пашин голос на пороге. Артём не пытается перекричать его своими обещаниями.

Потом говорит:

– Я не смогу никогда не ошибаться. Но хочу, чтобы вы могли сказать мне, когда я неправ.

Долго смотрю на его профиль. Надо мной ветки, рядом коляска, в руке тёплый стакан.

– Я тоже хочу, – отвечаю.

Когда он берёт меня за руку, я не чувствую, что меня ведут.

Мы просто идём рядом.