Текст книги "Испанская хроника Григория Грандэ"

Автор книги: Лев Василевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

В первый месяц работы мне не было сделано ни одного замечания, но заплатили меньше, чем прежнему шоферу. Мое самолюбие было задето, но я не стал спорить с мажордомом, выплачивавшим жалованье домашней прислуге. Я выжидал, и когда мне показалось, что патрон пребывает в благодушном настроении, спросил его, доволен ли он моей работой. «Вполне. Вы управляете машиной даже лучше прежнего шофера», – сказал он мне. «Прошу прощения, месье, почему же мне платят меньше, чем платили ему?» – «Потому что вы, по крайней мере, на двадцать пять лет моложе его, а большое жалованье только испортило бы вас… Впрочем, если вас не устраивает жалованье, вы можете в любое время получить расчет!..»

Я ушел от него и долгие дни был безработным.

Лев Савинков замолк. Что стояло за этим молчанием, можно было лишь догадываться.

…За несколько месяцев до окончания воины в Испании, осенью 1938 года, мы помогли ему вернуться во Францию. И опять главную роль в этом сыграл Григорий Сыроежкин. Но Лев не знал об этом, да и не должен был знать.

Впереди у нас была еще одна встреча. В один из последних дней пребывания в Париже, в марте 1939 года, возвращаясь домой из Испании, я шел под аркадами старинных зданий, обрамляющих Вандомскую площадь. Еще издали, невдалеке от входа в фешенебельный отель «Риц», заметил газетный киоск и, подойдя к нему, стал рассматривать разложенные на прилавке журналы. Отобрав несколько из них, я протянул продавцу деньги, не глядя на него. Когда его рука вернула мне сдачу, я поднял глаза. Передо мной стоял Лев Савинков, с которым я расстался несколько месяцев назад в Испании. Теперь отважный боец 14-го партизанского корпуса испанской республиканской армии продавал на улице газеты, чтобы заработать себе на хлеб.

Спустя много лет в одном из полученных мною писем бывший эмигрант Георгий Шибанов, сражавшийся в одной из интернациональных бригад в Испании, позже возглавлявший боевую организацию Сопротивления во Франции, которая называлась «Союз русских патриотов», писал мне, что в его отряде был Лев Савинков. В дни знаменитого парижского восстания в августе 1944 года Лев входил в группу, поднявшую красный флаг над зданием советского посольства в Париже на улице Гренель. Значит, он продолжал идти по пути, начатому в Испании.

НОВОГОДНЯЯ ВСТРЕЧА С ЛЕГИОНОМ «КОНДОР»

В очередной раз Григорий появился у нас в Мадриде в декабре 1937 года. На Леванте, под Теруэлем, шли ожесточенные бои.

Как всегда, за Сыроежкиным шел его молчаливый шофер Пако. Он поставил сумку с продуктами на стул у двери и обменялся с Гришей немыми жестами, как в пантомиме. Мы извлекли из сумки французские консервы, вино и галеты.

– На обед у вас, наверное, опять артиллерийский мул? – не без иронии спросил Гриша.

Он был недалек от истины. Мадрид находился на голодном пайке. На кухню «Гэйлорда» нередко поступали туши мулов, которые уже не могли таскать пушки в артиллерии Бифштексы из мяса этих животных были похожи на подметки от старых сапог. Однако мы находили их вкусными. Иногда удавалось достать в деревнях барана, и тогда мы устраивали настоящие пиршества.

После обеда Гриша попросил карту и, расстелив ее на столе, стал изучать территорию к востоку от Мадрида.

– Сколько до Бриуэги? – спросмл он.

– Примерно девяносто километров…

Он посмотрел на часы.

– Поехали. Берем твою машину.

– Сколько возьмем людей?

– Двух автоматчиков – Табу и Чико. Продукты на три дня…

Через полчаса мы тронулись в путь, заехали в предместье Лас-Вегас, где размещался отряд, захватили двух постоянных попутчиков и помчались по дороге на Гвадалахару.

За Алькала-де-Энарес мой шофер матрос Пинент снял глушитель, и мощный лимузин взревел как самолет. Дорога к этому фронту, тихому после разгрома итальянского корпуса в марте, была пустынной. Почти не сбавляя скорости, мы проносились мимо населенных пунктов. Проехали Гвадалахару и за Торихой повернули направо.

Часам к четырем дня прибыли в Бриуэгу и медленно покатили по ее главной улице, спускавшейся полукругом вниз, ко дну долины. Городок был основательно разбит, когда из него вышибали итальянцев. Но часть жителей вернулась к родным очагам, уже чувствовалась жизнь в этом городе, отдаленном от передовых постов фронта всего на несколько километров.

На Гвадалахарском фронте стояли две анархистские дивизии: 14-я под командованием уже известного Мера, одного из вожаков ФАИ (она была переброшена сюда, на спокойный участок фронта, после предательского бегства под Брунете), и 33-я – под командованием некоего Морено. Конечно, нам не хотелось опять встретиться с Мера. И поскольку обе дивизий стояли на флангах одного и того же участка фронта, мы направились на правый фланг, в дивизию Морено.

Доверять анархистам у нас не было решительно никаких оснований.

Особенно насторожили нас сведения о том, что командиры анархистских частей имели указания от ФАИ не ввязываться в бои на фронтах, сохранять личный состав и вооружение своих частей. По замыслам деятелей ФАИ, сразу после подавления мятежников Франко, когда коммунисты будут обескровлены и ослаблены, анархистские части должны были выступить, чтобы захватить власть в стране и установить свой режим.

И все же Григорий приказал ехать в штаб 33-й дивизии. Что же он задумал на сей раз?

Я рассказал Григорию о Морено, что знал. Этот человек, хотя и был интеллигентен с виду, производил двойственное впечатление, Трудно было определить, кем он был до войны, но одно ясно – не военным. О своей жизни предпочитал помалкивать. Знакомые мне командиры тоже ничего определенного о его прошлом сказать не могли. За год пребывания на посту командира дивизии, по-видимому, он все же набрался «военного духа». Своих подчиненных держал в руках, и распущенности в его подразделениях не чувствовалось, хотя установить даже относительный воинский порядок среди анархистов было делом нелегким. Морено, видимо, был человеком волевым, достаточно тонким и хитрым, хотя внешне производил впечатление типичного меланхолика.

Когда я впервые приехал к нему, чтобы выяснить возможность перехода группы на участке его дивизии, у меня не было уверенности в том, что он согласятся. Пускать через свои линии людей из разведывательно-диверсионных отрядов, да еще когда ими командуют русские добровольцы, по мнению некоторых командиров, было делом, чреватым неприятностями, ведь это могло вызвать ответные действия противника. Но в тот первый раз Морено не возражал против нашего рейда и лично проводил нас на участок одного из батальонов, чем избавил от разговоров и объяснений с другими его подчиненными. На этот раз он так же сдержан, но-приветливо встретил нас, как и прежде.

Правый фланг Гвадалахарского фронта, занимаемый 33-й дивизией, упирался в обширную пустынную местность Альбаррасин, отделявшую Новую Кастилию от Арагона. Эта гористая пустыня без рек и лесов находилась в центре Пиренейского полуострова. Она тянулась примерно на 150 километров с северо-запада на юго-восток и в ширину занимала пространство не менее 60 километров. За ней простирался тыл Теруэльского фронта противника. Вдоль западной границы Альбаррасина в редких селениях стояли небольшие посты республиканцев, а со стороны противника такие же посты находились на востоке.

Вот где-то здесь Григорий и решил перебросить группу из Мадридского отряда, чтобы понаблюдать за движением войск противника в тылу Теруэльского фронта, постараться захватить на ночных дорогах автомашину с офицерами, а если окажется возможным, то и совершить диверсию на одном из полевых аэродромов германского легиона «Кондор», активно действовавшего против наших частей.

Не доверяя анархистам, Григорий хотел скрыть смысл этой трудной операции от Морено, а поэтому решил группу в 12 человек доставить из Мадрида в намеченный им пункт на границе Альбаррасина, минуя Брнуэгу.

А пока мы были гостями Морено. В первый вечер отправились в город. Сгущались сумерки. Шел снег. Спустившись по улице, мы подошли к мрачной громаде старинного собора. Двери храма были открыты, за ними густел бархатный мрак, доносились приглушенные звуки органа. Мы вошли и остановились в нескольких шагах от двери. Под стертыми плитами пола была могила какого-то испанского поэта. Пахло пылью и плесенью. От стен храма веяло холодом. Над нами, на высоких хорах, едва мерцал слабый огонек церковной свечи, не разгонявший густого мрака. Невидимый органист играл медленный, торжественный хорал, и звуки его как бы плыли и почти зримо наполняли черную пустоту церкви. В паузах слышались тяжелые вздохи больших, как в кузнице, мехов, гнавших воздух в свирели древнего, охрипшего органа. Гриша молча слушал музыку, подняв голову к мерцавшему огоньку свечи…

Потом мы шли по совсем уже темным улицам в штаб, где Морено ждал нас с ужином.

– Хорошо он играет, душу бередит, – проговорил Григорий, когда мы подошли к штабу.

Прошло два дня.

28 декабря ночью отправленный в отряд шофер Пинент привез сообщение, что группа сосредоточена на указанном Гришей месте. Мы распрощались с Морено и направились в Саседон, сказав, что едем в Валенсию. Но у Саседона свернули на Алькосер, а оттуда – на север и, проделав трудный путь по узкой горной дороге, к вечеру достигли последнего пункта, деревушки Заорехас, у которой кончалась дорога, вернее, тропа. Дальше начиналась путаница невысоких голых гор Альбаррасина. Для наших бойцов-испанцев, в большинстве южан, суровая зима и мороз, достигавший 20 градусов, были непривычными. Но и бойцам-интернационалистам ненамного легче. У нас в отряде, как и во всей испанской армии, отсутствовало подходящее зимнее обмундирование. Григорий все это видел. В ночь перед выступлением группы в поход он говорил бойцам:

– Чтобы не замерзнуть в этой пустыне, шестьдесят километров надо пройти с короткими остановками, а лучше совсем без них. Для этого надо плотно поесть. Так мы делали в гражданскую войну в России, а у нас зимы посуровей, морозы достигали сорока градусов…

В большом камине крестьянского дома мы зажарили на вертеле жирного барана, половину съели, а остальное группа взяла с собой. По приказу Сыроежкина все густо смазали лица бараньим жиром, во фляжки налили коньяк, благо в Испании при нехватке продуктов вина всегда вдоволь.

Плотная еда, коньяк согрели людей и, предводительствуемая неутомимым Табой группа бодро Тронулась в путь.

За околицей обрушились порывы ледяного ветра, крутилась поземка, и в предрассветном сумраке впереди не было видно ни гор, ни неба – все сливалось и сплошную белесую завесу. Вскоре группа из двенадцати человек скрылась, растаяв в снежной пустыне.

Григорий, два наших шофера, автоматчик Карлос Пинтадо, и я остались в Заорехасе, к радости нескольких солдат здешнего поста, почти одичавших в покинутой жителями деревушке.

Два дня и две ночи ждали мы возвращения группы. Время тянулось медленно. В подслеповатое окошко каменной хижины виднелись бесконечные заснеженные холмы Альбаррасина, и негде было остановить взгляда на их унылых склонах.

Сидя у большого крестьянского очага-камина, в котором горели дубовые чурки, мы с наслаждением погружались в воспоминания. Была неизъяснимая прелесть в том, чтобы говорить о далекой Родине. Как всегда в такие часы, Чико играл на гитаре.

Вот уж не могу вспомнить, когда именно услыхал от Григория о его «северной одиссее». Но, перебирая в памяти все события нашей жизни в Испании, думаю, что скорее всего там, в занесенной снегом испанской деревушке, чем-то напоминавшей наш север, рассказал он эту захватывающую историю.

Конечно, рассказ его был без подробностей, к тому же спустя тридцать с лишним лет не все сохранила и моя память. Но в 1966 году, когда в «Комсомольской правде» я опубликовал очерк о Сыроежкине, в редакцию написал человек, оказавшийся участником той двухлетней экспедиции в Якутию. Это был Борис Александрович Леванов. А когда я заканчивал работу над этой книгой и две главы из нее были опубликованы в журнале «Молодой коммунист», на публикацию отозвались два чекиста, работавших в Якутии в послевоенные годы. Любомир Жженых и Виктор Фролов – люди молодого поколения. Им не довелось быть соратниками Григория Сыроежкина, но о его делах они знали из рассказов якутских старожилов и не очень уж богатых материалов, сохранившихся в архивах.

Эти три человека дали возможность полнее восстановить забытые страницы истории участия Григория Сыроежкина в становлении Советской власти в Якутии. Но многие подробности его «северной одиссеи» так и остались неизвестными.

«СЕВЕРНАЯ ОДИССЕЯ»

Всякое было в судьбе Григория Сыроежкина: жесточайшие схватки с бандитами, сложные ситуации в стане врагов, горечь потери близких друзей. Он был готов ко всему. Кроме одною, пожалуй; что жизнь потребует от него стать… исследователем-географом, экономистом и даже полярником. Все это ему пришлось освоить в Якутской экспедиций. Этот двухлетний период занимает особое место в сложной и многообразной биографии Сыроежкина.

На севере Якутии в 1918–1924 годах словно существовал некий обособленный мир. Обстановка там напоминала ту, что описал Джек Лондон в своих рассказах об Аляске. Героями их были или честные и сильные люди с высоким представлением о долге, или отчаянные авантюристы, которые вступали в борьбу с суровыми силами природы, но всегда были одиночками, действовавшими на свой страх и риск. Ими руководила жажда наживы, их влекло золото, ради которого они ставили на карту жизнь. «Поймать быстрокрылую фортуну» разбогатеть, а затем вернуться из ледяного ада в благодатный, мягкий климат южных краев и зажить там безмятежной жизнью, в богатстве и довольстве – это было и, пределом их мечтаний.

Да, природа Северной Якутии, суровая и неумолимая, и прежняя жизнь напоминали Аляску. Но новые люди, люди советского времени, были иными. Они пришли сюда, преодолевая величайшее физическое и моральное напряжение, подвергаясь смертельной опасности ради высоких революционных идеалов. Никто из них не думал о золоте, хотя оно лежало у них под ногами. Это была особая, новая порода людей, рожденных революцией.

Григория Сыроежки на послали туда бороться с контрреволюционным повстанчеством и бандитизмом, все еще существовавшими там, подобно тлеющим углям уже потушенного пожара. Предшественники Сыроежкина, действовавшие в этих районах, часто не были искушены в тонкостях чекистской работы и шли напрямик. Но метод открытых военных действии был малопригоден в этих условиях.

На обширной, еще мало исследованной и труднодоступной территории Якутской Автономной Советской Республики, покрытой горами, дремучей тайгой и болотистой тундрой, установление нового порядка было сопряжено с огромными трудностями и преодолением яростного сопротивления местных контрреволюционных элементов. Разгоравшаяся в то время в Якутии ожесточенная классовая борьба являлась продолжением Великой Октябрьской революции. В ней было множество героических эпизодов, она была проникнута революционным пафосом и романтикой.

В то время обстановка благоприятствовала местным контрреволюционерам. Промышленность в Якутии была развита слабо. Все товары и продовольствие были привозными. Пролетариат – малочисленным. Тем не менее он вместе с красноармейскими отрядами и чекистами из Центра боролся за упрочение Советской власти. Мало было в Якутии собственной интеллигенции. Да и происходила она из среды купечества, служителей культа и кулаков – тойонов[34]34
  тойоны – вожди племен.


[Закрыть].

Эти люди оказывали заметное влияние на местное население, особенно в отдаленных районах и на транспортных магистралях по притокам Алдана. Там обосновалось немало богатеев, владевших большими стадами оленей и табунами лошадей, занимавшихся извозом и сплавом грузов, доставляемых в Аян и Охотск, переправляемых через Нелькан и Оймякон в Якутск и на Индигирку.

Передвижение в этих местах больших или малых отрядов без поддержки местного населения было невозможно, как было невозможно и сохранить в секрете их маршруты.

Население находилось в долговой кабале у купцов и тойонов. Кочующие тунгусы, эти честные и наивные охотники, привозили меха в уплату долгов своих дедов детям бывших купцов, не имевшим понятия об этих долгах. При этом тунгусы еще просили простить их за то, что не вовремя возвращают долги. Такая психологическая зависимость от кулаков и купцов зачастую не давала возможности даже сочувствующим Советской власти беднякам вставать на ее защиту.

Белогвардейские бандиты то там, то здесь поднимали восстания. Купцы Яныгин, Юсуп Гамбаров, Филиппов, Борисов и другие содержали даже свои вооруженные отряды. Контрреволюционное движение поддерживали и финансировали купцы-миллионеры Кушнарев, Никифоров и другие.

В 1923 году организованные банды в основном удалось ликвидировать, но некоторые офицеры сумели бежать и скрыться в тайге, в более северных широтах Якутии, по притокам рек Индигирки и Колымы. Каждую весну с наступлением распутицы, когда разливались реки, им удавалось поднимать часть населения на восстание. Они уже, конечно, не задавались целью свергнуть Советскую власть во всей Якутии и захватить Иркутск, но занимались убийством представителей власти грабежами и насилиями.

С наступлением зимы, когда становились реки и открывался санный путь, правительство присылало красноармейские отряды для ликвидации банд. Но главари опять скрывались в тайге и гористых местностях. А когда красноармейцы, прервав безуспешную погоню, возвращались в Якутск, бандиты, бывало, нападали на них из засад.

29 февраля 1928 года Григорий Сыроежкин появился в Верхоянске, возглавляя Северную оперативную группу. В его распоряжении было совсем немного людей.

Внимательно изучал он историю края, страницы гражданской войны в Сибири.

…Вскоре после разгрома Колчака, когда 5-я Красная Армия разбила и изгнала остатки армии адмирала из ДВК, якутские националисты рассчитывали на помощь со стороны Японии. Они послали туда священника Сивцева, слывшего искусным дипломатом, просить японского императора установить протекторат над Якутией, обещая «пристегнуть» к ней и все побережье Охотского моря, хотя оно и не входило в ее территорию. Но так как в Охотске уже была Советская власть, дипломатического делегата нужно было отправить нелегально. Поп Сивцев был так мал ростом, что его спрятали в угольный мешок и погрузили на японский пароход, стоявший в Охотске на рейде. Но японская военщина была уже по горло сыта безуспешной борьбой с партизанами и незадолго до приезда Сивцева эвакуировала свои войска из Сибири.

Миссия попа оказалась безрезультатной. В это время в Хабаровске с группой преданных ему офицеров отсиживался колчаковский генерал Пепеляев, выдававший себя за поборника народа, якобы несогласного с репрессивной политикой Колчака в отношении крестьян. Якутские повстанцы во главе с эсером Куликовским решили пригласить Пепеляева в качестве военного руководителя. Они уверяли его, что вся Якутия охвачена восстанием и только ждет опытных офицеров, могущих взять на себя руководство движением, чтобы окончательно сбросить Советскую власть. Так совместно с Пепеляевым был разработан план высадки на Охотском побережье где по правым притокам Алдана действовали банды Яныгина, Коробейникова, Артемьева, Гамбарова и других. Их целью было спуститься вниз по течению и захватить Якутск, потом подняться по Лене и взять Иркутск, где эсеры подготавливали восстание.

Пепеляев ухватился за это предложение. В Харбине и Владивостоке было навербовано еще некоторое количество авантюристов из армии Дидерикса, который созвал во Владивостоке земский собор из числа разгромленных в Сибири белобандитов и всякого сброда. На этом сборе было постановлено восстановить в России монархию.

Высадившись на побережье, пепеляевцы начали поход на Якутию. Борьба с пепеляевщеной и ее остатками была наполнена многими трагическими эпизодами. Так, против Пепеляева был двинут красноармейский отряд под командой красного командира Строды. Он двигался к Нелькану, главной базе бандитов. Но Строда не мог получить достоверных сведений о противнике, и войска белобандитов во главе с самим Пепеляевым, генералами Вишневским, Ракитиным и другими окружили отряд Строды и несколько недель держали его в осаде. Расстояние между осажденными и атакующими дошло до 30 метров. Отряд Строды нес большие потери, но не сдавался, хотя оставался без пищи и воды, без медикаментов и перевязочных средств, без дров, хлеба и без транспортных средств. Пили окровавленный снег, растопленным в котелках, ели мясо павших лошадей, а из замерзших трупов своих бойцов и пепеляевцев строили баррикады. Значительная часть отряда Строды погибла, сам командир был ранен. Положение казалось безнадежным. На неоднократные предложения пепеляевцев сдаться отряд отвечал пением «Интернационала», исполняемым под гармошку, и вывешивал красное знамя с портретом Ленина. Оставшиеся в живых бойцы решили, когда враги ворвутся в их расположение, взорвать себя вместе с ними. Для этой цели в погребе последней обороняемой избы они сосредоточили весь запас патронов, гранат и пороха. И так они продержались, пока не пришла помощь…

Внимательно изучив все, что происходило до него, Григорий, конечно, не исключал необходимости вооруженной борьбы с бандитами, но считал, что в первую очередь надо изменить условия, с тем чтобы они не позволяли бандитским вожакам поднимать местное население против власти. Нужно было выбить почву из-под ног бандитов, разрушить веками сложившуюся зависимость от богачей, и тогда кочевые охотники и беднейшее крестьянство полностью встанут на сторону Советской власти.

«Странно, – шутил позднее Григорий, – мне приходилось тогда быть не столько чекистом, сколько экономистом, историком, агитатором…»

…Ночи были длинные… Земля, покрытая чистым, нетронутым снегом, отражала звездный свет и разноцветные сполохи северного сияния. Тайга молчала, лишь изредка от мороза потрескивали стволы деревьев.

Северные олени тащили десятка полтора тяжело нагруженных саней по заснеженному руслу промерзшего до дна одного из притоков Алдана – золотой реки.

Держась за спинку передних саней, бежал высокий могучий человек в коротком белом полушубке, из-под которого видны были черные кожаные штаны, заправленные в собачьи унты. Длинные уши пыжиковой шапки были завязаны узлом на затылке. На руках – оленьи рукавицы с большими раструбами, доходившими до локтей. Иней от частого и глубокого дыхания оседал игольчатым кружевом по краям ушанки на бровях и коротко подстриженных усах. Трехлинейный кавалерийский карабин висел поперек груди. Еще был на нем маузер в деревянной колодке, притянутый сбоку поясом, и полевой бинокль в футляре. Так выглядел командир чекистского отряда Григорий Сыроежкин.

Санный каравай растянулся длинной цепочкой. На санях сидели, а чаще рядом с ними бежали, спасаясь от лютого мороза, товарищи Сыроежкнна. Их было тридцать человек. От оленей, медленно трусивших ровной рысцой, валил пар и, как бы застывая над ними тянулся туманным облачком. Вековая тайга угрюмо стояла по горным склонам. Местами она чернела непролазным буреломом. Под недавно выпавшим снегом под легкими провалами угадывались редкие тропки, проложенные в тайге четвероногими, а быть может, и двуногими зверями. Здесь все было возможно…

Каждый раз, заметив такую тропку, Григорий испытующе смотрел на тунгуса-проводника, взятого из стойбища за Нельканом. Но лицо у того было непроницаемым, глаза всегда прищурены. Ничего не прочтешь на этом желто-коричневом лице с задубевшей кожей и множеством тонких морщинок, разбегающихся от глаз. У проводника, под оленьим малахаем угадывалось тщедушное тело и ростом он был чуть ли не в два раза меньше Сыроежкина. Однако он шел ходко, привычным беглым шагом, не показывая признаков усталости. Изредка присаживался на сани чтобы набить свою прямую трубку, благо теперь его кисет был наполнен пахучей махоркой, подаренной этим большим русским начальником.

Свой поход на север Григорий подчинил двум основным задачам: самому изучить обстановку, чтобы найти наиболее действенные и правильные способы изменить ее, и, во-вторых, пресечь деятельность иностранных разведок.

О том, как энергично действовал Григорий Сыроежкин со своим малочисленным, плохо вооруженным отрядом, можно теперь судить лишь по сохранившимся в архивах отрывочным донесениям. Не любил он писать, да и обстановка тяжелой экспедиции не способствовала «разведению канцелярии», как он выражался. За время с 10 марта по 3 апреля со своим отрядом он побывал в Моме, Абые, Аллаихе, Казачьем и Среднеколымске. Не обошлось без боевых столкновений с белобандитами. 20 марта из Абыя он сообщил в Верхоянск об отправке туда конвоя с шестью захваченными белогвардейцами…

Активные действия Сыроежкина насторожили вожаков белогвардейцев, и они решили разделаться с ним, как разделывались до него с другими чекистскими отрядами в тайге. За передвижением небольшого отряда неусыпно следили.

Проводник отряда, к которому он безуспешно присматривался, оказался предателем. Он завел отряд в протоку таежной реки, где была организована засада. Исключительная отвага и самообладание чекистов сорвали планы белогвардейских вожаков. Отбив нападение, Григорий оторвался от преследователей и ушел в таежные дебри.

Неизвестно, как вышел он с отрядом из тайги, но вышел и спас своих людей. А в апреле опять был в Алааиховском районе, теперь уже преследуя более опасного врага – американского шпиона Шмидта.

Гражданская война показала, что отечественная контрреволюция, не имея опоры в широких массах, с первых же своих шагов становилась орудием в руках иностранных империалистов. Белое движение в Якутии не было исключением из этого правила. Разведки США и Японии соревновались в своем стремлении захватить богатую Сибирь, в том числе Якутию с ее золотоносными землями.

Руководителем и организатором американской разведки в Якутии стал бывший офицер царской и колчаковской армий некий Шмидт. Кадровый военный по профессии, авантюрист по натуре, Шмидт как нельзя лучше соответствовал «должности» руководителя резидетуры американской разведки в Якутии. Еще в 1922–1924 годах, выполняя задания американцев на Дальнем Востоке, он проявил себя способным шпионом. В те годы, занимаясь спекуляцией наркотиками, он разъезжал по Якутии, собирая сведения о численности и дислокации красноармейских отрядов, а также вербуя агентов среди купцов и тойонов. Исколесив много районов, он хорошо изучил местные условия и наладил нужные связи среди людей, не успевших бежать за границу.

По намеченному плану Шмидт должен был поднять контрреволюционный мятеж на севере Якутии, укрепиться там, а затем с помощью американцев организовать дальнейшее продвижение в глубь Якутии.

В январе 1926 года Шмидт был переброшен на американском военном корабле из Маньчжурии в Японию. Там под руководством американских инструкторов на протяжении пяти месяцев прошел специальную подготовку. Затем его снабдили подложными документами на имя советского гражданина. Это позволило Шмидту устроиться матросом на советский пароход «Красный якут», совершавший заграничные рейсы, и прибыть в Охотск.

Дальнейший путь Шмидта лежал в Абыйский и Аллаиховский районы, где американская разведка рассчитывала создать центр вооруженного восстания. Выбор этих районов был не случайным: для него характерна большая политическая отсталость населения, просветительская работа там только начиналась, влияние Советской власти чувствовалось весьма слабо, к тому же отдаленность и плохо налаженная связь с центром Якутии. По расчетам американской разведки, эти обстоятельства должны были облегчить Шмидту организацию там политического бандитизма. Неграмотность населения и плохое понимание сущности происходивших событий облегчили вовлечение их в борьбу против Советской Власти. С военной точки зрения американцы учитывали полное отсутствие дорог и средств связи с этими районами, а это исключало возможность посылки туда из центра значительных вооруженных отрядов для подавления очагов восстания.

Наконец, еще одно весьма важное обстоятельство: Аллаиховский район имел выход к Ледовитому океану. Это давало возможность в летний период оказывать морским путем помощь повстанцам из Америки и Японии.

В конце 1926 года Шмидт появился в селе Русское Устье. По дороге в Аллаиху ему удалось установить связи и договориться о совместных действиях с некоторыми бывшими главарями банд на севере Якутии, скрывавшимися в Абые. В Алданховском районе Шмидт начал энергично выявлять единомышленников из числа всевозможных темных элементов, недовольных Советской властью.

Действуя обманом и подкупом, обещаниями и угрозами, он сколотил первый отряд, который, по его расчетам, должен был составить ядро будущей «повстанческой армии». На созванном им совещании главарей банд открытое выступление было намечено на апрель 1928 года.

Подготовка заговора проводилась Шмидтом в глубокой тайне. Действовал он очень осторожно, используя хитроумные конспиративные методы. Но осуществить свой замысел до конца ему помешали органы госбезопасности, сумевшие с помощью местных жителей отдаленных районов раскрыть преступную деятельность этого агента американской разведки. В марте 1928 года Шмидт во главе своей банды был арестован Северной оперативной группой ОГПУ, которую возглавлял Григорий Сыроежкин. Так бесславно закончилась еще одна вылазка иностранных разведок и их агентов в нашей стране.

К сожалению, об этом важном и исключительно интересном деле в архивах сохранилось совсем немного документов. Мы не знаем многих подробностей, которые дали бы возможность в полной мере представить, как действовал Григорий Сыроежкин в период Северной экспедиции.

Предельно краткие сведения, дошедшие до нас, говорят лишь о том, что Шмидт со своими ближайшими сподвижниками был наконец арестован в глухом Аллаиховском районе. Сыроежкин повез его в Нижнеколымск. Путь был далекий и трудный. На одной из ночевок в тайге Шмидт напал на часового и бежал. Но был настигнут, оказал бешеное сопротивление и в перестрелке убит.

История со Шмидтом – лишь эпизод в длительной и трудной борьбе чекистов с происками иностранных разведок в Сибири. Японская разведка не меньше, чем американская, прилагала усилия к свержению Советской власти в Якутии. Григорий Сыроежкин хорошо знал об этом.

В отличие от американской японская разведка действовала другими методами. Она не очень доверяла своим агентам из числа местных контрреволюционеров и предпочитала руководить ими не из Японии, а на месте, в самой Якутии. Для этой цели на советский Дальний Восток, в частности в Якутию, посылались кадровые разведчики-японцы.