Текст книги "Память сердца"

Автор книги: Лия Лилина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

ЗА ЖИЗНЬ – ПРОТИВ СМЕРТИ

После разгрома немецко-фашистских войск под Москвой дышится легче, хотя положение на фронтах очень серьезное. На «Шарике» с жадностью ловят каждую весточку об ушедших воевать товарищах.

Ранним утром шум наполняет заводские цехи, пушечно ухает кузнечный молот.

А на Калининском фронте в районе Нелидово еще тишина. Но бойцы Таганского истребительного батальона, который входит в состав 155-й стрелковой дивизии, готовы к бою.

…Двадцать градусов мороза. В поле ни кочки, ни кустика. Простреливается каждый метр оледенелой земли. Впереди черным пунктиром лепятся избы деревни Толкачи, где засели враги. Справа – лес. Позади – серая лента шоссе.

Комиссар батальона Арцибасов, бывший мастер Московского завода малолитражных автомобилей, пристально разглядывает поле, опушку леса. Рядом с ним командир взвода пулеметчиков Сергей Минаев. Наш, с «Шарикоподшипника». Оба понимают: жарко придется батальону.

– Боеприпасов маловато, – обращается Минаев к Арцибасову.

– Подвезут, – спокойно отвечает комиссар.

Вернувшись во взвод, Минаев подошел к необстрелянному еще пулеметчику Николаеву. А перед глазами – Алексей Анищенко. Вчера его ранило в живот осколком вражеской мины. Сколько потерь позади и сколько еще предстоит. Геройски погибли командир батальона Меркудий Семенович Малый, начальник штаба капитан Шашуков.

«Пожалуй, против Алеши слабоват будет новый пулеметчик», – думает командир взвода. Он садится рядом с молодым бойцом, щелкает зажигалкой, закуривает. Зажигалка памятная. Сам выточил ее в родном роликовом цехе. Как-то там справляются теперь старики и женщины? Минаев обернулся, словно за горизонтом мог увидеть Москву, Шарикоподшипниковскую улицу, завод.

«Как давит перед боем тишина!» – Командир взвода в последний раз втянул в себя крепкий махорочный дым и перевел взгляд на новенького. От лютого ветра лицо у бойца облупилось, из-под шелушинок проглядывает розовая кожа. Сухие, в трещинах губы – припухлые, полудетские. Но руки увесистые, уже переделавшие немало крестьянской работы. Николаев со Смоленщины, бывший тракторист. «Не подвел бы. Первый бой у него», – тревожится Минаев. Спрашивает:

– Не страшно вам, Николаев, перед боевым крещением?

– Нет, товарищ командир, – уверенно отвечает боец. – Только скорее бы. Правда, бывалые солдаты говорят: будут сегодня фашистские танки. А вы как думаете, товарищ командир?

– Танки так танки, – спокойно говорит Минаев. – И против них не раз стояли. Главное, не растеряться во время боя, смекать что к чему, помнить о приказе командира.

Завыл первый вражеский снаряд, взорвалась тишина. И пошло. Разрывы гуще, ближе. Снег уже не белый – перемешанный с черной землей. Бойцы вросли в нее, затаились. Впереди показались гитлеровцы.

– Задержать, не пропустить врага!

– Взвод – к бою! Огонь с пятидесяти метров! Отрывисто, зло заговорили пулеметы. Командир взвода чутко вслушивался в неистовую музыку боя. Справа бьет по врагам Хамибабаев. Слева захлебываются ненавистью к фашистам пулеметы Завьялова и Новикова. А это яростно, четко строчит боец Николаев.

«Орлы! Не пробиться фрицам!» – ликуя, подумал Минаев и снова прильнул к прицелу своего «максима».

…А в Москву тем временем пришла первая военная весна. Трудная, неулыбчивая, полная забот, тревог, и, конечно же, работы.

Наш 1-й ГПЗ, как и другие заводы, словно переживает второе рождение. За ушедших на фронт встали к станкам их младшие братья, сестры. Особенно гремит слава комсомольской бригады в составе Кати Барышниковой, Раи Бараковской, Таси Готилиной, Нади Филиной. Они взяли обязательство работать за шестерых. Устают девушки, но работают отлично, с молодым комсомольским задором, огоньком.

Произошли изменения и в нашей медицинской жизни. По распоряжению райздравотдела меня назначили участковым врачом. Уходить с завода очень не хотелось: «Что подумают обо мне? Сбежала туда, где легче?»

– На участке работать еще труднее, чем на заводе, – сказали в райздравотделе. – Нельзя допустить, чтобы в прифронтовой Москве вспыхнула эпидемия. Так что работы хватит.

– Боюсь подвести. Участковой работы совсем не знаю.

– Ничего, справитесь.

Оказалось, что на моем будущем участке уже произошло ЧП. В результате в течение трех месяцев умерло шестьдесят стариков и двадцать детей. Предстояло сделать все возможное и невозможное, чтобы ликвидировать очаги заболеваний.

Главный врач поликлиники № 37 Мария Павловна Кочеткова сразу ввела меня в курс дела и, строго поглядев из-под надвинутой до бровей белой шапочки, сказала:

– Это не должно повториться.

Участок – четыре длинные улицы, обсаженные кленами и старыми узловатыми липами – по народонаселению, пожалуй, не меньше старого уездного города. Сто пятьдесят семь домов с подслеповатыми, из-за белых бумажных полосок, окнами. Шестьсот двадцать девять квартир. Большинство из них в ту пору не отапливались, не имели центрального отопления, водопровода, канализации. Старая рабочая окраина Москвы перед войной только начала реконструироваться, и теперь около двух тысяч семей фронтовиков нуждались в срочном ремонте своих квартир. А всего в этих домах жили пять тысяч людей, из них триста семьдесят пять малышей и семьсот детей от четырех до четырнадцати лет. Было над чем задуматься, было кого беречь!

Несмотря на детскую карточку, малышам не хватало белков, витаминов. Ослабевший организм порой не мог справиться с первой же инфекцией. А старики? Их питание лимитировалось иждевенческой карточкой. И для всех самым драгоценным достоянием стали полоски гербовой бумаги с предупреждающей надписью: «При утере не возобновляются…» Они давали право на хлеб, а значит – на жизнь.

Чем помочь людям, отдающим все свои силы работе на заводе, т. е. для разгрома врага? Как уберечь их от недоедания, болезней, холода, непосильных тягот? И постепенно пришло решение. Необходимо завоевать эти дома, сделать их своими союзниками в борьбе с бедой, войти в каждую квартиру, разделить с людьми груз их забот. Все силы – на разгром врага!

Колонный зал Дома союзов. Потоки света. После привычного затемнения больно глазам. Людно. Военные летчики. Учителя. Врачи. Склонившись над листком блокнота, что-то быстро пишет Самуил Яковлевич Маршак.

Возле мраморной колонны мать юного партизанского разведчика Героя Советского Союза Саши Чекалина. Поскрипывая протезом, тяжело опираясь на палку, по залу проходит Герой Советского Союза генерал-лейтенант Владимир Нестерович Кошуба.

Митинг в защиту детей от фашистских убийц открывает депутат Московского Совета Ольга Эразмовна Чкалова.

– Пока на земле бесчинствуют фашисты, не будет счастья нашим детям! – говорит она.

На трибуне главный врач детской больницы имени Русакова Виктор Алексеевич Кружков. Сотни детей, искалеченных гитлеровцами, спасли его умелые руки.

– Васю Носикова вместе с другими детьми, женщинами и стариками фашисты погнали по заминированному полю, – рассказывает он. – Когда мальчик попал к нам, пришлось ампутировать ему ногу. Таких искалеченных детей тысячи…

После него слово предоставляется матери юного героя Саши Чекалина.

– Гитлеровцы истязали моего Сашу лютыми пытками. – Лицо Сашиной мамы подергивается, бледнеет, ее руки сами собой сходятся на горле, словно пытаясь ослабить петлю, которая сейчас захлестнет шею ее ребенка.

Зал замирает. Потрясение так велико, что кажется, начинаешь видеть, как часто-часто поднимается грудь Саши Чекалина. Еще глоток воздуха. Последний глоток. И тишину рассекает вздрагивающий мальчишеский голос: «Вста-а-вай, проклятьем заклеймен-ный… весь мир…»

Песня обрывается.

Смерть? Нет, бессмертие!

Митинг в Колонном зале Дома союзов продолжается. «Все наши силы на защиту детей! Смерть фашизму!» – звучат слова из обращения к женщинам мира.

Этот митинг особенно запал в сердце. Долго вечером не могла уснуть. Как защитить от разрушительных сил войны людей, за жизнь, здоровье и работоспособность которых я должна отвечать?

Воспоминания обступают меня. Вижу лицо отца, бывшего земского врача в уездном городишке. «Будь бдительна! В твоих руках людские жизни! Подумай о тех, кто в эту глухую ночь ведет тяжелые бои на фронте.

Вспомни о тех, кто им дорог, за кого они идут на смерть. Твои больные – это матери, отцы, жены, сестры, дети фронтовиков. Без здорового тыла ослабеют и передовые. Ты должна отстоять каждую вверенную тебе жизнь, даже если у тебя один-единственный шанс». – «Трудно, очень трудно, отец». – «Бойцам на Калининском фронте труднее». – «Но на участке всего три медика. Что можно сделать в шесть рук?» – «В Котельничском земском участке нас тоже было трое: врач, акушерка, фельдшер… А в гражданскую войну, когда Красная Армия гнала Колчака за Екатеринбург, каждый третий медик умирал от сыпного тифа. Но мы не отступили». И снова, будто наяву, слышу: «Помни, дочка, сердце у врача должно быть твердым, как сталь, нежным, как у ребенка, милосердным, как у матери…»

Мне вспомнилось детство. Стылые ночи, хрусткие снега. Добрые мамины руки. Тихая ее песня. Вот песня обрывается. Больничный кучер барабанит по наледи окна. Войдя, топчется у порога. В озябших ручищах заячий треух. «Я, дохтур, за вами. Медведь запорол лесника. Помирает».

Отец собирается, берет свой черный саквояж с инструментами, уходит в метель. Как всегда в таких случаях мы ждем его в тревожном ожидании. Прислушиваемся к звукам за окном. «Там-там», – стучит за окошком колотушка ночного сторожа. «Чик-чик. Чик-чик», – вторят ей половицы. За печкой проснулся и пиликает на своей скрипочке старый сверчок. Сколько времени прошло, как уехал отец? Час? День? Мы ждем, ждем. Наконец калитка подает голос. Звякает скоба. В облаке метели возникает отец. «Чаю! – кричит он с порога. – Земляничной заварки!» И все вокруг радуется. Булькает вода в чайнике. Старая кадка в углу, туго натянув железные ободья, хохочет деревянным басом, потому что понадобится много воды, чтобы помыться отцу.

Отгоняя сон, долго прислушиваюсь к молодому, счастливому голосу отца: он читает маме свои новые стихи. Отвоевав у смерти жизнь раненого лесника, он теперь воспевает радость победы.

…В больничном саду ветер раскачивает колосья зеленых метелок. Зерен в них нет – макушка кончается сизыми растопыренными усиками. «Настой из этих злаков, – объясняет отец, – целебен». – И называет растение по латыни.

…На высоких травах свежевыпавшим снегом лежат пахнущие жевелем и хлоркой больничные простыни. Неизвестно откуда и куда в небе проплывает облако. Из дырявого его рядна неожиданно начинает сыпать мелкий грибной дождик. А потом над крышей больницы появляется радуга. Вижу, как из окна палаты жадно смотрит на нее худой, бледный мужчина. Это из-за него несколько дней назад так волновался отец. Теперь он выздоравливает и будет жить долго-долго…

Черный докторский саквояж с детства связан в моем сознании с отцом. Кожа потрескалась, потускнела. Но никелированные замочки щелкают по-прежнему звонко. И тогда глазу открывается то, что так бережно всегда хранилось в нем. Тонкий ореховый стетоскоп. Полный набор хирургических инструментов, необходимых для срочной полостной операции. У каждого инструмента свой неповторимый голос. У долота глуховатый, но в то же время гулкий. У пилы – как у надоедливого шмеля. По-комариному тонко звенят пинцеты. Одни из них с острыми, как у щуки, зубчиками, другие без зубчиков, но столь же цепкие. Самые строгие – кохеры. Их рубчатые металлические лапки способны молниеносно захватить и зажать кровоточащий сосуд. А вот работяги-иглы, выгнутые, словно крохотные турецкие сабли. Разговаривают они друг с другом на верхнем «ля» и с полным правом считают себя незаменимыми.

Верный спутник отца, саквояж сопровождал его не только по засыпанным снегом вятским дорогам. Побывал он и в Берлине, куда молодой земский врач, по медякам собрав необходимые средства, поехал изучать большую медицину и ее королеву хирургию. Помню, как в гражданскую войну мама прижимала этот саквояж к груди в прорешеченной пулями теплушке, как забирал его отец с собою, уходя после трудного дня начальника лечебно-гигиенического отдела санчасти 3-й армии, гнавшей Колчака за Урал, на добровольное ночное дежурство в сыпнотифозный госпиталь. И каждый раз, когда руки отца открывали саквояж, замки его издавали легкий звук, похожий на вздох облегчения больного человека…

В последний раз бережно беру в руки семейную реликвию. Завтра я передам саквояж в госпиталь на Абельмановской заставе. Пусть эти инструменты помогают хирургам возвращать в строй раненых бойцов…

СУДЬБЫ ЛЮДСКИЕ

Под вечер раздался робкий стук в дверь кабинета. Худенькая женщина лет за сорок с порога глянула скорбными карими глазами.

– Слух прошел, – заговорила гостья, – что вы милосердную артель собираете. Так, может, и меня возьмете на подмогу? – Женщина грустно улыбнулась, и все ее тонко очерченное лицо с короной черной косы над чистым лбом вдруг осветилось тем внутренним светом, которым полны лики Андрея Рублева. – Не сомневайтесь, доктор, пригожусь для любой работы, хоть за малышами присмотреть, хоть белье старикам простирнуть. Ухаживать за слепыми умею. Отец мой был слепой. – Боясь, что откажут, добавила – Меньшой мой, Генка, мальчишка сметливый, помощником в чем будет. А старшие сыны на фронте.

Тогда не знала эта женщина, что дождется своих сыновей – и артиллериста Бориса, и летчика Володю. Но Володя вернется домой изувеченным. Не покладая рук будет выхаживать его мать. Но все это потом. А сейчас, подавшись вперед всем своим худеньким телом, она ждала ответа.

Я уже поняла, что передо мною тетя Дуня. Так по-родственному звали в округе эту женщину. Та тетя Дуня, что в свободное время была безотказной нянькой всем соседским детишкам, которая делилась с ними всем, чем могла, приютила и отогрела подлинно материнским теплом осиротевшего Генку.

Усадила женщину, взяла в свои ее тяжелые спорые руки.

– Спасибо, Евдокия Павловна. Будете членом нашей бригады и главной по опеке слепых. Приходите во вторник к девяти на занятия. Выдадим вам халат. Сорок четвертый размер подойдет?

– Подойдет, – грустно усмехнулась она. – Только халат я сама сошью. Вы не беспокойтесь!

Так Евдокия Павловна Арсеньева стала у нас помощницей, другом. Она вошла в бригаду, которую мы создали по примеру ленинградских комсомольско-молодежных бригад. Десять человек – сандружинницы со швейной фабрики во главе с Катей Сахаровой – нашим политруком, другие десять – матери и жены фронтовиков. Основной задачей сандружинниц был медицинский уход за инвалидами войны, остальные члены бригады периодически обследовали квартиры, следили за санитарным состоянием участка – чистотой улиц, дворов, квартир – ведь это самая надежная преграда инфекции, разносили по участку мыло, талоны на керосин, профилактические таблетки от желудочно-кишечных заболеваний, праздничные подарки для детей семей фронтовиков, оказывали через райком партии и райздравотдел наиболее нуждающимся материальную помощь в виде теплой одежды и обуви, карточек на дополнительное питание. Нашим женщинам приходилось делать уборку и стирку у немощных стариков и больных людей, сидеть с детьми в экстренных случаях, ухаживать за теми, кто нуждался в постельном режиме. Это позволяло быстрее справляться с болезнями, скорее возвращать людей к полноценному труду в грозные военные дни, когда каждая пара рабочих рук была так важна для Родины. Работали члены нашей бригады по суточному графику.

Посоветовавшись в райкоме партии и горкоме Общества Красного Креста, мы вызывали на соревнование всех участковых врачей и медсестер поликлиники.

Евдокию Павловну Арсеньеву мы прикрепили к матери фронтовика Пелагее Ивановне Окрестиной. У этой женщины в то время было крайнее истощение, сердечно-сосудистая недостаточность. Она нуждалась в уходе, дополнительном питании, теплой одежде.

Семья Окрестиных недавно вернулась из эвакуации. Глава семьи Семен Яковлевич – железнодорожник – был болен. Старшая дочь Окрестиных Женя, хотя и сохранила круглоликость, выглядела болезненно бледной. Не радовал вид и не по-детски хмурого Вовки.

Пелагея Ивановна обессиленно сидела на старом табурете, скрестив на коленях большие, тяжелые руки.

Подняла на нас скорбный, измученный, без улыбки взгляд. Да и чему улыбаться? Муж, дети и сама больны, старший сын на фронте и весточки давно не было, с питанием туго.

Стало ясно – семья нуждалась в срочной помощи. И вечером члены нашей бригады принесли Окрестиным дорогие по тем временам «гостинцы»: Гликерия Титовна Евсеева и Татьяна Николаевна Борисова – кулек пшена и пачку масла, тетя Дуня – кирпичик ржаного хлеба и несколько кусочков пиленого сахара, Евгения Павловна Капризина – несколько поленьев дров для «буржуйки».

Вскоре мы помогли Окрестиным обзавестись кое-какой утварью, самой необходимой мебелью. А потом Евдокия Павловна принесла им ордера на теплое пальто для Вовки, на женские ботинки и карточку на дополнительное питание!

– Это вам, Пелагея Ивановна, от военного отдела райкома партии.

Впервые за долгое время радость вошла в тесную квартиру. Пили морковный чай, беседовали, вспоминали, мечтали о будущем. Но особенно много говорили о старшем сыне Пелагеи Ивановны и Семена Яковлевича – летчике Борисе.

В школе Борис отлично учился, все получалось у него. Что кашу сварить, что сапоги подбить. Баян купили – и его освоил. Но особенно любил Борис рисовать. Пелагея Ивановна мечтала: быть старшему сыну художником!

Рос Борис добрым, чутким к чужой беде. Однажды поздней осенью он вернулся из школы в одной рубашке, хотя уходил одетым в куртку.

– Где куртка? Раздели тебя что ли? – всплеснула руками Пелагея Ивановна.

– Мальчишке отдал, – хмурясь, сообщил сын, натягивая старый свитер. – Ты не сердись, мама. Она ему нужнее, а я и в свитере прохожу. А подрасту малость – в авиамеханики подамся. Отработаю долг.

Так Пелагея Ивановна узнала о мечте сына стать летчиком. Долго не спала она в ту ночь, все о Борисе думала. Рисовать бы сыну, талантлив к этому делу, а его в небо потянуло. Теперь не удержишь!

Постепенно на картинах Бориса появилось столько самолетов, что уже не хватало места ни речке, ни подмосковному бору. Расправив краснозвездные крылья, самолеты на больших скоростях проносились над их домом, над крышей школы.

Как-то нашел Борис в чулане старую пожелтевшую фотокарточку. Как сквозь запотевшее стекло проступили крутой девичий лоб, брови вразлет, тонкий прямой нос. В уголках полных губ затаилась улыбка. И ни одной морщиночки! Неужели мама? С тех пор всюду носил эту карточку с собой.

В пятнадцать лет поступил сын в осоавиахимовский аэроклуб. По окончании его стал работать авиамехаником на одном из аэродромов.

Как-то поздно вечером, вернувшись с работы, будущий летчик нарочито долго очищал подошвы новеньких сапог о железную скобу. Войдя в комнату, срывающимся голосом пробасил:

– Принес тебе, мама, первую получку. Купи себе бордовое шерстяное платье. – И положил на комод новенькие хрустящие бумажки.

Не купила себе Пелагея Ивановна бордового платья… Борису сшили первый в его жизни костюм. И показался ей сын еще краше – сероглазый, румяный, плечистый…

Тысяча девятьсот тридцать седьмой год. Читая о Мадриде, о легендарном генерале Лукаче, Борис скрипел зубами – не успел вырасти! Сунулся было в военкомат – не взяли! Неужели не быть ему бойцом интернациональной бригады?

Когда лихая беда обрушилась на нашу Родину, ушел на фронт и инструктор Метростроевского аэроклуба Борис Окрестин. С той поры каждая минута Пелагеи Ивановны наполнилась ожиданием, болью за своего сына и сражающихся за Родину сыновей всех остальных матерей.

К весне 1942 года воздушных тревог в Москве значительно поубавилось. Но у нас, медиков, забот не уменьшилось, хотя с помощью бригады работать на участке стало много легче. Теперь у нас есть и свой детский врач и другие специалисты.

Члена нашей бригады заведующую тридцать шестой детской консультацией Наталью Федоровну Миловидову ребятишки зовут тетя мама. Когда она берет на руки малыша, ее серые глаза так и лучатся радостью.

…Витенька слабо лопочет что-то совсем непонятное, но тетя мама после осмотра знает о нем столько, словно он все рассказал ей о себе. И она выписывает Витеньке донорское молоко, крупяной отвар и клюквенный кисель, приготовленный на настоящем сахаре.

После приема в консультации Наталья Федоровна идет по домам, сама поит больных малышей горькой микстурой, подлинно драгоценным по тем временам рыбьим жиром, смазывает яркой зеленкой пупырышки ветрянки. А чтобы «подсластить» неприятную процедуру, рассказывает о приключениях неутомимого Колобка, замешанного на белой муке и сливочном масле.

– Колобок тоже выдается по карточкам? – Оленька облизывает сухие губы.

– Нет, – отвечает тетя мама. – Колобку не нужна хлебная карточка. Он прикатил к нам из волшебной страны, где нет войны и все дети, большие и маленькие, после обеда едят медовые пряники. – Тетя мама отходит на шаг от постели Оленьки и взыскательно рассматривает свою работу. – Пестрая, как кукушка! Тебя не узнать.

– А Колобок узнает?

– Колобок обязательно узнает. Он любит хороших девочек, таких как ты.

И тетя мама идет дальше. При встрече мы молча крепко пожимаем друг другу руки. У нас одна жизнь, одна работа.

Вместе с Натальей Федоровной Миловидовой в бригаду пришла и другой детский врач – Сарра Моисеевна Белкина. Небольшого росточка, худощавая, она сама издали походит на подростка, хотя возраст у нее далеко уже не юношеский.

В пересменок я заглянула в ее крохотный кабинет, чтобы уточнить список детей, остро нуждающихся в помощи. Там, кроме Белкиной, находилась еще одна женщина – высокая, очень худая. Рядом с нею стояла доктор Белкина. Ее глаза казались совсем молодыми, иссеченные морщинами обычно бледные щеки порозовели, а во всем облике сквозило что-то мягкое, материнское.

– Возьмите, Анна Матвеевна, не стесняйтесь, я как-нибудь обойдусь.

Взяв ножницы, она аккуратно отрезала от своей хлебной карточки драгоценную полоску с талончиками на вторую декаду июня – каждый из них давал право на четыреста пятьдесят граммов хлеба в день. Доктор, отстоявшая от смерти столько жизней, спасала от беды следующие. Женщина потеряла хлебные карточки, и теперь врач решила – четыре с половиной килограмма хлеба этой матери и ее сыну нужнее, чем ей.

– Я не возьму, – отбивалась женщина. – Мы с Мишенькой как-нибудь перебьемся на картошке… – Но Сарра Моисеевна втиснула в ее ладонь свой королевский подарок. И Мишина мама припала заплаканным лицом к плечу своей спасительницы.

Я попыталась незаметно уйти, но под ногой зазвенела плитка пола. Доктор Белкина обернулась, и показывая на свою гостью, неестественно громко сказала:

– Вот чудачка! Расплакалась, что у нее украли хлебную карточку! А сама забыла, что отдала ее мне на хранение!

Так уж повелось, что утром каждого вторника члены нашей бригады встречаются в поликлинике и мы отчитываемся перед коллективом о сделанном за неделю. Но работа на участке так сплотила бригаду, что мы иногда выкраиваем после напряженного дня часок, чтобы забежать и в другие дни друг к другу, узнать, как идут дела.

Сегодня трое из нас решили зайти по дороге домой к Евдокии Павловне Арсеньевой. Невеселая она была на последнем собрании бригады. Не прибаливает ли?

Тетя Дуня приветлива, как всегда.

– Здорова я, – говорит она. – Вот разве душа… Давно писем нет… – И украдкой вытирает слезу.

«О сыновьях томится», – думаем мы, рассаживаясь за шатким столом. Оба сына нашей подруги – Борис и Владимир – на фронте.

– Сейчас чай пить будем, – оживляется загрустившая было хозяйка и ставит на стол тарелку с тончайшими ломтиками хлеба, проворно чистит и режет большую луковицу, круто посолив хлеб, раскладывает на нем пахучие колечки.

– Угощайтесь. Сытнее – и витамины.

Смахнув на ладонь шелковистые луковые шкурки, тетя Дуня бережно ссыпает их в баночку из-под леденцов и закрывает расписной жестяной крышкой.

– Пригодится в хозяйстве: в похлебку или пряжу покрасить, – поясняет она. – Цвет терракот получается. – И светлеет лицом. – Это меня Володя цветам обучил.

Забыв о своей чашке, тетя Дуня начинает рассказывать нам о сыновьях. С третьим ее сыном мы хорошо знакомы – это приемный Гена Гребешков, осиротевший в лихую зиму сорок первого года.

– Володя-то мой рисовать очень любил. И краски для него с детства не просто краски – охра там или лазоревая какая. В каждой он находил что-то необыкновенное. Казалось ему, к примеру, что красная краска гвоздикой пахнет, пряный у нее запах. Или возьмет тюбик с зеленой краской, размажет на ладони и любуется: «Смотри, какой цвет, будто весенняя трава». – «А вот мне, говорю, – некогда было в детстве ни на цвета, ни на траву любоваться. Зато сколько же я ее перекосила». А то начнет меня Володя экзаменовать, какая краска как называется. Я сначала никак запомнить не могла. – «Зеленая, – говорю, – она и есть для меня зеленая, только одна посветлее, другая потемнее». А ведь выучилась потихоньку.

Над кроватью тети Дуни висит большой портрет Лермонтова, нарисованный маслом. Живые, пытливые, полные затаенной печали глаза. Красный гвардейский мундир. В левой руке зажата перчатка, словно поэт вот-вот бросит ее в лицо тупому самодовольному обществу, в котором он был так одинок. Володя закончил этот портрет за несколько дней до войны.

– Я ведь разговариваю иногда с Лермонтовым, – говорит тетя Дуня, увидев, что мы смотрим на портрет. – Вернешься с ночного дежурства, сна порой нет, а поговорить не с кем. Вот и расскажешь все ему. Как с утра по делам бригады по домам ходила – белье старикам стирала или убиралась у них, кого уговаривала пить таблетки от желудочных болезней. Таблетки-то, сами знаете, полынные. Кабы сахаром посыпать, так принимали бы. А так стой да упрашивай.

– Что же вы хлеб не берете? – спохватилась тетя Дуня. – Приняли меня в свою бригаду – значит и горе, и радость, и последнюю корочку пополам. И чаю давайте подолью.

Отхлопотав, тетя Дуня о чем-то задумывается, продолжает:

– Володя мой все говорил, что у каждой краски свой секрет, своя сила. Видно, прав он. Взять красный флаг. Вроде цвет у него от обыкновенной краски. А выходит – от необыкновенной. Нам на него радостно смотреть, а врагам тошно…

В это время по улице, скрежеща гусеницами, проходит танк. Тетя Дуня откидывает синюю бумажную штору, взглядом провожает машину.

– Когда дойдем до Берлина, сколько красной краски потребуется!.. Лишь бы поскорее дойти. А уж потом все наверстаем. Всего у нас будет вдосталь: и хлеба и красок.

Евгения Павловна Капризина обходила свое хозяйство. Весна выдалась дружная. Из слоистого, потемневшего сугроба на асфальт бежали ручейки. «Во дворах лед не сколот. Грязь по щиколотку. Надо принимать меры. Иначе опять разведутся эти самые микробы…» – подумала Евгения Павловна.

В очередной квартире на звонок не ответили. Евгения Павловна толкнула дверь. Она оказалась не запертой. В кухне было пусто. На полу среди черепков посуды расхаживал невесть откуда взявшийся голубь. В дальнем углу шевельнулось что-то. Когда Евгения Павловна подошла, из-под армейской шапки на нее блеснул голубой детский глаз.

– Ты чей? – ахнула женщина.

– Ничей. – Возле замурзанного рта качнулось облачко пара.

– Как ничей? Мама твоя где?

Ответом было суровое молчание.

– Как тебя звать?

– Санька, – тихо выдохнул мальчик. – Александр Иванович Федоров.

– Пойдем ко мне, Александр Иванович, – нашла Евгения Павловна его руку, потянула к себе.

Мальчишка отбивался, боясь расстаться с осиротевшим, холодным отчим домом. Большая шапка свалилась на пол, и Евгения Павловна увидела маленькое заострившееся лицо.

– Пойдем, сынок, пойдем дорогой. Я золотых рыбок тебе покажу.

Когда Иван Степанович Капризин вернулся поздним вечером домой, увидел возле аквариума худенькую фигурку, одетую в сатиновую рубашку, которую сам он носил по воскресеньям. Короткий ежик русых волос еще не просох после мытья. Иван Степанович посмотрел на жену – и удивился ее помолодевшему счастливому лицу. Помогая ему раздеться, она тихо молвила:

– Сколько горя вокруг, а у нас нечаянная радость. Правда, Ваня?

Иван Степанович потер захолодевшие на мартовском ветру руки, тихо подошел к ребенку, положил тяжелую рабочую ладонь на его затылок, заглянул в глаза и весело сказал:

– Пошли ужинать, сынок. А потом решим, чем по хозяйству заняться.

Лицо Саши порозовело, он кивнул головой и еще раз бросил взгляд на рыбок в зеленоватой воде аквариума. Одна, уткнувшись в стекло, смотрела прямо на него, словно радуясь, что опять у Саши Федорова есть семья, что стал он еще одним сыном нашей бригады.

Погода словно взбесилась. На Большой Калитниковской – настоящий потоп. Нахохлившись, жмутся друг к другу дома. Беспомощными желтыми утятами кружатся в бурлящих потоках сорванные ветром кленовые листья.

Подъезды, лестницы, двери, плач детей, материнские слезы. На счастливые события врачей не вызывают.

За этой черной клеенчатой дверью живут Анна Андреевна и Захар Алексеевич Киселевы. Немолодой уже Захар Алексеевич работает мастером на фабрике, дома почти не бывает. Дверь обычно открывает Анна Андреевна. Ее бледное, слегка одутловатое лицо еще красиво. Темные волосы без седины так и просятся под кокошник. Но по тому, как раздуваются крылья тонко очерченного носа, как часто вздымается грудь, врачу ясно: Анне Андреевне не хватает воздуха – бронхиальная астма.

Так уж получалось, что наши встречи не обходились только осмотром и выпиской рецептов. Сидя на старом, окованном жестью сундучке, Анна Андреевна не раз поверяла врачам свои житейские заботы.

– Зима на пороге, а дочка опять без обуви. Из пальтишка тоже выросла. Может, и болеет часто поэтому. Вы уж послушайте ее, что-то опять покашливает. От Коли, младшего, письма давно нет. Воюет. Во сне его вижу часто. А Митя! Откуда силы берет? Работает на «Серпе и молоте» в горячем цехе, да еще учеба, да общественная работа какая. – Анна Андреевна загибает палец за пальцем, считая заботы сына. – И уж такой он у меня уродился, – в голосе матери слышатся нотки гордости за сына, – во всем ему надо быть первым.

…Сегодня Анна Андреевна не встретила меня у порога. В небольшой кухне – пасмурно, неуютно. На столе блюдечко с недоеденной чечевичной кашей-размазней…

Сбросив промокший плащ, вхожу в комнату, узкую и длинную.

– Анна Андреевна!

Ни звука. Только фикус на подоконнике поднял зеленое глянцевое ухо.

– Да где же вы, дорогая? – уже тревожась, снова спрашиваю я.

Из дальнего угла, где стоит кровать, приходит ответ:

– Помираю я.

Все пережитое за день сразу стерлось, ушло. На всем белом свете остались только этот уже равнодушный к своей судьбе голос, порывистое, со свистом дыхание Анны Андреевны. Мозг, работая с лихорадочной быстротой, начинает оценивать степень угрожающей опасности, искать выход. Приступ бронхиальной астмы каждую минуту может перейти в отек легких.