Текст книги "Размах крыльев ангела "
Автор книги: Лидия Ульянова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Но бабушкина сестра только вздохнула, понимающе кивнула:
– Да, Незабудка. Понимаю.
На звук своего имени подслеповатая Незабудка, дремавшая у Машиных ног – она всегда теперь дремала, – подняла голову, внимательно поглядела на хозяйку вновь поголубевшими к старости глазами – ничего не поделаешь, катаракта. Шерсть ее давно уже не блестела на солнце, была тусклой и клочковатой, чеши не чеши. Незабудка сильно похудела, когда Маша мыла ее в реке, мокрая, с прилипшей к коже шерстью становилась похожей на стиральную доску с выпирающими в стороны ребрами. Зубы пожелтели и стерлись, из полураскрытой пасти плохо пахло.
Незабудка помогла Маше выжить в самые трудные дни после возвращения домой. Она заставляла подниматься с постели по утрам, когда больше всего хотелось, чтобы не начинался новый день, – старый мочевой пузырь не выдерживал, Незабудка просилась на улицу. Мария, накинув на плечи пуховый платок, выходила в холодные сени, открывала входную дверь и выпускала собаку. Ложиться обратно было нельзя – через десять минут Незабудку нужно было пустить обратно, не сидеть же ей, старой, на морозе. За десять минут Маша окончательно просыпалась, нехотя шла навстречу новому дню. Приходилось варить суп для собаки – мясные обрезки, крупа, мелкокрошеные овощи – не морить же голодом. Заодно готовила что-то и себе, хотя аппетита не было, но ела. И ни в коем случае нельзя было плакать – старая, верная подруга начинала истошно выть, бросалась вылизывать лицо, сильно и жестко слизывала соленые слезы.
– Все в порядке, – ласково успокоила Маша, – спи, подружка моя.
– Подружка – зеленая лягушка, – эхом повторила грустно бабушкина сестра.
Начал накрапывать дождик, и с обрыва они ушли, зашли в музей к Александре, посидели за чашкой кофе. Музей был, на счастье, пуст, и они смогли спокойно поговорить. Так, ни о чем и обо всем…
Попрощались они как-то вскользь, невнятно, словно обе боялись этого расставания. Маша проплакала всю ночь.
Осенью умерла Гавриловна. Легко умерла, как и жила. Выкопала последнюю картошку, легла с вечера спать, да утром не встала. После ее смерти сразу же появились в доме годы отсутствовавшие внук с невесткой, глядели на Машу как на агрессора. Маше ничего и не нужно было, взяла лишь на память свою чашку с ложкой.
А после похорон, мрачных и тяжелых, промозглых и сырых, еще одних в короткой Машиной жизни, старик Никодим вручил ей старые четки.
– На, возьми, Мария. Нюся просила тебе отдать.
Традиционные староверские четки-лестовки, каменные, отлакированные до блеска пальцами, оказались на удивление теплыми, словно только что вышли из старухиных рук.
– Это не просто так сувенир, чтоб ты знала, это старинная вещь, с историей. Картину помнишь, «Боярыня Морозова» называется? Так вот эта Морозова реальный человек, раскольница известная, а четки это ее сестры, княгини Урусовой. Евдокию Урусову за веру заточили в земляную тюрьму в Боровске, родные ее сюда, к нам бежали, в здешние края, а четки эти за какую-то помощь Нюсиным предкам подарили. Береги их.
Маша четки взяла и тут же воспользовалась случаем, сделала то, что давно собиралась, – попросила Никодима забрать себе ее книги.
– Созрела, значит? – удовлетворенно уточнил Никодим. – Приноси, теперь возьму. Их только от чистого сердца брать можно, иначе добра не жди. Приноси.
Пургин, увидев четки, загорелся – продай и продай.
– Маш, я ведь книги у тебя не просил? Не просил, а эту вещь очень прошу. Продай, хорошие деньги дам, очень хорошие. Домой вернуться сможешь, жилье купить.
– Мой дом здесь, Григорий Палыч, – отрезала Маша, – мне их на память оставили.
И не продала, как ни просил.
– Маш, – как бы между прочим спросил Степаныч, с аппетитом наворачивая любимой своей деревянной ложкой наваристые, густые щи – варить щи в печи Мария была теперь мастерицей, – как ты считаешь, я красивый?
Маша чуть не выронила из рук половник, решила даже что ослышалась: с чего это вдруг Степанычу интересоваться собственной красотой? Но сдержалась, вместо этого по-быстрому, по-женски прикинула что к чему, что могло ускользнуть от ее внимания в последнее время.
Все в Лошках по-прежнему, в жизни Степаныча тоже вроде бы никаких перемен. Стоп! К Нюсе приехала сестра с Украины, говорит, что зажимать совсем начали русских, захотелось на родину, в Россию. Приятная женщина предпенсионного возраста, учительница русского языка и литературы. В отличие от неустанно набиравшей килограммы Нюси, худенькая, подвижная. Из тех, что «маленькая собачка до старости щенок», улыбчивая хохотушка. Маша вспомнила, как Степаныч рассказывал, что она приходила недавно посмотреть, как он работает на любимом своем пригорке, как пишет. Вроде бы что-то там рассказывал про то, что она ему вареников пообещала с картошкой и салом, настоящих, украинских. Не из-за прекрасной ли варенишницы заинтересовался Степаныч вдруг своей внешностью?
А и правда, а красив ли Степаныч? Маша никогда об этом не задумывалась, как не задумывалась она о красоте бабушки, мамы – любила таких, как есть, любила больше всех на свете, маленькая в драку бы полезла, посмей только кто сказать, что они нехороши. И Степаныча искренне любила всей душой, даже внезапно почувствовала легкий укол ревности от одной только возможности того, что в жизни Степаныча, в его сердце найдется место и для другой женщины, кого-то кроме нее. И все-таки, какой он из себя, Степаныч? Маша смутно припомнила их первую встречу, его, замызганного и неухоженного, с тяжелого похмелья, небритого, с цветастой наволочкой в руках. Да, у него еще тапки были тряпочные, разного цвета. Но об этом Степаныче Клавдии Михайловне, Нюсиной украинской сестре, лучше не знать. Хотя наверняка Нюся уже успела расписать во всей красе. Сейчас-то Степаныч абсолютно другой, не пьет, правильно и регулярно питается, поправился даже в меру, животик наметился и второй подбородок, деньги у него завелись, а руки всегда были золотыми. И опять же, а красивый ли он?
– Маш, чего молчишь? – Степаныч после долгой паузы спросил смущенно. Видно, черт за язык дернул, кто ж такое спрашивает. Да и ответ напрашивался сам собой, не зря Степаныч по утрам на себя в зеркало смотрит, самому все ясно, нечего спрашивать, Бога гневить. – И не отвечай, если не хочешь, только не смейся.
– Да ну что ты, Степаныч! Это я так, о своем задумалась, не бери в голову. Ты у нас орел!
– Ладно тебе, орел. Я ж сурьезно спрашиваю, а ты шуточки…
– Я и не думаю даже, – Маша с трудом сдерживала смех. – Ты, Степаныч, как Карлсон – упитанный мужчина в полном расцвете сил, очень даже симпатичный. У тебя волосы на голове есть почти все, ноги не кривые, зубы на месте…
Мамочка моя, чем же еще его обрадовать?
– Маш, я ж всерьез, а ты смеешься.
– Да и не думаю я смеяться! Что ты всякие глупости спрашиваешь? Дожил до таких лет, а будто бы сам не знаешь, что для мужчины красота не главное. Вот бабушка всегда говорила, что мужчина должен быть чуть-чуть получше обезьяны…
Ох, что такое она говорит, сейчас он точно обидится. Зачастила дальше, без передышки:
– Ты, Степаныч, на все руки мастер, ты безотказный, всегда помочь наровишь. Ты самостоятельный, независимый. Сам смотри, один живешь и сам себя на все сто обслуживаешь: сам готовишь, сам стираешь, сам в избе убираешь. А как ты рисовать умеешь, Степаныч!
– Сколько раз я тебе говорил, что я не рисую, а пишу. Это в детском саду рисуют.
– Ох, прости, прости, конечно же пишешь. Пишешь. Это я рисую, а ты пишешь.
– Не зли меня, ты тоже пишешь. Я хвалить тебя не буду, но я видел последние платки, вполне, вполне.
Степаныч ушел домой, а Маше стало невообразимо грустно – еще один немногочисленный друг не то чтобы уходил, а переставал полностью ей принадлежать. Разумеется, по-хорошему она была за него рада – сколько ж можно бобылем одиноким жить, если нашлась на его век половинка, то и замечательно, но все равно, все равно…
Если так и дальше пойдет, то очень скоро вдвоем с Незабудкой они и останутся.
Зимой Маше пришла из Питербурга ценная бандероль. В маленьком свертке лежали ключи от квартиры и завещание. Она, Мария Македонская, в соответствии с последней волей гражданки Коллер Екатерины Семеновны, являлась отныне обладательницей квартиры по адресу: Санкт-Петербург, Мытнинская набережная… Старинной, большой квартиры бабушкиной сестры, где в детстве Мария была так счастлива.
Дыхание от неожиданности, от радости у Маши перехватило – это была возможность наконец-то вернуться домой, настоящая, реальная возможность, без всяких отягчающих обстоятельств в виде чьего-то дурного характера. Это был праздник – из Лошков дорога обратно была много труднее, чем туда. Это только казалось, что все в руках каждого из здешних жителей, что, как приехали, так в любой момент легко и уехать можно, только вот уехать почти ни у кого не выходило. Ехать было некуда или незачем. Или место это такое странное, Лошки, затягивало, не отпускало от себя. Будто омут.
Маша до самого утра не ложилась спать, пила чай на кухне, курила, снова и снова вспоминала свое детство с регулярными поездками к Мишке на Мытнинскую, самого Мишку, молодую еще бабушкину сестру – Мишкину маму, древнюю старуху с неестественно прямой спиной, в черном у окна – прабабушку.
Да вот только утром убрала ключи вместе с завещанием в шкаф, под стопку постельного белья, привычно потрепала по ушам подошедшую потереться лохматым боком собаку, налила им обеим теплого молока и пошла одеваться на работу.
К весне и Незабудка совершенно сдала. Она приволакивала задние лапы, почти оглохла и совсем плохо видела. Не замечала стоящую во дворе Машу, реагировала только на движущиеся предметы. Уйдя в глубь двора, иногда она умудрялась там заблудиться и вместо крыльца выходила к калитке. На лапах у нее появились незаживающие язвы, которые Маша безуспешно смазывала приготовленным по рецепту Гавриловны снадобьем.
Степаныч сошелся наконец с Клавдией Михайловной, и она переехала к нему в избу. Маше было отчасти смешно, что два таких немолодых и некрасивых, по ее понятиям, человека так нежно воркуют друг с другом, так ласково заботятся друг о друге. Маша невесело усмехалась: вот ведь, жизнь не заканчивается в такие годы, и только у нее, у Маши, молодой и красивой, на личном фронте ни войны, ни мира. Ничего нет.
Степаныч, несмотря на нежданно свалившееся на голову семейное счастье, Марию одну не бросал. Они с Клавой, Клавунькой заходили, звали к себе в гости. Они же и помогали хоронить собаку. Маша с Клавой заворачивали в старую плащ-палатку то, что осталось от роскошной некогда кавказской овчарки, Степаныч отогревал паяльной лампой не оттаявшую до конца землю, рыл яму.
От Незабудки у Маши остались только пушистые носки да память рук, готовых в любую минуту по привычке потрепать, похлопать, прижать к своему боку, почувствовав ладонями мягкость и живое тепло шерсти, ощутив сердцем податливость и преданность последнего безраздельно принадлежащего ей существа.
На дворе стоял апрель.
– Григорий Павлович, я уезжаю, – объявила после майских Маша.
– Ну вот, опять. Куда в это раз? Снова в больницу?
– Нет, я в Питер еду, домой. – Впервые за годы Маша назвала Питер домом. Пургин поднял голову от бумаг, внимательно поглядел в глаза.
– Решилась, значит? Что ж. Где жить собираешься? Снимать будешь?
– Нет, у меня там квартира есть, мне бабушкина сестра оставила. Я просто не говорила никому. Она умерла перед Новым годом, а мне оставила квартиру. Я не хотела ехать, у меня Незабудка… а теперь меня ничто не держит. Григорий Палыч, отпустите меня, пожалуйста.
Пургин растерялся, почесал седой ежик волос, сердито забубнил:
– Да что я, изверг, что ли, какой! Я тебя держать и не собираюсь, и прав у меня таких на тебя нет. Я разве не понимаю, что Питер с Лошками сравнивать нельзя? Ты молодая, у тебя все впереди, нечего тебе тут делать.
Пургин еще помассировал череп, пошуршал короткострижеными волосами, потер руками лицо. Напрягшись, через силу выдавил из себя:
– Я, Маш, по тебе скучать буду. Мне тебя будет не хватать… Вот, блин, будто и в самом деле мне правую руку отхватили.
– Григорий Палыч, ну что вы! Я же так, мелкая сошка, это вам спасибо за науку, я от вас многому научилась.
– Хоть хорошему? – усмехнулся Пургин и, чтобы не рассиропиться перед ней окончательно, по-деловому спросил:—Родственница твоя умерла перед Новым годом, так? Ты в курсе, что в течение шести месяцев должна заявить о своих правах на наследство? Не тяни здесь, торопиться тебе надо.
– Ой, правда? Я и не знала, хорошо, что вы сказали. Я потороплюсь, только мне же выписаться нужно. Это долго, вы не знаете?
– Позвони завтра днем, напомни мне. Я буду в Норкине, дам там команду, подъедешь, и тебя сразу выпишут. – Пургин быстро перешел на деловой тон. – Наши ведь, лошковские, в норкинской ментуре прописываются.
Пургин, чуть подумав, добавил:
– Вот еще что, я в твои дела не лезу, сама знаешь, но тебе бы развестись, пока здесь прописана. Я скажу, проблем не будет. Ты слышала про совместно нажитое в браке имущество? Как бы твой претендовать не начал.
Македонский, прознав о счастливо свалившемся на голову наследстве, приободрился. Он снова обосновался в Лошках, ходил по поселку, прихлебывая из банки дорогое немецкое пиво, вещал о том, что пожили, хватит, пора и честь знать. Развеялись, значит, они, развлеклись на природе, пора и обратно в город, к большим делам. В Лошках-то, ха-ха, одним лохам место.
Услышав, что его в город Питер никто не берет, Македонский воспринял известие как шутку, долго не хотел верить. Сперва отшучивался в ответ, затем, начиная осознавать, что дело для него пахнет керосином, принялся увещевать жену:
– Маша, Манюнечка! Как же ты можешь так говорить? Маленькая, сама подумай, ведь мы ж семья с тобой, муж да жена – одна сатана, как говорится. Маша, скажи мне честно, ты ведь меня любишь? Что было, то было, Маша. Маша, я ведь тебя люблю…
Перед глазами у Маши пронеслась вся ее семейная жизнь. Веселье и праздники первого времени, потери, печали, скандалы с последующими бурными примирениями, одиночество, снова потери… Как ни нивелирует время все негативное, а на круг выходило, что и счастлива-то Маша в замужестве была недолго. Может быть, сама виновата…
Маша долго и печально посмотрела мужу в глаза, склонила голову, грустно ответила:
– Тяжелое это дело, Саша, тебя любить. Тяжелое и неблагодарное. Прости.
Но Македонский присутствия духа не терял, тоже, должно быть, помнил про совместно нажитое имущество.
Мария поехала в Норкин и быстро развелась с Александром Македонским. Здесь же ей, с помощью того же Пургина, наскоро выправили новый паспорт на имя Марии Константиновны Мурашкиной.
Пургин, кстати, подал еще одну хорошую идею: Клавдия Михайловна со Степанычем переселились в Машин дом, а Македонского отселили в старый, маленький домик Степаныча.
– Мария, – посоветовал между делом Пургин, – ты меня извини, конечно, но ты купила б себе одежду приличную, в большой город едешь. Съезди в Норкин, сходи в универмаг, на рынок зайди. Ты денег не жалей, билет я сам тебе куплю на самолет.
Маша провела ревизию старых своих, еще питерских вещей, снятых с чердака, и обнаружила, что ехать ей в самом деле не в чем: из старых она просто-напросто выросла, пришлось все отдать Нюсиной Светке. В гардеробе ее были теперь в основном джинсы, свитера, футболки, возвращаться в таком виде домой не хотелось. Подошли только кожаные туфли-лодочки, качественные, вне моды. Маша поехала в Норкин, обошла все магазины, но ничего подходящего не нашла. Все предлагающееся не соответствовало Машиному представлению об облике большого города. Она сходила в парикмахерскую, ровно подстригла сильно отросшие волосы, выкрасила голову французской краской, а на обратном пути набрела на рынке на развал раскладушек «секонд-хенд». Именно здесь нашла неприметный с виду, тонкого полотна костюм изысканно серого цвета и, не задумываясь, купила. Костюм сел как влитой, выгодно подчеркивал ранний загар, стройную фигуру, налившуюся после беременности грудь. Ну и пусть он с чужого плеча, в детстве ведь Мария всегда донашивала вещи после внучки бабушкиной подруги.
Говорят, что вещи несут на себе отпечаток своего хозяина, вбирают в себя часть его энергетики. Оставалось надеяться, что неизвестная прежняя хозяйка костюма была в этой жизни более удачлива, чем она, Маша.
Часть вторая
Мария Мурашкина
Он придет, как только позовешь…
Может быть не белый, словно снег,
Но внезапно, будто летний дождь
Явится…Все будет как во сне.
Он присядет рядом, помолчит,
Заведет с тобою разговор,
Пластилинового ежика вручит
И останется навечно с этих пор.
Если рядом он – не страшно ни чуть-чуть,
Cтрашно только вдруг соскучится, уйдет.
Есть у каждого свой ангел, как-нибудь
Он объявится, найдет тебя… найдет.
Меден Аган
Моему ангелу.
Глава 1. Долгожданная встреча
Маша отдыхала во дворе, привычно устроившись прямо на нагретых солнцем ступенях крыльца, а над головой, в гуще яблоневой листвы выводила рулады старательная, незаметная с крыльца пичуга. Пичуга пела переливчато, красиво и тонко, музыкально, будто по нотам. Свой незатейливый мотив она повторяла снова и снова – ненадолго замолкала передохнуть и принималась с самого начала. Голос ее звучал над двором все громче и громче. Маше казалось, что маленькой птахе и самой уже надоели эти без изменений повторяющиеся голосовые упражнения, птица начала раздражаться, из хрустального горлышка вырывалась уже не мелодия, а самая настоящая сирена. Сирена била по ушам, заползала внутрь головы и грохотала там набатным колоколом.
Маша открыла глаза, не сразу поняла, где находится. Показалось, что наоборот, именно не проснулась, а провалилась в какой-то причудливый сон, и в этом сне она в чьей-то чужой квартире лежит, свернувшись калачиком, на краю огромной, вычурной кровати, а кругом звенит и звенит колокол. Захотелось побыстрей проснуться, вновь почувствовать под собой нагретые солнцем щербатые доски.
Входной звонок, казалось, вот-вот охрипнет. Кто-то упорно снова и снова нажимал на кнопку, не уходил. Это мог быть только старик-консьерж с бутербродом, больше Маша никого в этом доме не знала, не ждала.
Мария неловко поднялась: нога во сне затекла, ее прошило множеством острых иголок, и пришлось, прихрамывая, босиком ковылять до входной двери. Она немного повозилась с чужим замком, не желающим подчиняться незнакомым рукам, открыла дверь.
На пороге квартиры вместо ожидаемого одышливого, рыхлого старика вырос молодой мужчина в отличном легком сером костюме, не очень высокий, но плотный, с намечающимся животиком, представительный. За спиной у него Мария разглядела еще одного крепыша, попроще.
– Почему открываешь и не спрашиваешь кто?
Действительно, ведь постоянно же по телевизору показывают, что в крупных городах очень сложная криминогенная обстановка. Особенно летом, когда все на дачах да в отпусках. А в этой квартире сейчас никого быть не должно…
Маша хотела проворно захлопнуть дверь прямо перед носом непрошеных гостей, но первый, в костюме, ловко оттеснил ее, навалившись животом, и беспрепятственно проник внутрь. Более того, он крепко ухватил Марию двумя руками за плечи, уверенно прижал к себе и не собирался отпускать.
– Мурашка! Наконец-то! Сколько тебя ждать можно? Я собирался уже сам за тобой ехать, да только, извини, сейчас сезон, время такое горячее, все откладывал.
Тесно и неудобно прижатая грудью к нагрудному карману пиджака Мария могла лишь слабо пискнуть. Сзади, за спиной, раздался голос:
– Михал Юрич, я внизу подожду?
– Да, Валера, подожди в машине.
Мамочка, ведь это же Мишка! Кроме него, ее никто не называл Муркой и Мурашкой. Мишка-друг, Мишка-дядя, которого она никогда, собственно, как дядю не воспринимала, Мишка – «М+М=Д». Маша плюс Миша равно Дружба.
Только никакой это не Мишка. Мишка всегда был на голову выше нее, безо всякого живота и с копной курчавых, темных волос, а этот гражданин имел приличные залысины, по всему видно упорно боролся с лишним весом и ростом был почти вровень с Машей. Если ему сейчас предложить поиграть с ней в фигурное катание, то он не то что уронит головой об пол, он вообще не сможет поднять и раскрутить. Нет, не Мишка, это теперь был чужак, и никаких теплых чувств у Марии к нему не возникало, несмотря на абсолютную близость и «Мурашку». Стильные очки в тонкой позолоченной оправе придавали его взгляду строгости и серьезности, аккуратная стрижка – волосок к волоску – добавляла респектабельности. И запах от него исходил не прежний, Мишкин, а индифферентный букет незнакомого тела и хорошего парфюма.
Машка отлично помнила всех своих близких по запаху. Помнила, как пахнет бабушка цветочным мылом и лекарствами, с кислинкой, помнила мамин запах полевых трав, крепкого кофе, крема для рук, запах простора и весеннего ветра, папа пах сигаретами «Ява», шерстью колких свитеров и длинными романтическими сказками перед сном, даже как пах Македонский, Мария помнила. И Мишка всегда пах зеленкой коленок, акварельными красками, порохом расстрелянных пистонов, влажностью вечно разгоряченной головы вперемешку с польским шампунем «Кася», ирисками в кармане, событиями и приключениями.
А этот? Никаких тебе ирисок и зеленки. Никаких тебе «М» и «Д».
И, самое главное, зачем он явился? Нарисовался сразу же, словно подкарауливал. Ну да, сам же проговорился, что ждал. Зачем?
Этот вопрос можно было бы себе и не задавать. Машка все прекрасно понимала. Она чувствовала себя агрессоршей, вторженкой, незваной приживалкой. «Была у зайчика избушка лубяная, а у лисы ледяная…» Машка оказалась той самой лисой. С какого такого перепуга она решила, что может быть хозяйкой большущей квартиры в центре Питера, с окнами на Неву? Квартиры, на которую если кто и имеет право, то это Мишка? Здесь он родился, вырос, большая часть его жизни прошла здесь, как раз таки в той комнате, что окна на Неву.
– Здравствуй, Миша, – деревянным голосом смогла выдавить из себя пристыженная Мария.
– Устала? – спросил Мишка, отпуская ее от себя на длину вытянутых рук, заботливо заглядывая в глаза. – Спала, что ли? Мурка ты моя, Мурка…
Маша, перед тем как прилечь, сняла жакет, осталась в тончайшем шелковом топе на голое тело (остатки прежней роскоши, чудом уцелевшие на лошковском чердаке), который не то что ничего не скрывал, а наоборот, только все заманчиво подчеркивал. Раньше Машка любила именно такие вещи, а теперь бессознательно прикрывала руками грудь и плечи. Безуспешно прикрывала, помня еще и о том, что именно этот легкомысленный топик наиболее ярко подчеркивает особенности ее сельскохозяйственного загара – темные, загорелые руки, потемневшую шею с мыском темной кожи и белющие, с ровным резким контуром плечи и грудь. Словно клоун.
– Слушай, я не подумал, что ты с дороги, я сразу к тебе, как только Гаврила позвонил.
– Гаврила?
– Внизу сидит, консьержка. Гавриил Мефодьевич, представляешь себе, вот имечко! Он мне обещал сразу же отзвониться, как только ты приедешь. Я ж не могу тебя здесь караулить целыми днями.
Разумеется. Разумеется, Михал Юрич. Вы не можете караулить, для этого есть специально обученные люди, вроде наймита Гаврилы. А вы, Михал Юрич, так мелко не плаваете, у вас время дороже золота.
Яппи. Young Urban Professional, молодой городской профессионал. Представитель отдельной субкультуры, в дорогой консервативной одежде, дорогих очках известной марки, дорогих ботинках. Его внешний вид – его витрина. Правила игры требуют выглядеть бодрым, здоровым, энергичным и успешным; любимая тема – нехватка времени. Неприлично любое проявление ненависти и зависти, удела лузеров, все дружелюбно и вежливо. Удары судьбы и неприятности тщательно скрываются. Кухня предпочтительна низкокалорийная, хороша японская, музыка этно – чтобы не отвлекала от работы. Увлечения: фитнес, личностный рост, чтение модной литературы, просмотр модных новинок и так далее и тому подобное…
Словно в ответ на эту мысль, в кармане у Михаила зазвонил телефон. Миша достал из нагрудного кармана маленький плоский аппаратик, нажал кнопку. Свой любимый старенький телефон, верой и правдой служивший ей все эти годы, Маша перед отъездом из Лошков отдала Степанычу – тот не хотел брать, отказывался, говорил, что блажь, но Мария настояла, сказала, что обязательно будет звонить. И хорошо, что отдала, подумала она – сейчас, по сравнению с Мишкиным, ее старенькая «Нокия» выглядела бы как небольшой кирпич рядом с фарфоровой статуэткой.
Было слышно, как в трубке кто-то истошно верещал. Михал Юрич послушал, посуровел лицом и спокойно выговорил собеседнику:
– И зачем ты мне звонишь? Что ты от меня хочешь? Между крановщиком и тобой существует целая цепь специалистов, с них и спрашивай, а ты зачем-то мне звонишь. Чтобы я тебе посочувствовал? Так я тебе сочувствовать не буду, я вас всех денег лишу. И прорабу скажи, что он вместе с крановщиком за такие фокусы будет без зарплаты работать, за еду, до тех пор пока все не исправят. Пусть они сколько угодно кричат про рабство, пусть в Страсбургский суд жалуются, но работать будут, сколько я скажу. Все-таки, Жора, я не понимаю, почему я должен этим заниматься? Все, я занят.
Михаил сердито выключил телефон, а Маша почему-то пожалела не его вовсе, а бедолагу Жору, прораба и крановщика.
– Прости, Маш. Ну, рассказывай…
О чем? О чем она должна была рассказывать? Что вообще нужно отвечать человеку, которого не видела столько лет, на призыв «Рассказывай!»?
Маша пожала худыми загорелыми плечами:
– Все хорошо, Миша, спасибо.
Телефон в Мишкином кармане запиликал снова. Михал Юрич недовольно послушал собеседника, произнес единственную фразу «Я занят» и отключился.
– Выглядишь классно! Мурашка, ты просто красавица стала! Загорелая, румяная, вот что значит жизнь на свежем воздухе!
– Спасибо, Миша.
При упоминании загара Мария только еще тщательней принялась прикрывать себя руками.
Несмотря на Мишкино воодушевление, Маша его радости не разделяла, отвечала вяло и невнятно, ждала, когда он заведет тот самый разговор, ради которого пожаловал. Очевидно, разговор предстоял серьезный, потому что друг детства форсировать события не стал.
– Маш, я смотрю, ты в самом деле устала.
Телефон не заставил себя долго ждать. Маше было слышно, как в мобильнике недовольно, на высоких нотах вопрошал женский голос:
– Михаил, я хочу знать, ты что, забыл, что у твоего сына сегодня день рождения? – верещало в трубке.
– Нет, я не забыл, – спокойно и выдержанно отвечал жене Михаил.
– Мы тебя ждем. Мы ждем уже полдня, мы можем поехать без тебя, если тебе совершенно нет до нас дела!
– Не надо без меня, передай Даньке, что папа уже едет. Я буду в течение часа.
И дал отбой.
Маше захотелось расспросить Мишку про сына, у которого, оказывается сегодня день рождения, поздравить, но ничего такого она не сделала, ничего не сказала, и Миша промолчал, не стал рассказывать о семье. Кто такая нынче Мария в его жизни, чтобы посвящать ее в семейные дела?
– Ладно, ты отдыхай, у нас еще будет время пообщаться. Если честно, я тоже сегодня в цейтноте. Я там тебе купил кое-чего пожевать, в холодильнике лежит. Йогурты всякие, сыр, рыба.
– Спасибо, Миша. – Маша повторяла одну и ту же фразу как заведенная.
Миша достал телефон, нажал кнопку.
– Валера, что ты там сидишь? Я же забыл все взять, неси давай и поедем.
Он успел только вручить Маше свою визитку:
– Звони мне, лучше по тому телефону, который на обороте, от руки – это личный. Если какие проблемы, сразу звони.
Маша хотела поинтересоваться, а можно ли звонить Михал Юричу, если нет проблем, просто так, но в дверь позвонили. Впрочем, Маша все равно не спросила бы. На пороге стоял Валера с каким-то неимоверным букетом цветов и тортом. Миша забрал цветы:
– Это я тебе вез, только забыл.
В грудь Маше уперся чудо-букет. Таких букетов она никогда живьем не видела. Он состоял из какой-то жесткой сетки, нарезанных квадратами холщевых салфеток, желтой пакли, подсолнухов, спиральных зеленых стеблей и искусственных пчел. В Машины времена таких букетов не делали, их заворачивали в пластик с золотой каемочкой, не приклеивали искусственных насекомых и не засовывали туда зеленые палки. Букет был удивительно хорош, но бездушен и ненатурален, как, впрочем, и ее бывший друг. Маше гораздо милее был бы пучок ромашек вперемешку с травой, как дарил приятель Степаныч.
– Спасибо, Миша.
Миша посмотрел пристально, хотел что-то сказать, но не сказал. И еще раз спасибо, ни на какие серьезные темы говорить у Маши не было сил.
– Все, я пошел, ешь торт. – Он наклонился и клюнул в щеку, и Машка почувствовала исключительную неловкость, сродни той, что охватила ее когда-то, когда Мишка пришел к ней на седьмой день рождения и, вручая букет чахлых гвоздичек, поцеловал.
Маша повертела в руках плотный кусочек картона, тоже строгий и выдержанный, ровные черные буквы на чуть сероватом фоне. Строительная корпорация «ГородСтрой», генеральный директор. Поня-я-ятно. А Маше-то раньше чудилось, что Мишка – компьютерный гений. Между прочим, ему больше подошли бы длинные волосы с хвостиком на макушке, широкий свитер грубой вязки и джинсы. Именно каким-нибудь сисадмином он больше был бы ей по душе, а так…
Короче, хорошего от бывшего друга не жди. «М+М» больше не равнялись «Д», стояли далеко друг от друга, сами по себе.
В холодильнике действительно обнаружилась еда. В кухонном шкафчике непочатая коробка чая, закрытая банка кофе, сахар, пакет с печеньем. В целом же почти все шкафы и полки в квартире были пусты, вещи бабушкиной сестры исчезли, исчезло и все то, что сопутствует обжитому человеческому жилью, – альбомы с фотографиями, дорогие сердцу мелочи и безделушки, зубные щетки и мочалки, старые газеты, пригодные, чтобы куда-то подстелить при случае, запасы круп и специй в баночках, цветы в горшках. Кто-то избавил Машу от мороки с рассортировыванием и выбрасыванием чужого нижнего белья, ношеных чулок, пропахших другим человеком вещей, старой обуви, не успевших пригодиться лекарств. В огромной гардеробной было заботливо оставлено в углу только немного того, что может пригодиться, что вполне прилично оставить молодой женщине от женщины старой. Почти новая норковая шуба классического фасона, хорошая куртка «Лухта», пара неношеных кожаных сапог на низком каблуке, теплый шарф в упаковке.
Было в квартире неуютно и пусто, стерильно.
Старую квартиру Маша тоже с трудом узнавала. Тщательно выполненный евроремонт уничтожил все то, что хранила она в памяти долгие годы, лишал жилище души. Тяжелые плюшевые шторы с бахромой и кистями сменились легкими занавесками из цветной органзы, вместо вышитой льняной скатерти – блестящее, навощенное дерево стола, репродукции картин русских художников в толстых золоченых рамах уступили место легкомысленным, бессмысленным постерам, обрамленным тоненькими ленточками металла. Из того, прежнего, из ее детства остались только старинное зеркало в темной резной раме, круглый столик на витой ноге да шкатулка, одиноко ютящаяся на новом, светлом комоде. В шкатулке бабушкина сестра хранила раньше квитанции за квартиру, билетики подписок на газеты и журналы, прочую важную мишуру вроде бумажек из сапожной мастерской и талончиков к врачу. Маша бережно погладила пальцем рифленую крышку с отбитым краем – это тоже они с Мишкой постарались, играли в рыцарей и мечом смахнули шкатулку на пол – осторожно, любовно приоткрыла старенькую крышку. Внутри, как ни странно, по-прежнему лежали оплаченные счета за свет, телефон, коммунальные услуги, разные квартирные документы, запасные ключи и деньги. Рубли, доллары и евро, не так чтобы очень много, но и немало. Первой ее мыслью было позвонить Михаилу, сказать, но, подумав, Мария сообразила, что деньги тоже оставлены ей – слишком тщательно были вылизаны все углы, чтобы пропустить деньги на видном месте.
