Текст книги "Том 27. Таита (Тайна института)"

Автор книги: Лидия Чарская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Если это не вредное, не гадкое что-нибудь, то даю вам честное слово – не скажу.

– Зоя Львовна, могу я сделать что-нибудь вредное и гадкое? – быстро поднимаясь с колен, спрашивает Ника.

Молодая наставница Зоя Львовна смотрит с минуту пристально в честные глаза Ники и на вопрос последней, может ли она сделать что-нибудь дурное, твердо отвечает.

– Нет.

– Благодарю вас, – роняет Ника. – Я ненавижу ложь больше всего на свете. А пришлось бы вам сказать неправду, если бы я услышала от вас другие слова.

И тут же, держа обе руки Зои Львовны в своих, она скоро, коротко рассказала ей всю историю Тайны-Глаши с самого дня водворения ее в гостеприимной сторожке до последнего рокового случая со съеденной нынче "отравой".

Едва дав докончить Нике исповедь, Зоя Львовна заговорила, волнуясь:

– Бедная девочка! Несчастная малютка! Теперь я понимаю, почему вы обратились ко мне. Вы вспомнили, что у меня есть брат-доктор, который прилетит по первому моему зову сюда. Вы не ошиблись, дорогое дитя, Митя приедет тотчас же. Но если он найдет необходимым перевести девочку в больницу, вы должны будете уступить.

– Конечно, – роняет Ника. – Только пригласите его поскорее, ради Господа Бога.

– А теперь, раз вы посвятили меня в вашу тайну и приобщили к числу заговорщиков, то ведите меня к вашей больной приемной дочке. Там я напишу письмо брату, которое и пошлю с Ефимом, – произнесла Зоя Львовна.

О, какой мучительный час ожидания. Стоны и судороги Глаши, хрип и бред девочки то и дело заставляли вздрагивать юных девушек, замерших у ее постели. Согревающий компресс, положенный на животик, ничуть не помог больной. Не помогли и успокоительные капли, которые вливала ей в ротик чрез каждые четверть часа Валя.

Ефим, испуганный было неожиданным появлением в его сторожке классной дамы, сразу успокоился после первого же слова Зои Львовны и помчался за доктором, жившим на одной из ближайших улиц. В его отсутствие Спартанка отсылала не раз обеих воспитанниц наверх в классы, но ни Ника, ни Валя не трогались с места.

– Нет, нет, ради Бога, не гоните нас, – молили обе девушки, – мы не в состоянии уйти до приезда доктора.

– А если Анна Мироновна заметит ваше исчезновение из класса?

– Ах, не все ли равно, когда наша Тайночка может каждую минуту умереть.

– Но зачем такие беспросветные мысли, мои девочки!

– Вы ведь видите сами, что с нею… Уж скорее бы приехал доктор.

На глазах присутствующих все заметнее изменялось личико Глаши, все лихорадочнее становились ее глаза, и все сильнее хрипела маленькая грудка, все чаще и чаще сводили судороги тельце ребенка.

– Она умрет. Умрет непременно, – прошептала чуть слышно Ника и закрыла руками исказившееся страданием лицо.

Как раз в эту минуту постучали у двери. Стройный, высокий брюнет, как две капли воды похожий на Зою Львовну, наклоняясь на пороге для того, чтобы не стукнуться о притолоку низкой двери, входил в каморку. За ним на почтительном расстоянии следовал Ефим.

– Здравствуй, Дмитрий!

– Добрый вечер, Зоя.

Брат и сестра поздоровались. Потом Спартанка представила брата обеим девушкам.

Все четверо снова подошли к постели Глаши. Долго и внимательно осматривал больную малютку молодой врач. Выстукивал, выслушивал, измерял температуру, затем на клочке бумажки написал рецепт. Наконец, повернувшись к институткам, не помнившим себя от волнения, произнес спокойно:

– Не надо отчаиваться раньше времени. Положение серьезное, не скрою. Но… постараюсь сделать все, чтобы уцелела ваша любимица. А что она любимица ваша, не надо и говорить: вижу по глазам, – с доброй улыбкой произнес доктор.

– Милый, добрый, хороший, золотенький, спасите ее!

Непроизвольно и непосредственно вырвался этот глухой вопль из груди Ники в то время, как глаза ее, обычно веселые и шаловливо-дерзкие, теперь, полные мольбы и страха, вперились в лицо молодого доктора.

– Я постараюсь сделать все, что от меня зависит, – повторил он. – А теперь советую вам уйти отсюда. Мы с сестрою и с этим почтенным старцем, – он указал на Ефима, – поухаживаем за вашей маленькой больной. Завтра утром понаведайтесь, авось, девочке будет легче, Бог даст.

И он протянул поочередно руку Нике и Вале.

Глаза встревоженной Ники снова с надеждой и робостью остановились на лице доктора, потом обратились к Зое Львовне.

Та словно угадала значение этого взгляда.

– Успокойтесь, Никушка, – произнесла добрая Спартанка, – не волнуйтесь, ради Бога, и ступайте учить уроки… Я сменюсь с дежурства и пробуду здесь всю ночь. За вашей Тайной будет недурной уход, я вас уверяю, а пока…

Ника не дала ей закончить. С легким криком она упала на грудь Зои Львовны и обвила ее шею руками:

– Вы великодушны! Вы золото! Недаром же мы все так любим вас, – шептала она, покрывая градом поцелуев лицо, глаза и губы наставницы. Затем, взглянув еще раз на больную Глашу, Ника выбежала из сторожки.

Расцеловав в свою очередь Спартанку, Валя Балкашина последовала за ней.

О, то была ужасная ночь!

Никто не ложился нынче спать в выпускном дортуаре. Все, по уходе Анны Мироновны, собрались в умывальной. Золотая Рыбка не находила себе места от угрызений совести. Не попадись она на глаза инспектрисе с этим злосчастным обедом, Тайне и на ум не пришло бы съесть такой ужасный бутерброд. Но еще больше волновалась Маша Лихачева. Она самым чистосердечным образом считала себя убийцей малютки Глаши.

– Если бы не моя противная помада, она бы не умирала сейчас! – ударяя себя в грудь рукою, с отчаянием восклицала Маша, несмотря на все протесты подруг.

– Каяться надо. Каяться и молиться. На паперть церковную пойти. Сотню поклонов положить на каменных плитах. Дать обет какой-нибудь посерьезнее милосердному Богу, чтобы Он смилостивился, чтобы спас Глашу, – забубнил голос Капочки Малиновской у нее над ухом.

– Веди меня на паперть, Капочка, веди!

И Маша с последней отчаянной надеждой впилась глазами в невзрачную Камилавку, ища в ней поддержки и спасения.

Последняя, словно чувствуя себя сейчас госпожой положения, взяла за руку Машу и, не произнося ни слова, повела дрожащую от холода и страха девушку на темную паперть находящейся тут же в третьем этаже институтской церкви.

– Становись на колени! – придя туда, скомандовала Капочка и первая опустилась на холодные каменные плиты пола.

А кругом девушек царили непроницаемый мрак и полная тишина, способствовавшая молитвенному настроению, охватившему сейчас обеих. Голос Капочки зазвучал глубоко и проникновенно и с захватывающим чувством произносил слова молитвы. А Маша, словно загипнотизированная им, повторяла от слова до слова священные слова, произносимые подругой. Вдруг тонкая струйка пряного аромата духов излюбленного Машей Лихачевой шипра донеслась до носа Капочки. И она, как ужаленная, быстро вскакивает с колен, возмущенная, негодующая, злая.

– На паломничество, на молитву пришла, а сама этой мерзостью богопротивною насквозь пропитана, – зашипела Капочка. – Не смей душиться. Грех и ересь это. Молись и постись! – повелительным тоном обратилась она к Маше.

– Конечно, я не буду душиться больше. Только и ты, Капочка, и ты молись вместе со мною… Я боюсь, что моя грешная молитва не дойдет до Бога. А ты – святая.

– Молчи! Молчи! Грех и ересь называть святым человека! – с искренним страхом срывалось с губ Малиновской.

И обе девушки, горячо зашептали молитвы, отбивая положенное число земных поклонов. Горячие головки то и дело припадали к холодному полу паперти, и нехитрые, полные непоколебимой детской веры молитвы, непосредственные и чистые, понеслись к далеким небесам.

А в умывальной у выпускных царило в это же самое время совсем иное настроение. Институтки ждали Стешу, которая должна была по уговору под утро принести вести из сторожки. Чтобы отделаться от докучной мысли о возможной Глашиной смерти, девушки просили Донну Севилью рассказать что-нибудь из ее испанского путешествия.

Ольга Галкина чрезвычайно довольна была просьбой. Испания, особенно Севилья, – это ее конек.

– И вот, месдамочки, – воодушевляясь, внезапно начинает рассказчица, – вообразите себе ажурные, высокие стройные здания, словно кружевные, отразившие на себе эпоху мавританского владычества. А вокруг сады. Ползучие розы и гранатовые деревья. Ах! Это такая красота! Все испанки – красавицы; все испанцы – рыцари! А их музыка. Их серенады! А бой быков! Восторг!

– А тебе пели серенады? – неожиданно огорошивает Шарадзе вопросом Ольгу.

Та мгновенно краснеет. Неудержимо тянет прихвастнуть успехом перед подругами и в то же время не хочется лгать: а вдруг поверят. Изведут насмешками, засмеют.

– Да, пели, – словно борясь с собою, с зажмуренными на миг глазами, говорит она.

– А вот и неправда! Не пели, потому что тебе тогда было всего двенадцать лет. А поются серенады только в честь взрослых!

Шарадзе безжалостно хохочет, сверкая ослепительными зубами. Потом машет рукою.

– Mesdames, бросьте, не слушайте, она все сочиняет. Лучше разгадайте шараду. Что это будет: стоит гора, на горе – сакля, около сакли – виноградник. У ворот сакли – скамейка и на скамейке – девушка. Ну? Ни за что не отгадаете!

– Где уж нам! – иронизирует обиженная Донна Севилья.

– Я так и знала, я так и знала, – торжествует Шарадзе. – А это между тем так просто разгадать: паспорт!

– Какой паспорт? – недоумевают подруги.

– Самый обыкновенный: вид на жительство. Корова, сакля, девушка, виноградник – все это вид на жительство, а вид на жительство – это ведь – паспорт. Ха-ха-ха! Не остроумно разве?

– Удивительно остроумно! – шипит Ольга Галкина.

– Mesdames, смотрите, ночь-то какая! – шепчет в восторге Хризантема, поднимая штору и впиваясь глазами в круглую полную луну.

– До Рождества меньше месяца осталось. Все разъедутся, а мы останемся… И что за глупый обычай, в сущности, оставлять на каникулы и праздники выпускных воспитанниц. Скучно-то как будет!

– Не весело, конечно, что и говорить.

– Кто-то идет, месдамочки…

– В ушах у тебя ходит кто-то. Не пугай понапрасну, и так тяжело.

– Оля, милая, расскажи про бой быков в Испании, все-таки убьем время.

– Нет, нет, не надо. И так нервы натянуты, а ты – с быками!

– У Балкашиной валерьянка с собой. Прими.

– Mesdames, если наша Тайна умрет, душа ее, чистая, святая, поднимется на крыльях ангелов к Престолу Бога, – словно серебристый ручеек, звенит своим хрустальным голоском Золотая Рыбка.

– Типун тебе на язык. Вот выдумала тоже! Умрет! Она не смеет умереть! Она должна жить! – горячо и страстно вырывается у Ники.

– Тише, mesdames, тише. Идут.

На этот раз никто не протестует. В коридоре ясно слышатся приближающиеся шаги. Кто-то словно крадется, осторожно шурша накрахмаленным платьем.

– Стеша. Она это. Но почему не утром? Почему сейчас? Значит, все кончено?

И тридцать с лишком пар глаз устремляются навстречу приближающейся Стеше.

– Что, Стеша, что? Умерла? Не мучьте, ради Бога. Скончалась? – бросаясь навстречу служанке, кричат институтки.

– Жива. Живехонька. Лучше ей, милые барышни. Много лучше.

О, какой восторг! Какая радость! Спасена Тайна! Милая, маленькая Глаша-Тайночка – спасена!

И три десятка девушек бросаются в объятья одна другой и радостно целуются, как в Светлый праздник.

Глава 4

Незаметно подошли Рождественские праздники. Весь институт разъехался на каникулярные две недели, остались только выпускные воспитанницы да кое-кто из младших классов, из тех, кому дальность расстояния не позволяла уезжать далеко на такое короткое время.

Рождественские каникулы – это время свободы для институток. Встают на праздниках воспитанницы без звонков. Ходят одетые не по форме, со спущенными за спиной косами, в собственных ботинках и чулках. Классные дамы как-то добрее и снисходительнее в это время, мало взыскивают с провинившихся, еще меньше следят за своим маленьким народом. Жизнь, словом, выходит из своего русла, и менее всего чувствуется пресловутая казенщина в праздничное время.

Елка для маленьких вышла на диво красивой в этом году. Сами выпускные украшали ее цветными картонажами, разноцветными цепями, пестрыми фонариками и золотым дождем. На второй день праздника было решено устроить музыкально-вокально-танцевальный вечер "в пользу бедной сиротки". Какой сиротки – никто, кроме первых, не знал.

В сочельник утром депутация выпускных направилась к Maman отнести программу.

Генеральша Марья Александровна Вайновская, красивая, стройная пятидесятилетняя женщина, с седым начесом пышных волос и с юношески молодыми глазами, внимательным, зорким, «всевидящим» оком просмотрела программу и издала тихое: «гм» на строках, указывавших, что на вечере предполагаются, между прочим, танцы босоножки и цыганские романсы.

– Босые ноги? Это не совсем удобно, как будто… – произнесла она, краснея.

Ника Баян, старая и неизменная любимица начальницы, очаровательно смущаясь, выступила немного вперед.

– Но, Maman, я надену что-нибудь, если нужно. Я не буду плясать босая. Это говорится только – босоножка.

Добрые голубые глаза генеральши внимательно смотрят на девушку:

– Конечно, mon enfant, конечно. Все должно быть корректно. Я надеюсь на тебя.

Потом они беспокойно обращаются к смуглому личику и энергично сомкнутым бровям Шуры Черновой.

– А какие цыганские романсы ты будешь петь на вечере, дитя?

Шура усмехается. Сросшиеся брови чуть заметно вздрагивают над пламенными глазами.

– О, Maman, – говорит она, не колеблясь, – я буду петь самые красивые, самые поэтичные песни о полях, о лесе, о степях и кострах, привлекающих взоры среди вольных степей. Я заставлю слушателей понять всю красоту дивных бессарабских ночей, где кочуют бродячие племена смуглых людей, где слагают свои звонкие прекрасные песни, те песни, о которых писал когда-то наш бессмертный поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Начальница смотрит на разгоревшееся личико смуглой Алеко и благосклонно треплет Шуру по щеке.

– Хорошо. Я разрешаю этот вечер в пользу сиротки.

Потом она вынимает из портмоне десятирублевую бумажку и передает ее "депутации":

– От меня. Маленькая лепта для бедной сиротки…

– О, Maman, вы – ангел!

Ника приседает первая, за нею остальные. Депутация возвращается наверх в классы, очарованная вконец любезностью Вайновской.

– Она прелесть! Восторг! Душка! Красавица! Добрая, великодушная, – шепчет Ника, и ей вторят остальные.

– Но вы не сказали, по крайней мере, в пользу какой сиротки устраивается вечер? – допытываются у депутаток остальные старшеклассницы.

– О, нет, конечно, Maman знает только, что это – племянница Стеши, круглая сиротка, которая живет в деревне, только и всего, – отвечает за всех благоразумная и тихая Мари Веселовская.

– Опять-таки пришлось солгать. И кому же, нашему ангелу, – тоскливо срывается с губ Ники.

– Попробуй сказать правду, и в тот же час и сторож Ефим, и все мы будем исключены.

– Конечно! Конечно! – раздается отовсюду. – И потом это, в сущности, не есть настоящая ложь. Скверно и это, но…

– Mesdames, идем зажигать елку у нашей Тайны.

– Сегодня Скифка дежурит. Берегитесь, дети мои.

– Вот вздор! Теперь праздники, и, слава Богу, мы имеем большую свободу. Оставьте вашу трусость и идем.

В маленькой сторожке на столе горит крошечная елка. Выпускные сами украсили ее, зажгли разноцветные фонарики, разложили под ней подарки и лакомства.

Глаша, уже давно оправившаяся после болезни, вся сияющая прыгает вокруг нарядного деревца. В глазах ее так и искрится безмятежная детская радость.

– Бабуська Ника, дедуська Саладзе, мама Мали, папа Сула, смотлите, смотлите – баланчик, – хлопая в ладоши и прыгая на одном месте, как козочка, указывает она на пушистого белого барашка, подвешенного к одной из зеленых ветвей елки.

– Радость наша! Тайночка! Ты не забудешь нас, когда мы уедем из института? – говорит Ника, и град поцелуев сыплется на лицо Глаши.

Глаза крошки приковываются к лицу Ники, которая держит ее сейчас на коленях, и Глаша прижимается крепко к ней своей белобрысой головенкой. Больше всех своих случайных «тетей» и «родственниц» Глаша любит эту тонкую изящную девушку с открытым смелым личиком и бойкими лукавыми глазами и старается подражать ей и льнет к ней всегда со своими ласками чаще, нежели ко всем другим. И сейчас ей как будто страшно расстаться с этой хорошенькой молоденькой «бабушкой», которую Глаша теперь любит крепче дяди Ефима и тети Стеши. Ее личико туманится при одном напоминании о разлуке, и беспомощная гримаса коверкает ротик.

– Не пущу, бабуська Ника! Останься со мною! Не пущу! – с отчаянием лепечет малютка, и она готова расплакаться на груди Ники.

– Нечего сказать, хороша! Когда еще выпуск, а она за столько времени терзает ребенка! Педагогический прием тоже! – ворчит Донна Севилья, сердито блестя глазами на Нику.

– Не плачь, моя прелесть! Не плачь! – так вся и встрепенулась Ника. – Слушай лучше, что тебе «бабушка» расскажет. Слушай, Тайночка: у нас послезавтра литературно-музыкальный благотворительный вечер. Ты, конечно, не понимаешь, что это значит, ну да все равно: будут читать. Ну, сказки, что ли. Петь, играть на рояле. Потом танцевать, кружиться под музыку. Соберется много гостей…

– Хоцу туда! – неожиданно перебивает рассказчицу Глаша.

– Девочка моя, тебе нельзя.

– Хоцу!

Это своеобразное «хоцу» звучит, как повеление.

Многочисленные «родственницы» и «тетушки» успели себе на голову избаловать свою общую любимицу. Глаша не знает отказа ни в чем. Естественно поэтому, что первым движением ее души является вполне законное, по ее детскому мнению, желание попасть туда, где будет пение, музыка, танцы.

– Хоцу! Хоцу! Хоцу! – твердит она уже сердито и бьет каблучком по полу сторожки.

Ведь она не знала до сих пор отказа, не ведала предела своим желаниям ни в чем.

– Маленькая моя, золотко мое, невозможно это, – пробует урезонить свою расходившуюся «внучку» "дедушка" Шарадзе. – Хочешь, я тебе скорее загадку загадаю?

– Не хоцу! – отталкивает сердито, чуть не плача, крошечными ручонками Тамару девочка.

– Ну я спою тебе что-нибудь. – И Эля Федорова затягивает вполголоса любимую песенку Глаши, фальшивя на каждой ноте:

 
Сквозь волнистые туманы
Пробирается луна,
На печальные поляны
Льет печальный свет она.
 

– Довольно, Эля, довольно! Сто сорок грехов тебе отпустится, если ты замолчишь сейчас, – шикают и машут на нее руками подруги.

– На цветочек, Тайночка. Возьми, смотри, какой он хорошенький, пушистый, – говорит Муся Сокольская и самоотверженно отдает плачущей Глаше отколотый ею от лифа прелестный цветок хризантемы.

Лида Тольская протягивает ей барбарисовую карамельку и попутно обещает подарить ей самую крупную, самую лучшую золотую рыбку, какая только найдется у нее в аквариуме. Но Глаша не унимается и капризничает по-прежнему.

– Ну-ну, полно, внученька, полно, родная, – смущенно утешает ее встревоженный Ефим. – Полно при барышнях-то распускать нюни. Еще, не ровен час, услышат в коридоре да сюда пожалуют.

Ничего не помогает, Глаша уже ревет благим матом.

– Эх, баловница. На голову себе ее избаловали, барышни, – безнадежно машет рукою Ефим.

Вдруг Ника вскакивает порывисто с места и, схватив обе ручонки раскапризничавшейся Глаши в свои, говорит ей с большой убедительностью, с большим подъемом:

– О, ты будешь на вечере, Глаша, будешь непременно, только не плачь.

– Что такое? Что ты придумала, Никушка? Говори скорее, что? – теснятся вокруг Баян оживленные любопытством лица.

Но Ника молчит. На ее лице выражение чего-то таинственного, чего-то лукавого, а карие глаза шаловливо поблескивают.

– Да, да, mesdames! Я сделаю так, что наша Тайна будет на этом вечере. И это так же верно, как то, что зовут меня Никой Баян, – говорит она весело и возбужденно. – Наверху, в дортуаре, я вам изложу мой план подробнее.

– Дорогая моя, ты – героиня! – восторженно шепчет Зина Алферова, поклоняющаяся Нике, как маленькому божеству. – Я сразу почувствовала, что ты придумаешь что-нибудь особенное.

– А я предчувствую, что и влетит же нам за это «особенное» тоже особенно, дорогая моя, – в тон Зине говорит со смехом Алеко.

И вся группа «заговорщиц», поцеловав быстро утешившуюся Глашу, мчится из гостеприимной сторожки в дортуар.

* * *

Наконец-то он наступил, этот давно ожидаемый «благотворительный» вечер. В конце зала устроили эстраду, украсили ее тропическими растениями и покрыли красным сукном. За несколько дней до вечера были разосланы пригласительные билеты почетному опекуну института, всему начальству, родственникам и близким классных дам, воспитанниц и учительниц. Съехался кое-кто и из отпущенных на рождественские праздники институток, кто из любопытства, кто из желания щегольнуть нарядным собственным туалетом. И постепенно «средний» классный коридор наполнился разноцветными вечерними костюмами.

Среди этого цветника скромными пятнами выделялись синие вицмундиры попечителя, инспектора, учителей, эконома, изящные смокинги и сюртуки статских гостей и блестящие мундиры военных. Там и сям пестро мелькают мундиры студентов, юнкеров и кадет – братьев и кузенов воспитанниц, а между ними расшитые золотом мундиры пажей.

В зале бледный худощавый тапер бойко наигрывал на рояле "на съезд" веселые мотивы модных танцев.

На площадке лестницы среднего этажа за небольшим столиком примостилась Зина Алферова, продававшая входные билеты. При ней находилась Неточка Козельская. На этот раз вечная сонливость и апатия покинули молодую девушку. Она оживилась. Краска неподдельного румянца юности бросилась на матовые щеки Неточки, и Спящая Красавица казалась в действительности красавицей.

– Пожалуйста, мне два билета. Для брата и для меня, – прозвучал сочный баритон над склоненной головкой Неты.

Она быстро подняла глаза, и взгляд ее встретился с глазами одетого в форму студента-электротехника юноши. За ним шел румяный толстенький кадетик лет пятнадцати.

– Это братья Ники Баян, – успела шепнуть Нете Зина, когда студент и кадетик еще поднимались по лестнице.

– Не можете ли вы вызвать Баян, m-lle? – как бы в подтверждение ее слов, обратился к Зине Алферовой студент.

– Нета, ступай ты, я не могу, дорогая моя, оставить кассу.

Нета быстрой, далеко не соответствующей ее обычной медлительности, походкой направляется в дортуар. Там суматоха. Мечутся по длинной комнате неодетые растерянные фигуры. Пахнет пудрой, духами, паленым волосом. Маша Лихачева взяла на себя роль парикмахера. Вооружившись горячими щипцами, она в одно мгновение преображает тщательно причесанные гладенькие головки в живописно растрепанные или завитые бараном, немилосердно распространяя вокруг себя запах гари.

Сейчас она причесывает Хризантему. Распустив роскошные белокурые косы последней, Маша навивает их нежные пряди на раскаленные щипцы и сооружает из них какую-то сложную прическу. Несколько человек со шпильками и косоплетками в руках уже ждут своей очереди.

– Ника! Баян! Где Баян, mesdames? – растерянно кричит Козельская. – Ее братья приехали. Зовут ее вниз.

– Да что ты с неба, что ли, свалилась? Ника давно уже в «музыкальном» классе. Ее там сама Зоя Львовна одевает и причесывает, – слышатся озабоченные голоса. – А что, у вас большой сбор в кассе?

– Ах, mesdames, – говорит возбужденно Неточка, и ее красивое лицо статуи снова зажигается жизнью, – барон Гольдер целые пятьдесят рублей за билет выложил! Мы с Зиной так и ахнули. Зина та совсем растерялась, вскочила со стула, отвесила реверанс да как брякнет: "Дорогая моя, мерси". Это почетного-то попечителя дорогой моей назвала! Как вам нравится? А?

– Ха-ха-ха! – смеются кругом.

– Маша! Лихачиха! Что у тебя было насыпано в кругленькой коробке? – с блуждающими глазами накидывается на миловидного парикмахера Золотая Рыбка.

– Что было? Порошок зубной был. А что? – растерянно бросает ошалевший от работы парикмахер.

– Ну, вот, – безнадежно разводит руками Лида, – это порошок, а я им щеки напудрила. Он розовый и пахло от него так вкусно. Думала, пудра. А теперь щиплет Бог знает как.

– Смой, если щиплет – пустяки!

– Я уже два раза мыла. И так уже как сапог лакированный блестит вся моя физиономия.

– Вымой в третий раз. Не беда…

– Месдамочки, – стонет Тер-Дуярова, – нет ли какого средства от узких сапог? – и она, с видом мученицы, прихрамывая и хватаясь за встречные предметы, бродит по дортуару.

– Носи широкие, только и всего, – подает совет кто-то из товарок.

Фрейлейн Брунс выходит из комнаты. Лицо у нее праздничное. Поверх затрапезного синего мундира-платья приколот к груди кружевной бант, и черненькая бархотка словно невзначай запуталась в волосах.

– Еще не готовы? – замечает она по-немецки. – Но ведь уже поздно. Все гости, должно быть, уже собрались.

Она желает еще что-то сказать, но обрывает фразу и багрово краснеет: ей попадается на глаза художественно причесанная, вся в бараньих завитушках голова Донны Севильи.

– Галкина! Что это за завивка!

– Но ведь у нас праздники, – пробует оправдаться Кажущаяся Испанка, благоразумно прикрывая, однако, прическу руками.

– Убрать эти завитушки! Убрать сию минуту! Это – голова овцы, а не благовоспитанной институтки. Размыть водой, напомадить помадой… Сделай, что хочешь, но чтобы я не видела больше этих вихров! – заявляет решительным тоном Скифка и, совершенно уничтожив бедную Ольгу, держит путь дальше.

– Тер-Дуярова, это что за походка? Как ты ходишь? – обращается она к идущей ей навстречу армянке.

– У меня мозоли, фрейлейн Брунс.

– Фи! У благовоспитанной девицы не должно быть мозолей. Носите Бог знает какую обувь, а потом страдаете. А что с вами, Лихачева? – неожиданно останавливаясь перед импровизированным парикмахером, восклицает Брунс. – У тебя весь нос в пудре. И ты…

Черненькая Маша роняет от неожиданности Щипцы и попутно обжигает лоб Хризантемы.

– Ай!

Добрая половина пышной белокурой пряди волос остается на раскаленном железе. Невольные слезы брызжут из глаз Муси Сокольской.

– Так и сгореть недолго. Пугаете только, – ворчит Лихачева и дует на обоженный лоб своей жертвы. – Ничего, душка моя, мы это колечком закроем, – утешает она пострадавшую.

– Что колечком? Нельзя колечком, – волнуется Августа Христиановна и, спохватившись, вспомнив сразу, разражается целым потоком негодования. – От тебя духами за версту пахнет. Голова кружится от них. Чтобы не было этого. Ужас какой!

А в умывальной комнате Валя Балкашиша, затянутая в рюмочку, с дико вытаращенными глазами, пьет валериановые капли и нюхает соль.

– Меня тошнит, – признается она с тоскою.

Брунс насильно распускает на ней шнуровку.

В восемь часов звенит звонок, приглашающий в залу. Все гости уже там. Все места давно заняты. Некуда яблоку упасть, как говорится.

С удовлетворенным видом Зина Алферова, подсчитав кассу, идет в зал. Хотя билеты продавались всего по двугривенному, но многие приглашенные ради сиротки платили за них впятеро высшую цену, а многие и того больше. Словом, в кассе набралось около трехсот рублей. Сумма не только достаточная на обмундирование Глаши, но и на воспитание ее, по крайней мере, на первые годы воспитания, в каком-нибудь заведении для малолетних.

Между тем вечер уже начался. На эстраде появилась Нета Козельская, Спящая Красавица далеко не оправдывала сейчас данного ей подругами прозвища. Бледное личико прекрасной статуи теперь еще больше, нежели во время бойкой торговли билетами, разрумянилось и оживилось:

 
Я к вам пишу, чего же боле,
Что я могу еще сказать…
 

– стройно выводил молодой красивый голос Козельской арию Татьяны.

– Какая прелестная девушка! Какой богатый, очаровательный голос! – шептали почетные гости в первом ряду.

 
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать,
 

– ее богатый переливами, красиво дрожащий голос разливался по всем уголкам огромного зала, привлекая внимание слушателей.

Но вот она окончила. Послышались аплодисменты. Из первого ряда ей улыбалось лицо начальницы. Одобрительно кивал, аплодируя, барон Гольдер, почетный опекун.

Смущенная и довольная сошла Нета с эстрады. На смену Чайковскому зазвучали мятежные, полные затаенной силы, звуки вагнеровского марша. Волнуясь, похолодевшими пальцами исторгали их из клавиш певучего рояля Золотая Рыбка и Хризантема, две лучшие музыкантши института.

С чувством и с тонким пониманием исполняли они знаменитый отрывок из оперы "Кольцо Нибелунгов". Бледная от волнения Золотая Рыбка и пылающая румянцем Хризантема тщательно сыграли в четыре руки вагнеровский марш.

И вот во время их игры, под звуки марша, тихо отворилась дверь большой залы, и на пороге появилась Валя Балкашина и Тамара Тер-Дуярова, которые бережно вели за руки маленькую, одетую в розовое платьице, малютку-девочку лет пяти. Ее белокурые волосы были тщательно завиты и причесаны, а черные глазенки без тени смущения и страха поглядывали на всех.

Отделение приехавших сегодня на благотворительный вечер в институт младших седьмушек и шестушек, удивительно миловидных в их «собственных» платьях, с любопытством и восторгом смотрели на розовую девочку.

– Mesdames, какой душонок! Смотрите!

– Т-с-с! Не мешайте слушать! – послышалось шиканье старших отделений.

Наступая на ноги сидящим зрительницам и таща за руку свою крошечную спутницу, Тамара с трудом пробралась на свое место, находящееся среди выпускных.

– Тайночка! Тайночка! Милая Тайночка! – зашептали сидящие по соседству институтки-старшеклассницы, и несколько рук протянулось к кудрявой головке девочки.

Та дружески кивала направо и налево, узнав своих друзей и чувствуя себя полной госпожой положения.

Когда «дедушка» Шарадзе и «тетя» Валя пришли одевать Глашу в новое нарядное, подаренное ей в день рождения, розовое платье, стали причесывать ее и обувать в розовую же новенькую обувь, малютка запрыгала от восторга.

– На вецел я иду, дедуска! Видись, кага, вазно! – хлопая в ладоши, радовалась девочка.

Это Ника Баян придумала привести на вечер всеобщую маленькую любимицу. Весь выпускной класс одобрил ее изобретательность.

Но выдать, кто она – опасно. А потому решено было говорить всем и каждому, что маленькая девочка – дальняя родственница Ники, княжна Таита Уленская, и приехала она вместе с братьями Ники на этот вечер. Кроме выпускных, участвовала в заговоре и Зоя Львовна, поневоле сделавшаяся участницей их тайны. Лукавая улыбка не сходила с губ молодой наставницы, когда она поглядывала на курносое личико и белобрысую, тщательно завитую головку мнимой княжны.

Музыкально-вокальное отделение вечера продолжалось. На красной эстраде, среди тропических растений, появилась стройная тонкая фигурка Невесты Надсона.

Белокурая пышная головка, мечтательные глаза весь поэтичный облик молодой задумчивой девушки как нельзя лучше гармонировали с мастерской декламацией Наташи Браун, декламацией, посвященной ее любимому поэту. Захватывающе, проникновенно звучит ее милый голос. И мелодичные, полные прелести и поэзии строки Надсона получали в ее передаче какую-то особенную певучесть, плавность и гибкость: