Текст книги "Литературная Газета 6520 ( № 32 2015)"
Автор книги: Литературка Литературная Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
Портрет с размытыми чертами
Дэвид Шилдс, Шейн Салерно. Сэлинджер / Пер. с англ. А.А. Калинина. – М.: Эксмо, 2015. – 720 с. – 5000 экз.
Он ушёл вовремя – на пике славы. Оставил суетный Нью-Йорк и зажил отшельником в захолустном Корнише, предпочёл безмолвие мирской суете. И это было оглушительное молчание. Его башню из слоновой кости осаждали сорок лет, но адвокатская рать сдерживала натиск поклонников и папарацци, для которых и мутный снимок эксцентричного писателя был желанным трофеем.
"Сэлинджер" – без экивоков и виньеток назвали свой труд литератор Дэвид Шилдс и голливудский сценарист Шейн Салерно. «Единственная полная биография» – написано на бордовом «супере» этого фолианта; перед читателями не просто внушительный том, а что-то вроде мемориальной плиты – в метро не полистаешь. Своего рода буктрейлером к книге о «самом-самом» американском писателе послужил одноименный документальный фильм 2013 года. Салерно шёл по следу Сэлинджера, как частный детектив из фильма-нуара: «Я сам за девять лет провёл интервью более чем с двумя сотнями людей, и, хотя не все они названы по имени, их важный вклад отражён на каждой странице. Я особо признателен жителям Корниша, Нью-Гэмпшир, и Виндзора, Вермонт, ответивших на мои вопросы при личных встречах или по телефону и рекомендовавших мне других людей, которые могли бы сделать то же самое. Я благодарен также бывшим коллегам Сэлинджера по журналу New Yorker, согласившимся поговорить со мной не под запись». Безусловно, сам Сэлинджер такую скрупулёзность, мягко говоря, не одобрил бы, ведь даже его дочь Маргарет вызвала не просто родительский гнев, а настоящие проклятия, когда рискнула вынести сор из избы – скандальные воспоминания «Над пропастью во сне».
Несмотря на угрожающие размеры, перед нами легкоусвояемая профаническая биография, никаким литературоведением фанов Сэлинджера грузить не будут, впору, как на газировке, делать приписку «лайт». Впрочем, уверен, что авторы и не претендовали на академические ермолки. Под обложкой разворачивается литературное «Пусть говорят», где Сэлинджера разбирают, как на партсобрании, особенно пеняя на моральный облик: судачат о перипетиях трёх его браков, обсуждают роман молодого Джерри с Уной О"Нил (дочерью нобелевского лауреата, променявшую сомнительное счастье быть писательской женой на идиллию с первой кинозвездой – Чарли Чаплином) и его интерес к несовершеннолетним девушкам вообще. Джин Миллер, одна из тех юных пассий Сэлинджера, поделилась с авторами фрагментами своей переписки с писателем; публикация этих эпистол демонстрирует кощунственное отношение к памяти Сэлинджера.
«Хотя истоки этой книги можно найти во многих интервью, которые я дал как режиссёр указанного фильма, книга обрела собственную жизнь, когда Дэвид Шилдс и я начали изучать тысячи страниц стенограмм интервью, организовывать и редактировать фрагменты интервью, превращая их в разделы и главы, проводя серьёзные новые исследования и дополняя материал нашим собственным анализом и нашими комментариями», – приоткрывает дверь в свою творческую лабораторию Салерно. Есть у американских биографий характерная особенность: они под завязку набиты событиями и датами, представлен пошаговый распорядок дня героя, выложена раскадровка его жизни с младых ногтей до мафусаиловых лет. Анализ подменяется дотошностью. У Салерно и Шилдса, кроме обстоятельной библиографии, нет литературы как таковой, их интерпретации произведений Сэлинджера наивны, а из реплик интервьюируемых ими обывателей складывается словесный портрет не классика, а среднего американца. Не найти внятного объяснения, чем же этот писатель-эскапист заслужил эпитет «великий», почему его книги до сих пор продаются миллионными тиражами по всему миру. Утомительно отделять зёрна от плевел: среди вороха ненужной информации, бытовой шелухи можно проглядеть действительно важные жизненные вехи – например, знакомство Сэлинджера и Хемингуэя, случившееся на фронте, во Франции. К слову, авторы обещают, что в период с 2015 по 2020 г. свет увидят 5 новых произведений Сэлинджера, среди которых автобиографический роман о Второй мировой. Что ж, поживём – увидим.
Внимательный читатель обнаружит у авторов в предисловии к книге симптоматичный «спойлер»: «В подвале Сэлинджера, который мы открываем в последней главе, есть откровения, определяющие характер и карьеру писателя, но там нет никакого «последнего секрета», раскрывающего его личность. Вместо этого в его жизни была цепь взаимосвязанных событий, начиная с анатомических особенностей и заканчивая любовными историями, войной, славой и религией, которые мы раскрываем, прослеживаем и связываем друг с другом». Да, читатель увидит Сэлинджера в редакциях литературных журналов, в окопах Второй мировой, в кафе и на бейсбольном матче, в спальне, наконец. По мнению Салерно и Шилдса, посттравматический синдром ветерана войны и погружение в Веданту сделали из перспективного автора живую легенду. Но самое главное – сущность дара Сэлинджера – авторы раскрыть не смогли. Прочитывая сотни поверхностных и глубокомысленных суждений о Сэлинджере, как не вспомнить знаменитое письмо Пушкина князю Вяземскому: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал, и мерзок – не так, как вы – иначе»[?]
«Сэлинджер глазами современников» – можно было бы озаглавить изыскания Салерно и Шилдса. Приём, когда в книге проходят вереницы друзей, коллег и родных героя, а авторы скромно довольствуются ролью монтажёров, в литературе известный. Так, ещё в прошлом веке Викентий Вересаев виртуозно объединил разноречивые реплики в книге «Пушкин в жизни». У Шилдса и Салерно же вместо полифонии – гомонящая людская толчея. Отдельно следует сказать о переводе: он неказистый; если вначале текст вполне читабельный, то последняя треть кажется наспех сработанным подстрочником. Неоспоримое достоинство книги, настоящий эксклюзив – это впервые представленные публике фотографии Сэлинджера: вот молодой Сэлинджер вальяжно раскинулся в армейском джипе, вот позирует с первой супругой – таинственной Сильвией; откроем книгу ближе к концу – и увидим убелённого сединами анахорета с однополчанином.
Любое жизнеописание создателя Холдена Колфилда и семьи Гласс обречено стать мировым бестселлером. Если читателям сулят новые факты из биографии кумира, то тираж сметут с магазинных полок. Россияне тут не исключение, ведь Сэлинджер нам ментально близок, он задолго до Познера и Донахью связал две сверхдержавы, он и ушёл-то от мира по-нашему, по-русски, тропой яснополянского старца.
Теги: Дэвид Шилдс , Шейн Салерно , Сэлинджер
Научный подвиг
Юрий Борев. Энциклопедия эстетики теории литературы и теории искусства. – М.: Фонд Исмаила Ахметова, 2015. – 784 с.: 1219 ил. – 500 экз.
Отечественная эстетическая наука в последние десятилетия несколько захирела и оскудела под влиянием хаоса разнородных, часто антинаучных позиций, постмодернистских псевдооткровений, а порой и прямого отрицания её значения. Но ныне она получила мощную научную поддержку, исчерпывающее изложение своих основных понятий и положений. Вышла в свет фундаментальная "Энциклопедия эстетики, теории литературы и теории искусства", созданная известным учёным, создателем многих научных трудов и обладателем многих наград и званий Юрием Борисовичем Боревым. Перед нами монументальная книга объёмом свыше 50 печатных листов, богато иллюстрированная и поражающая полнотой, содержательностью и верностью раскрытия терминологии и понятий эстетики, теории литературы и искусства.
Энциклопедий у нас достаточно, но данный фолиант уникален во многих отношениях. Не только по универсальности охвата материала, но и по глубине и форме его раскрытия. Каждый термин освещается многогранно. Автор даёт прежде всего своё собственное его толкование, и уже здесь обнаруживаются глубина и новаторство многих его интерпретаций. Но этого мало. Помимо авторского разъяснения к каждому термину приложено понимание его многими другими учёными – отечественными и иностранными. Такое многоплановое толкование основных понятий даёт представление об их истории и многообразии научных теорий. Ни в одной энциклопедии мира ничего подобного нет. Это новаторская форма самой энциклопедической информации. Кроме того, даются сведения об этимологии термина, о том, когда и кем он введён, об основной сфере его применения. Читатель получает представление не только о самом термине, но и о существе и содержании заключённого в нем понятия, о широте и многогранности научного знания. Прекрасно подобранные обильные цветные иллюстрации помогают связать научную интерпретацию с художественной практикой и более глубоким пониманием произведений искусства.
Читатель будет поражён, что такой монументальный фундаментальный труд создан одним человеком. По существу, для этого понадобился бы целый научный институт. Но в том-то и талант подлинного учёного Юрия Борева, автора более 50 книг и 1000 статей по эстетике и теории литературы, многие из которых переведены в других странах на 43 языка. В приложении к энциклопедии даётся впечатляющий список его трудов, а также обширная библиография на нескольких языках, использованная при её создании. Конечно, фундаментом для такого уникального издания явился весь творческий путь Борева и его многолетняя работа над энциклопедией, венчающая этот творческий путь. Наша наука получила научно-справочное и теоретически-концепционное издание необыкновенной глубины и значимости. Это научный подвиг.
Теги: Юрий Борев , Энциклопедия эстетики теории литературы и теории искусства
«Избранное дерево – икона»
Ёлка Няголова. Ангел в пещере: Сборник стихотворений. – М.: Паблис, 2015. – 104 с. – Тираж не указан.
Ёлку Няголову представлять нашим читателям не нужно. В родной Болгарии она уже давно считается классиком, а в России публикуется с советских времён. У неё были публикации в "Юности" (когда тираж журнала достигал почти трёх с половиной миллионов экземпляров), «Литературной газете», «Комсомольской правде» и многих престижных изданиях. Няголова давно дружит с Андреем Дементьевым, Евгением Евтушенко и другими российскими мастерами слова. Кстати, письма первых двух к Ёлке приведены в начале книги и служат своеобразным дополнением к предисловию. В общем, можно смело сказать, что она для нас «свой человек».
Да и как иначе, если немалую часть этой книги составили ее стихотворные послания российским друзьям-писателям. А переведена книга не последними нашими поэтами и переводчиками, среди которых и те, кому адресованы эти послания. Как здесь не задуматься о родстве и взаимопроникновении славянских культур? Такие вещи невозможно придумать или подстроить – это делает сама словесная стихия, которая не спрашивает разрешения у литературных чиновников и не нуждается в шенгенской визе. Болгария – особая для России страна, как и Россия для Болгарии. И нет ничего удивительного, что автор посвятил данную книгу своей русской матери Лидии Ивановне Стояковой. «За ее песню «Синий платочек». За саратовские вечера на берегу Волги. За всё, что успели и не успели друг другу сказать... С любовью!» – пишет Няголова.
Её поэзия базируется на классических образцах, здесь нет нарочитой недосказанности, зауми, стремления любым способом удивить или взбудоражить читателя. Стихи читаются легко, свободно, заставляют думать о самом сокровенном. Невольно сопереживаешь автору, начинаешь видеть мир его глазами, чувствовать то же, что и написавший эти строки:
Снег за окном заколдован и спит.
Нет ни следов, ни раздумий, ни звука.
Дремлет капель, и душа, словно скит,
Тоже пуста в ожидании гулком.
А это, кстати, признак настоящего мастерства. Мастеру не нужно никого удивлять, у него нет такой цели. Он пишет, будучи уверенным в том, что его слово найдёт отклик в сердцах неравнодушных людей. И слово это не обязательно должно быть назидательным. Главное, чтобы оно очаровывало своей мелодией, ритмом, затрагивало какие-то потаённые струны. Без этого даже самые правильные тексты покажутся тусклыми и безжизненными. А если в них есть некий «огонёк», то и разговор совсем другой. Ёлка Няголова умеет так говорить...
Не знаю в колыбельных песнях толк,
Лишь заклинанья повторяю рьяно.
За мною ходит, как собака, волк,
А новолунье кажется мне раной.
В её стихах много чисто женского, но это ни в коей мере не «женская поэзия». Это поэзия дочери, матери, сестры, помощницы, друга. Её тексты не пестрят женскими (условными) символами, но даже там, где они встречаются, развязка поражает своей «мужской» сердцевиной:
Верёвки бельевые станут вдруг
Без стираных рубах легки с восходом...
О, Боже, сколько же мужчин вокруг!
И до сих пор не видно воеводы!
Родина для Ёлки Няголовой – не просто звук. Это родная земля, политая кровью и потом многих поколений болгар. И в своей любви к Родине она она так же непосредственна, как и в любви к любимому мужчине. А потому немало патриотических стихов из книги читаются как самая настоящая лирика. Наверное, так и должно быть, если человек искренне верит в то, о чём пишет:
И будет песней плакать бесконечно
Болгарский лес – от кроны и до корня.
Лес обречён сгореть в пожаре вечном.
И избранное дерево – икона.
Теги: Ёлка Няголова , Ангел в пещере
Пятикнижие № 32
ПРОЗА
Юлия Головко. Избранное и новые рассказы. – М.: Спутник +, 2014. – 222 с. – Тираж не указан.
Юлия Головко писать начала поздно и широкому читателю практически неизвестна. А жаль. Ёмким и лаконичным рассказам, прекрасному русскому языку мог бы позавидовать и маститый писатель. Подполковник внутренней службы в отставке, много лет она работала воспитателем у несовершеннолетних заключённых московского СИЗО... Неудивительно, что лучшие из рассказов книги посвящены этой теме: трудных подростков, проблеме их перевоспитания. Подробное знание писателем реалий тамошней жизни, художественно убедительно созданные образы и достоверная передача атмосферы – всё это позволяет Головко взять верный тон, придать рассказам остросоциальное звучание.
Стоит отметить и весьма чуткое чувство юмора автора. А главное, Юлия Головко – без сомнения, подлинный патриот своей страны. Вот что, по версии автора, будет происходить в 2030 году: "В кинотеатре «Былая Россия" на очередном сеансе нового художественного фильма «ГУЛАГ и Мы» о зверствах коммунистов последний ветеран войны забился в истерике и закричал: «Сколько можно?! Да здравствует Сталин!..»
ПОЭЗИЯ
Сергей Гевлич. Остаться человеком. – Белгород: Константа, 2015. – 69 с. – Тираж не указан.
Оформление книги может многое сказать об авторе, даже больше, чем о художнике-оформителе. Книга Сергея Гевлича – удачное соотношение сдержанного вкуса и предельной текстовой ясности. Иногда тексты уходят в сторону частушек, сохраняя при этом чёткий строй классического стихосложения, – а такой комбинации добиться совсем непросто.
И символично название книги – в непростое время важно не потерять себя, и, вне сомнения, хорошие стихи в этом нам помогут.
Была реклама хороша
О прелестях Неаполя –
Теперь расхлёбывай,душа,
В какую дурь мы вляпались.
Современным людям такой крик души очень хорошо знаком: что только не навязывают нам в эпоху потребления, что только не предлагают – от Неаполя до дури или всё в одном флаконе.
Люди к этому привыкли и вяло поглощают то, что дают, не особо заботясь о соответствии внешнего и внутреннего.
В нашем же случае читателя можно поздравить. Если он ищет поэзию, то он не ошибся.
БИОГРАФИЯ
Ольга Елисеева. Радищев. – М.: Молодая гвардия, 2015. – 344 с. – 3000 экз.
Фигура Радищева, знакомая нам со школьной скамьи, до сих пор притягивает внимание исследователей многими неразрешёнными вопросами – например, почему свою главную книгу, «Путешествие из Петербурга в Москву», он издал в самый неподходящий для этого момент.
Шведский флот бомбардирует Северную столицу – и тут появляется талантливо написанный текст, бичующий язвы существующего строя.
Это трагическая случайность, продуманный манёвр? Или, может быть, попытка устроить революцию? Или совершенно искреннее стремление познакомить просвещённых сограждан с жуткими условиями жизни крепостных крестьян?
Разобраться в этом нелегко, но один вывод бесспорен: Радищев положил начало возникновению в России прослойки интеллектуалов, полностью ориентированных на европейскую цивилизацию. Хорошо это или плохо, насколько справедливы и своевременны их претензии – в контексте общеполитической картины, – пытается разобраться писатель и историк Ольга Елисеева.
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Александр Бобров. Иосиф Бродский. Вечный скиталец. – М.: Алгоритм, 2015. – 352 с. – 2000 экз.
Иосиф Бродский – личность неоднозначная и вызывающая большой разброс чувств – от полного приятия до столь же полного, отчаянного отрицания, подкреплённого доводами, которые тоже имеют право на существование.
Автор такого масштаба, как Бродский, может при жизни стоять особняком и иметь свой взгляд на происходящее, но после смерти такая вольность уже непозволительна. Любой выдающийся человек должен принадлежать к тому или иному лагерю – и представители обеих сторон тщательно ищут в наследии подтверждение именно своим идеям и принципам.
Или, не найдя, записывают почившего поэта во враги и с такой же усердностью доказывают эту точку зрения.
Попытки оценить литератора без подобных клише встречаются не так часто, и книга Александра Боброва является именно такой попыткой. Не оценить, а сравнить, подумать и сделать свой вывод предлагает автор читателю.
ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Сергей Игольницын. Чепуха. Иллюстрации художника Лидии Новиковой. – 2012. – 40 с. – 300 экз.
Хороших книг для самых маленьких сегодня ещё меньше, чем для взрослых. В книгах для малышей, несмотря на кажущуюся простоту, очень важна соразмерность: наивность должна сочетаться с первой мудростью, познавательность – с жизненными правилами, реальность – с вымыслом.
Должны присутствовать и юмор, и фантазия. И при этом стихам обязательно полагается быть внятными. Получилась ли книга, будет видно по реакции ребёнка. Ведь именно она – самый безошибочный барометр подлинности.
Самолётик-самолёт
Провожаю я в полёт.
Говорю ему: «Пока!
Кувыркайся в облаках.
Привези ты мне, дружочек,
С неба радуги кусочек –
Напилю для малышей
Я цветных карандашей».
(«Самолётик»)
Влад Маленко: «Театр поэтов родился. С ним будет непросто, но интересно»
С поэтами трудно говорить о времени: они его видят иначе, чувствуют острее, поэтому разговор рвётся из привычных рамок, как корабль, стартующий в дальний космос. А если поэт к тому же актёр, режиссёр и продюсер (такое тоже бывает), удержать его в русле традиционного интервью практически невозможно.
– Вы пишете стихи, придумываете и ставите спектакли, играете в театре, занимаетесь продюсированием[?] Кем вы сами себя ощущаете в первую очередь?
– Я себя ощущаю немного таким Штирлицем. Ты как бы везде полусвой-чужой. Литераторы пьют в своём углу кровь друг друга и убеждены, что театралам не допрыгнуть до их тихих лабораторий... Они как-то забыли, откуда Шекспир выкатился или как Шукшин работал. Актёры и режиссёры заняты своими играми: новая драма, школы лидеров… Безусловно, поэзия, литература – первичное любовное моё поле. Главный аэродром. Он всегда спасал. Не давал остановиться, отчаяться. Ты отстреливаешь в себе банальность. Мучаешься. Рождаешь новое… Перечитываешь классику. Следишь за новой литературой… Этим и живёшь. Ведёт интуиция. Помните, у Александра Сергеевича: "И даль свободного романа я сквозь магический кристалл ещё не ясно различал…" Снайперская сентенция, божественная, ослепительная. Вдохновение – это прекрасно. Но работа – главное. Вот я думаю про себя: ага, на данном этапе жизни ты вожак творческого подразделения, которое готово превратиться в Городской Театр поэтов. Здесь сошлись многие компоненты: твоя скорость, театральный опыт, авторские способности, умение увлечь людей, заразить их идеями, показать инструментарий для осуществления этих идей, возможность окружить себя сильными молодыми людьми, рядом с которыми и ты учишься, и у тебя учатся. А обычный день строится порой фантастически. Ночью прилетел, поспал пять часов, под утро метишь в потолок весёлыми словами, набиваешь на планшете пришедшие строки. Раздаётся звонок: продюсеры детского мюзикла торопят с текстами. Затем связываешь между собой трёх музыкантов и двух художников, сам при этом пишешь двадцать восемь писем разным серьёзным людям. Дальше встреча с чиновниками по поводу помещения для проведения, скажем, фестиваля поэзии, а параллельно обкатываешь в голове концепцию перформанса, который месяца через три должен состояться в Испании и будет посвящён встрече Маяковского с Пикассо. Потом свою команду собираешь посовещаться, а в голове вращается идея по оформлению новой книжки побасенок, и, ёлки-палки: это только начало дня!
«ЛГ»-досье:
Влад Маленко – поэт, режиссёр, продюсер. Родился в Москве 25 января 1971 года.Служил в рядах Советской армии. Окончил ВТУ им. Щепкина при Малом театре. Автор басен, стихотворений, песен к спектаклям и фильмам.В настоящее время руководитель Городского театра поэтов, режиссёр-постановщик Московского театра драмы и комедии на Таганке.
– Каково это – быть сегодня в России поэтом, ведь знаменитая евтушенковская формула, похоже, давно уже не работает? Конечно, в этом отношении ваша ситуация исключительная: современных поэтов редко выбирают для чтения на экзамене в театральный вуз. И ребята эти – не среднестатистические. Остальным-то поэзия нужна сегодня?
– Сеть переполнена рифмованными текстами. В ресторанах по вечерам люди горланят стихи в микрофон. При этом 70 процентов пишущих – бойкие девочки. Я только что вернулся из Крыма, с молодёжного форума «Таврида». Там проходила Неделя литераторов. Я был одним из спикеров. На поэтический конкурс откликнулось сразу человек сто. Из них трое оказались носителями интересных поэтических смыслов… Ещё пример: в этом году мы провели первый всероссийский фестиваль молодой поэзии и драматургии имени Леонида Филатова. Пришло более полутора тысяч заявок. Десять финалистов – хорошие поэты. Другое дело (и это тенденция), что молодые люди не стремятся к чтению, не вычитывают большую поэзию, не знают Блока, Тютчева, Некрасова… Из этого мгновенно следует то, что их тексты вторичны. Они в массе своей заняты изобретением велосипеда. Им бы засесть за книжки, но куда там… Время закручивается в иную спираль. Скорость времени не позволяет уединиться на лавочке с Батюшковым… Выход один: каждый из хранителей обязан вовлекать молодых людей в круг своих литературных интересов. Чем я и пробую заниматься.
– У каждого творческого человека есть свой индикатор «верного курса». Как выглядит ваш?
– Это такой «гамбургский счётчик» внутри. Я его обнуляю каждое утро: просыпаюсь с пониманием, что надо заслужить и хлеб, и уважение конкретных людей в этот конкретный день. В моём случае чувство неуверенности, разных суперфобий гармонирует с весёлой убеждённостью в правоте творчества, если оно имеет отклик. Но как только я начинаю испытывать гордость, включается пожарный кран: «Стоп!» И холодный душ… Радость – другое дело: приезжаешь в дальний город, слышишь, как молодёжь цитирует, к примеру, твои басни, на душе становится веселее.
– Поэзия поэзией, но ведь вы к тому же актёр и режиссёр Таганки. Как она пришла в вашу жизнь?
– Если отбросить мистику, которой хватило бы на трёх человек, и пройтись по фактам, то, смотрите: окончил школу, год проработал актёром и рабочим сцены в одном из первых хозрасчётных театриков Москвы, потом два года – как положено – отслужил в Советской армии. Поступил в Щепкинское училище. Какие у нас были педагоги, боже ты мой: Николай Анненков, Мария Велихова, Николай Афонин, Аркадий Немировский, Зинаида Дирина, Людмила Новикова, Любовь Иванова! А Виктор Павлов! Не актёр – солнце какое-то… После училища пригласили в Театр имени Моссовета. Вот оттуда в 96-м меня Юрий Петрович Любимов в буквальном смысле и «своровал». Он сам так выражался. И дальше на «Таганке» я просто жил. В смысле не только играл роли, но и придумывал ходы, подбрасывал идеи, то есть это было шире обычной актёрской истории. В двухтысячных был уход из театра на год по собственному желанию, он был связан с начинающимися передрягами. Тогда я для себя решил: честнее всего написать заявление. Началась работа на телевидении, на радио, постоянное сочинительство, басни тогда появились – как способ иметь «сам себе театр»… Никто не знает, но мы этот год с Любимовым тайком регулярно созванивались… Это и закончилось моим возвращением в Таганку… Но она уже была несколько иной…
– Свой полувековой юбилей Таганка встречала в обстановке, максимально приближённой к боевой. Не потому ли свой спектакль вы назвали «Таганский фронт»?
– Это название моей давней поэмки, которая родом ещё из начала девяностых… Впрочем, это название – оно мирное… Фронт очкариков, фронт поэтов, музыкантов, философов… И спектакль – очень таганский аккорд. Он срезонировал. Обрадовал тех, кого должен был обрадовать. И, естественно, задел тех, кого нужно было задеть. Он был и адресован Юрию Петровичу, и посвящён ему. Это было нежное, горячее, очень личное высказывание. Знак благодарности. Удалось всех заразить таганским творчеством. Вернуть хоть ненадолго ту Таганку, которая всех будоражила когда-то. Мои единомышленники, товарищи мои дорогие, включились в работу по моей просьбе: Юрий Шевчук, Сергей Летов, Андрей Щукин уникальный, Василий Семёнов, прекрасные Юлия Латышева, Марго Радциг, молодые поэты – Вдовин, Шмелёв, Купреянов, Молчанов… Я был уверен, что это поможет театру воскреснуть. Но помогло только продлить немного ему жизнь.
Почём сегодня московское сало?
Квадратный метр дороже,
чем «Чёрный квадрат»...
А Таганка летит в небе коровой Шагала.
Красное молоко. Лиловый закат.
Нас закатывали в банки, как огурцы.
Солили слезами, как ноту «соль».
Скрипачи на крыше – таганского фронта бойцы,
Играют музыку, как главную роль.
Небо ночное – лоскутное одеяло.
Под ним любовь наша спит, дрожа.
Таганка – это имя коровы Шагала.
Надо уберечь её от ножа.
– Таганка была театром Любимова. Когда Мастер уходит, его театр начинают трепать ветра перемен. Так было со всеми прославленными авторскими театрами – с БДТ, Вахтанговским, Маяковкой, Сатирой. Таганке, увы, пришлось труднее, чем многим иным труппам…
– Ну Высоцкий же не просто так пел на юбилеях театра про пахана и тюрьму, где у всех клички… Шутки шутками… А когда я в театр пришёл, меня чуть Иван Бортник в поезде не убил… Это потом мы с этим великим актёром стали друзьями близкими… А поначалу дикая ревность была… Я ж в любимчиках ходил. А кому это понравится? Но сегодня Таганка – словно ревнивая женщина без мужчины. Кому-то выгодно держать её мёртвой собакой на поводке памяти. Чтобы, не дай бог, какая-нибудь новая, с цепи слетевшая стая голодных поэтов не разорвала вдрызг пергамент «героического прошлого». Удерживают керосинку под тёплой легендой. Удобно. Выгодно. Не надо создавать прорыв, тратить нервы, портить кровь. Есть и другие, которым она до лампы, – просто местечко хорошее, рыночное. Ещё есть сумасшедшие кликуши… Разговор о ней – он длинный, сложный, как и о гениальном Юрии Любимове. Понимаете, это только те, кто «без году неделя с ним знался» и с Таганкой попутно, могут делать резкие выводы, дурацкие посты писать в сетях, по радио говорить цитатами, умничать, разглагольствовать… Какие-то случайные напыщенные люди высказываются наотмашь, пиаря себя… А кто день и ночь работал, жил ею на протяжении двадцати-тридцати-сорока лет, те помалкивают. Потому что много знают такого, чего нельзя выносить из родной избы!
Если вы хотите, к примеру, знать, что Юрий Петрович о вашем покорном слуге писал, то возьмите его единственную книжку – белую, огромную – и прочтите в ней крайние строчки. Мне этого довольно. Повторять нескромно. А что касается Таганки сегодня, то на неё ПРАВО надо иметь. Право на любовь к ней, на творчество с ней. В доме один хозяин быть должен. Помню, как ЮП говорил: «Я за демократию… но не в своём театре!» Таганка… там внутренняя планка высокая. Там косяки в крови. Но всё равно туда бесконечно лезут, лезут… Чтобы было «я и Высоцкий, я и Таганка… » Да успокойтесь уже, ребята! И хватит ныть, хватит на старых спектаклях кататься в рай… Театр – это не прошлое. Это не пол и потолок. Не музей Бахрушина. Театр – это нынешний спектакль, нынешняя репетиция, сегодняшние молодые людские звери на подмостках. Только звери должны рай помнить. А не ад, как те, кого воспитывают некоторые наши деятели…
– Что же нужно, чтобы всё это появилось – репетиции, спектакли, актёры?
– Таганке требуется культурная революция. Она и случится в семнадцатом году на столетие Юрия Петровича. Вот увидите! Но она должна произойти без социальных скандалов. Без нытья растренированных. На поле театрального творчества, а не в зале судебных заседаний. Это место важно наполнить новым смыслом. Для этого от нового худрука потребуются сила, талант, ответственность и знание контекста. Туда нужно привести живых новых актёров, собрать поэтов, художников под руководством одного человека. Из тех, кто сейчас там, можно оставить чуть меньше половины. Важней всего понять такую вещь: эксперимент Таганки может и обязан продолжиться в том случае, если этим займётся человек, который и традиции знает и уважает, и время слышит. Она должна работать на созидание. Я уверен, такой человек есть. Только, умоляю, без домыслов! Я сейчас категорически не про себя. Мне хватает дел. Да и свой угол нужен, без тонны соли на крыше… Что касается нынешнего директора Ирины Апексимовой – это человек моего поколения, воспитанная сильными мастерами, у нас схожие коды. Ирина настроена на созидание.
– Таганка – не единственное театральное пространство, в котором вы существуете. Вы упомянули Театр поэтов...
– Он уже случился. С ним будет непросто, но интересно. Фантастические люди несут идеи и смыслы как ножи, завёрнутые в полотенце! Нам год почти. Мы бескрышные пока. Но мы её себе отыщем. Скоро. Думаю, в центре Москвы. Я тут родился – мне уматывать некуда. Мы кричим, поём… Есть спектакль «Сколько времени». Стиль театра формируется. Появляется свой зритель. Нельзя объяснить, что представляет собой картина Филонова, Модильяни. Сюита Шуберта… Надо это просто увидеть, услышать это. Городской Театр поэтов – продолжение одной из линий Таганки, линий школы Любимова… Поэтический театр. Маяковский этим занимался, Мейерхольд. На сцене и поэты, и актёры, и музыканты, и балетные, и люди цирка. Всё рождается и в голове режиссёра, и в атмосфере репетиций-импровизаций… Это такой поиск жанра на стыке… Умничать не хочу. Театр –довольно-таки земная, грубоватая вещь… Понимаете, с одной стороны, театр – это коврик на улице. Кинули в шляпу монету – значит, хороший ты актёр, молодец, заработал на ужин… С другой стороны, он – инструмент государственной культуры, кафедра, о которой так светло сказал Николай Васильевич Гоголь. На ваш вопрос я могу ответить только действием. Если меня услышат, дадут, наконец, угол свой, я постараюсь продемонстрировать продолжение Таганки в новой реальности. Рассуждать, ругать, теоретизировать не хочу. Хочу показать. «Покажите!» – так Высоцкий просил Любимова, когда не понимал, что от него требует режиссёр.
