Текст книги "Дневник советского школьника. Мемуары пророка из 9А"
Автор книги: Лев Федотов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Вся школа уже об этом знает! – сказал Стихиус весело. – О тебе, братец, говорит вся Европа! Гордись!!! В школе только и разговоров об этом…
Я уныло слушал эти слова… «Гордись!»… А зачем, к чему мне это все?…
Вечер у меня уже был отравлен. Я еле-еле заставил себя пойти к Виоле, и только там, в обществе крикливой детворы, у меня в сознании немного сгладились воспоминания о сегодняшнем казусе.
22-го декабря. Сегодня я еле-еле позанимался по музыке и отправился к М. Н. Я героически брал себя в руки, только чтобы никто из посторонних не узнал о моем положении.
Веселье, влитое в меня Модестом Николаевичем, успокоило меня, но я все же знал, что как-никак, а я большой дурак, что отравляю себе существование воспоминаниями о вчерашнем. Вечером мне опять позвонила Исаева! Она сочувствовала мне и попросила, чтобы я завтра же как-нибудь сговорился с Давидом Як., ибо нашему классу директор уже подыскивает другого преподавателя!.. Черт меня возьми, если я не удержу нашего литератора в нашем классе! Он останется у нас!
23-го декабря. Сегодня я себя чувствовал на уроках, как не в своей тарелке… Николай Иванович спросил меня по геометрии, но я стоял у доски, как дурак, и ни на что не мог ответить. Я чувствовал такую душевную и физическую слабость, что считал себя счастливейшим человеком, когда я получил «плохо», но зато сел на место! Потом я осознал ужас и чудовищность этой отметки, которую я заработал перед самым Ленинградом, перед концом четверти, и я решил во что бы то ни стало исправить ее.
После уроков я договорился с Давидом Яковлевичем, что ввиду его надежды на мое удачное исполнение роли я постараюсь оправдать его надежду и попробую прочесть. Он сказал, чтобы об этом узнал весь класс, и тогда он придет на урок!
Я, наконец, успокоился!..
24-го декабря. Утром мама мне поручила спросить у Василия Тихоновича о том, когда начнутся каникулы, чтобы знать, на какое число стремиться достать билет в Ленинград. Я забыл сказать, что Женька, очевидно, поедет после Нового года, и, так как мне это не улыбается, мы с ним уговорились встретиться уже в Ленинграде.
Но у Василия Тихоновича я так и не спросил, ибо это я узнал от Тарановой после уроков. Она мне сказала, что слышала вчера по радио, будто 31-го мы учиться не будем за счет воскресенья 29-го, который станет учебным днем.
– Ты это наверняка знаешь? – спросил я ее.
– Да, я вчера это слыхала.
Я дружески хлопнул ее по плечу и весело сказал:
– Да ты в меня жизнь вливаешь! Молодец! Хвалю тебя за то, что ты меня успокоила приятным известием.
Сегодня вечером я от мамы узнал, что Буба через свое учреждение уже заказала на 30-ое число билет!..
Я был ошеломлен этим до крайности, хотя внешне постарался не показывать своей радости. Одна мысль о близости Ленинграда приводила меня в радостный трепет…
25-го декабря. Придя сегодня в школу, я первым делом постарался устроить так, чтобы Давид Яковлевич во что бы то ни стало явился к нам на урок. Кое-кто из класса сходил к нему и сказал, что класс будет его ждать. Давид Яковлевич пришел, как ни в чем не бывало. Все сгруппировались у доски, и я, поборов самого себя, приступил к чтению. Потом я освоился, и все пошло благополучно! По крайней мере, я остался рад, что все так мирно кончилось.
Сегодня под вечер, когда уже стемнело, Монька, окончив уроки, умчался на улицу, и я остался один. Мама была на работе, Лиза куда-то уплыла, и только кошка кричала в кухне на полу. Чего она кричала? – понятия не имею! Я лег на диван, потушив в комнате свет, и, закрыв глаза, решил провести у себя в сознании III-ье действие «Аиды», чтобы прорепетировать его к долгожданному моменту, когда у меня зазвучат в поезде «аидовские» мелодии. Сцены за сценой протекали у меня в сознании, и внешне даже не было видно, что сейчас у меня происходят сцены у Нила, где Амонасро в бешенстве проклинает свою дочь, где невольно изменяет отчизне Радомес и т. п. душераздирающие моменты, ибо я лежал спокойно на диване, как будто дремля.
К сожалению, я сегодня сделал ужасную оплошность, которую я осознал лишь после прихода мамы с работы. Мне, олуху, следовало бы узнать у Бубы, как насчет билета, так как то лицо, которое достает билеты, могло и не согласиться по каким-либо причинам на эту миссию… Да, а вдруг это так?!! Это будет чудовищным тогда для меня ударом! Но мне было бы желательно, чтобы я лучше хвалил фортуну, чем проклинал! Это лучше и ей, и мне!
26-ое декабря. Сегодня на контрольной по геометрии я исправил свою плохую отметку, решив все три примера, которые нам были заданы. Окончив писать, я раньше звонка отдал работу и вышел в зал. Тут меня сцапал Борька Кравцов, и мы пошли в комсомольскую комнату, где уже были Тооц и Сучкова. Передо мною снова разложили пустой лист, но я отказался от него, и заголовок пришлось начать Тооц.
– Вы опять начинаете мошенничать?! – сказал я. – Меня пригласили вам помочь, а не делать целую газету!
Нарисовав карандашами две улыбающиеся рожи по бокам заглавия, я ушел домой, так как мне больше ничего не оставалось делать!
Дома я нашел записку от мамы, где она писала мне, что Буба заказала билет, и что на 30-ое число он будет получен.
Я свободно вздохнул и почувствовал облегчение. Словно я сбросил с плеч целую гору!
27-го декабря. Сегодня мы снова собрались после уроков в комсомольской комнатушке, и, пока я делал заглавие II-го номера газеты, Сучкова написала красками текст I-ого. Возились мы часов до пяти. Азаров что-то священнодействовал у стола, а Борька бездельничал и воодушевлял нас стихами.
– Мы здесь такую волынку накрутили, – сказал я, рассматривая I-ую газету, – что с таким же успехом могли бы обещать ребятам организованного нами полета на Марс к новому году!
– Вот-вот! Именно! – согласился Азаров. – Ты прав! Мы именно «накрутили»!
– А чем плохая мысль? – сказал Борька. – Если б осталось место, мы бы могли и об этом написать…
– Только потом добавить, – продолжал я, – что ввиду отсутствия эстакады и гремучего пороха этот полет отменяется и ожидается в 1969 году в Америке!
– Можно было бы подурачить ребятишек!.. – гремел Азаров.
– Ладно! Бросьте трепаться! – сказал я. – Вы бездельничаете и нам, рабочему люду, мешаете!
– Действительно, – подтвердила Сучкова.
Около шести часов Борька скатал в трубу газеты, и мы покинули школу.
Вечером мне позвонил Женька.
– Ну, как у тебя с билетом дела? – спросил он.
Я рассказал ему, что надежды есть!
– А мне, – сказал он, – мама накануне через эту знакомую достанет. Ты когда едешь, 30-го?
– Думаю, что да, – ответил я.
– Ну, и я тем же! Ведь 31-го мы не учимся! Только жаль, что мы теперь врозь действуем! Так бы поболтали б с тобою в поезде! Хотя я и забыл! Ведь ты «Аиду» будешь слушать!
– Да! Вот счастливый момент будет! – в энтузиазме сказал я.
– Или нет! Почему же это мы не смогли бы разговаривать-то? – вдруг произнес Евгений. – Ведь у тебя «Аида» будет что-то часа 3-и, а потом ведь мы можем болтать сколько угодно!
– Ты прав! Только «Аида» будет длиться не 3 часа, а около 4-х. Если бы мы выехали вечерним восьмичасовым поездом, то около 9-и или 10-и часов опера бы началась и окончилась бы примерно в 2-а ночи. Главное то, что для меня это не будет никакой трудностью! Играть или петь и то труднее! Для этого нужно двигать руками или напрягать голосовые связки, а тут у тебя может быть все в покое – ты сидишь неподвижно, и раз ты хорошо знаешь вещь, то независимо от тебя у тебя в голове она сама по себе течет, и ты только слушаешь ее, и больше ничего. Вдобавок, под ритмичный грохот поезда легче всего в сознании у себя изображать звуки певцов и оркестра! К тому же мне никто не будет мешать представлять себе оперу зрительно, воображать перед собой сцену и героев, так что я, откровенно говоря, лишний раз услышу «Аиду» во всей ее красе и вдобавок услышу ее в том виде, в каком я ее понимаю, ибо, собственно говоря, в этот раз она будет идти как бы под моим руководством. Уж тут-то я исправлю все дефекты, внесенные нашими театрами, поставившими «Аиду» у нас в филиале!
– Да! Я тебя понимаю! – сказал Женька. – Тебе это будет очень интересно!
– И главное то, что я еще никогда не проводил за один раз всю «Аиду» полностью, и я нарочно это не делаю, чтобы усилить эффект всех 4-ех ее действий, когда они протекут передо мною одно за другим! Вот что интересно!
– А я бы что делал, несчастный? – спросил Женик. – Сидел и смотрел бы на тебя?
– Зачем? – удивился я. – Ты бы мог время от времени толкать меня в бок и спрашивать, какая сцена, дескать, сейчас происходит? И я бы говорил тебе, что сейчас такое-то действие, такая-то сцена. А то я мог бы еще вынимать свою книжечку с планом, которая всегда при мне, и указать для наглядности твоей в нем это место. И наконец, я бы тебя обрадовал известием о том, что опера окончилась и что Радомес с Аидой отдали свои души Изиде, находясь в подземелье храма этой богини!
28-го декабря. Итак, я оказался прав! По геометрии за контрольную я получил «отлично», а на сегодняшней контрольной по тригонометрии решил все примеры, что привело меня в полный восторг. Ввиду того, что сегодня Борьки Кравцова не было в школе, то редакция сегодня не состоялась, и я пошел после уроков домой. Мы слыхали, что завтра все же будет воскресенье, так как 31-го будет учебный день. Понятно, что все мы были этим недовольны, ибо нам было желательно, чтобы день перед новым годом у нас был свободен.
Часа в 4-е позвонил Женька. Он мне излил искреннее желание, чтобы мы поехали вместе. Да и я очень жалею, что мы едем не вместе!
– А так было бы все хорошо! – сказал я. – Мы рядом сядем на скамейке. В купе горит лампа, за окном темно, стучат колеса… Вот жизнь! Прямо не верится, что после школьного ада попадаешь прямо в рай! После моей «Аиды» мы бы всю ночь болтали о чем-нибудь! Я думаю, что мы бы в эту ночь и не думали бы спать!
– Что ты, братец! Конечно! – согласился Женька.
Затем я объяснил ему, где живет Рая, и он нашел этот дом у себя на плане Ленинграда. Потом я ему сказал, что я обязательно пойду с вокзала пешком, и, если будет еще ранний час, то зайду еще на площадь Урицкого[61]61
Так в 1918–1944 гг. называлась Дворцовая площадь Ленинграда. Была названа в память о М. Урицком (1873–1918) – деятеле Октябрьской революции 1917 г., впоследствии – председателе Петроградской ЧК, который был убит террористом в 1918 г.
[Закрыть], полюбуюсь на Зимний, а потом лишь направлюсь к своей сестре, надеясь застать ее уже вставшей и начавшей свой трудовой день, так же, как и Моня, и Трубадур.
Мы еще кой о чем помечтали, и я отправился к М. Н. Придя к нему, я первым делом сказал, что билет заказан.
– Счастливый ты, честное слово! Я тебе завидую! – сказала Марья Ивановна.
– Ты, гляди, мерзавец, пиши нам! – шутя сказал М. Н.
Я даже подпрыгнул от радости!
– Ты смотри, как он обрадовался, что я его мерзавцем обозвал! – удивился мой учитель.
– А что же? Я заслуживаю этого! – ответил я.
– Ты бы нам прислал открытку с каким-нибудь видом, – попросила М. Ив.
– Это уж обязательно! – согласился я.
– Я тебя знаю! – сказал недоверчиво М. Н. – Гляди у меня! Не напишешь, наверное!
– Что вы! Упаси меня Юпитер от этого! – ужаснулся я.
Когда я отыграл урок, то перед уходом решил посмотреть на висевший на стене Исаакий!
– Наверное, на днях увижу его! Это уж не то будет, что здесь на бумаге, – произнес я.
– А у нас он многим нравится! – сказала М. Ив. – Кто у нас только не бывает, все смотрят на него! А мы отвечаем, что это нам нарисовал наш ученик и друг!
– Но теперь я его не таким увижу. – проговорил я.
– А почему? – спросил М. Н.
– Да теперь он будет лиловым от морозного воздуха, будет под пеленой снега… Теперь зима! А на этом рисунке изображено лето!..
29-го декабря. Сегодня я встал рано, ибо решил составить конспекты по географии по тем странам, по которым в первые дни III-ьей четверти будет контрольная. Я решил взять тетрадь с собою, чтобы за каникулы как следует вытвердить курс и получить не ниже «отлично».
Не успел я окончить конспект по Швеции, как ко мне ввалился Женька. Домашние и кошка только что встали, так что комната выглядела далеко не по-рабочему, но я, не смущаясь, повел своего гостя в нашу хижину и усадил у окна.
– Ну, как, голубчик, у тебя с билетом? – спросил я.
– Да вот сейчас уж деньги отнес. Налаживается, кажется.
– А я, может быть, завтра укачу, – сказал я, весьма уныло. – Жаль, что мы едем не вместе! И зачем это ты не хочешь пропустить один день учебы – 31 – го?
– Да уж теперь поздно!.. Ничего не поделаешь! – ответил Евгений.
– Я до того свыкся со всей этой вокзальной волынкой, – проговорил, – что теперь я просто не верю, что я поеду. Ведь сколько раз я собирался туда и сколько раз не доставал билета! Понятно, что теперь у меня в сознании не укладывается мысль об этой поездке. Как это только я смогу попасть в поезд, быть в другом городе! Это какое-то сновидение, а не реальность! Ну, я просто не верю!
– Да, тяжелая вещь! – сказал Женик. – А я теперь, когда хожу по улицам, все время воображаю себя в Ленинграде. Это до того впало мне в голову, что я стал даже грезить этим.
– Вообще, – проговорил я, – у меня такой существует закон: ни в коем случае никогда не говори заранее. Вот и сейчас! Меня даже, если и спрашивают, еду ли я в Ленинград, я никогда не говорю: «еду», а отвечаю; «вероятно» или «может быть». Кто знает? Ведь может и билета и не быть! Я буду уверен в поездке лишь тогда, когда билет будет у меня в руке! Если билета не окажется, то тебе будет тяжелее пережить эту неприятность, если ты уже уверен был в поездке и мечтал о ней, чем тогда, когда ты еще не был в ней уверен полностью.
Когда Евгений уходил, он мне сказал:
– Ну! Я надеюсь, что следующая наша встреча произойдет уже не в Москве…
– … А за 640 км от нее! – добавил я.
Днем я пошел с Монькой к Бубе, чтобы отнести ей кое-какие продукты. Уходя вечером домой, я спросил ее, не известно ли, как дело обстоит с билетом.
– Да уж известно все! – ответила она.
– Ну, что? – спросил я.
– Тот, кто пошел на вокзал, уже звонил мне и предлагал билет на сегодня 12-и часовой поезд, но я отказалась. А ты-то как, поехал бы сегодня? Я был несколько ошеломлен таким быстрым результатом, но тут же отрицательно покачал головой.
– Так вот! Он говорит, чтобы готовились к завтрашнему дню! Все сто процентов за то, что он достанет!
… И все-таки меня еще отделяет от Ленинграда бездонная пропасть! Будь у меня билет, я бы сказал, что меня отделяют от города Ленина лишь одни часы, но сейчас я этого еще не скажу.
Вечером мне звякнул Женя. Он дал мне свой адрес в Ленинграде, а потом произнес:
– Да будет тебе это не в обиду сказано, но я желаю, чтобы тебе достали билет на 31-ое, а не на 30-ое.
– Друг мой! – ответил я. – Я и сам бы желал этого, лишь бы нам покатить вместе! Но уже поздно!
– М-да… В это время завтра ты, может быть, будешь уже в поезде…
– Хотел бы я этого! – сказал я. И тут я снова, вспомнив о своей «Аиде», начал изливать ему свой восторг перед тем, что я в поезде услышу всю «Аиду»!
– Ведь это то же самое, – проговорил я, – что, если бы в вагоне заиграл расположившийся симфонический оркестр и запели бы певцы. Эффект одинаков!
– Но ты бы все же согласился, наверное, прослушать бы «Аиду» в исполнении артистов в вагоне, чем в исполнении своем собственном!
– Ты ошибаешься! Ведь «Аида» у меня будет не в моем исполнении! Ведь ни петь, ни играть я не буду! Это у меня в сознании будут звучать звуки оперы, врезавшиеся в мою голову после многих раз ее прослушивания.
– Я это понимаю, – согласился Женик, – но, а все-таки?
– Да меня чересчур прельщает мысль о проведении мною всей «Аиды» полностью, – ответил я. – Ведь я нарочно еще никогда не проводил ее всю, чтобы сочетать этот случай в моей грешной музыкальной жизни с таким замечательным моментом, как поездка в Ленинград.
– Ну, теперь мне все понятно, – сказал Евгений.
– Ну, а что же ты будешь про себя петь? – спросил я.
– Частушки! – невозмутимо ответил он.
– Вот оригинальный ответ! – восхищенно сказал я. – Да ты просто гений, Женька!
– Ну, марш из «Аиды» про себя могу промычать, – сказал он.
– Да… один только марш! А я всю оперу, все ее 4-е действия, от начала до конца. До малейшей ноты!.. Разница огромная!
– Действительно, не маленькая!
После разговора с Женькой я снова сел за географию. Около двенадцати часов ночи пришла с работы мама.
– Я, что, возьму с собою рис для Раи? – спросил я.
– Конечно, – ответила мама. – А вообще, что ты возьмешь?
Для верности я составил список того, что, бы я желал иметь при себе. В список я включил альбом, цветные карандаши, тетрадь с конспектами по географии, немецкий учебник, чтобы выполнить задание по немке (так! Изд.), которое было задано классу на каникулы, дневниковые тетради и т. д.
Я надеялся взять с собою один лишь портфель, ибо свобода движений и действий в дороге для меня дороже всего, но я убедился, что весь мой скарб далеко не уместится в нем, да и как назло мой портфель был уже кое-где разорван. Мама вытащила какой-то коричневый чемоданчик, который, правда, был велик для моего груза, но я смирился со своею участью.
Вообще я терпеть не могу брать с собою в дорогу много хламу. Один пакет или сумка, или портфель, в крайнем случае, чемодан небольшой – вот мой предел. Да и то, если бы не рис, то я бы обязательно бы взял с собою один лишь портфель! Это была бы красота! Со стороны можно было бы сказать, что, дескать, мальчишка собрался идти в школу, а не вздумал посетить другой город! Но я рад, что я ограничусь одним небольшим чемоданом; значит, я буду в дороге не стеснен своим грузом, буду сравнительно свободен! С такой поклажей будет не только не трудно, но и будет интересно даже отмахать пешком весь Невский проспект, от Московского вокзала до ул. Герцена!
30-го декабря. Уговорившись вчера вечером с мамой о том, в чем я потащу свои пожитки, я снова сел за географию и к 2-м часам окончил конспект по Румынии. Теперь я могу смело брать эту тетрадку в Ленинград. Не желая откладывать записи в дневнике на сегодня, я сейчас уселся за стол снова и только к 4-м часам окончил записи о вчерашнем дне.
В школе я сегодня чувствовал себя как на празднике; правда, я все еще сомневался в поездке. Придя из школы, я застал дома маму и Моникауса.
– Ну, как, тебе Буба звонила? – спросил я.
– Звонила.
– Ну, как с билетом?
– Завтра едешь! – с усмешкой ответила мама. Я чувствовал, что она шутит.
– И будешь ты Новый год встречать в поезде! – продолжала она.
– Да нет! Я тебя серьезно спрашиваю!
– А я тебе серьезно отвечаю!
– Ну, когда? – прямо спросил я.
– Есть билет на сегодня.
– На какой поезд?
– На часовой.
– Э-э! Это хуже! Значит, я туда приеду поздно! Он почтовый?
– Нет, скорый!
– Ну, это уже лучше! – облегченно произнес я. – Да! А место указано?
– Указано.
– Следовательно, мне нечего брать его с боем? Тем лучше!
– Сидячее оно только.
– Эка важность! Буду сидеть, да думу думать!
– Если бы ты занял верхнюю полку, то мог бы взять постель! – предложила мама.
– Ну нет! Я бы уж не стал с ней возиться. Мне на голой полке лежать спокойнее, чем воевать с простынями!!! Без них – я свободный человек! Да! А где билет?
– Он у Любы, – ответила она. – Она мне его на работу принесет!
Итак, теперь меня от Ленинграда отделяет одно лишь время. Странно, что я чувствовал себя более спокойно, чем я предполагал раньше; да это и лучше!
Около шести часов позвонил Женька.
– Ну, как билет? – спросил он.
– Есть! – ответил лаконично я. И я ему рассказал, на какой поезд он получен.
– Когда же у тебя начнется «Аида»?
– Ну, если в час поезд отходит, то около 2-х часов я могу начать. Ведь пока расположусь, пока освоюсь… А для верности я проведу сначала в виде вступления какой-нибудь марш из «Трубадура», а потом уж начну «Аиду». Примерно около 6-и часов утра она окончится.
Поговорив еще кое о чем, я сказал:
– Вот чего я не люблю, так это первые минуты встречи! Я, наверное, буду даже оттягивать время! Может быть, зайду на площадь Урицкого, полюбуюсь на Зимний, обойду Исаакий два раза, а потом лишь направлюсь к своим родственникам.
Вечером, придерживаясь своего списка, я собрал все свои вещи. Положил у чемодана пачку белых карточек для рисования (альбома подходящего у меня не было), цветные карандаши, дневниковые тетради с описаниями наших путешествий под церквушкой и летних каникул, тетрадь с конспектами и учебник по немке, сунул в дневник оконченные рисунки из серии о церкви и даже известную читателю игру «на Луну», чтобы играть иной раз в нее в обществе Норы. Мама уже умудрилась, правда, без меня напихать в чемоданчик уйму белья и прочего груза, но я решил все же на первый план поставить мои дневниковые тетради и принадлежности для рисования. Монька все время бегал за мною и твердил мне о том, чтобы я не забыл от него передать привет всем ленинградцам.
Около 9-и часов вечера пришла с работы мама.
– Ты имей в виду, – сказал я, – что мои тетради займут у меня первое место. Я еду в Ленинград не для того, чтобы носить всю эту уйму хламид, а для того, чтобы употребить все эти тетради и карандаши.
– Все устроим! – сказала она.
Я переоделся, и мама уложила все в чемоданчик. Я яростно боролся против того, чтобы мне дали на дорогу еду, но разве с такими хозяйками совладаешь?! Еду одну лишь ночь, а зачем-то пихают еду! К чему она?
Время шло… Часы показывали начало одиннадцатого! Я должен был сесть, чтобы написать о сегодняшнем дне в дневнике…
– Ты имей в виду, что я сейчас напишу о сегодняшнем дне, и ты положишь еще одну тетрадь в чемодан, – сказал я маме, – так что ты не ругайся потом!
И я сел писать. Теперь я кончаю. Часы уже показывают четверть двенадцатого. Монька уже улегся и все еще трепется, чтобы я не забыл о привете Рае, Моне, Трубадур и т. д.
Ну, хватит! Надеюсь, что завтрашняя запись моя уже будет произведена не в Москве!
Только что позвонил Женька. Он обрадовал меня тем, что билет у него уже есть на часовой поезд, отходящий в новогоднюю ночь.
– Значит, в этом году я никуда не еду! – сказал он.
– Действительно так, ты прав! Зато я, как видишь, еду за целый год до тебя, – проговорил я. – Женя! Знаешь что?
– Ну?
– Хотя я дневник свой уже положил в багаж, но я сейчас достану его и допишу, что, дескать, ты мне звонил и известил о получении билета.
– Ну, давай! – Мы разъединились, и я, как видите, тетрадь достал и вот уже кончаю эти дополнительные строки! Все!
31-го декабря. Окончив писать (нет сомнения, что это происходило еще вчера вечером), я погрузил кое-как оную тетрадь в чемоданчик, который уже ломился от всякого совершенно не нужного мне хлама, вложенного туда моей заботливой мамашей, я стал ждать, когда грянет гром, т. е., когда придет долгожданный момент, чтобы (слава тебе, господь!) укатить на вокзал.
Лиза что-то творила в кухне, а Монька уже успел повоевать с водой перед сном и улечься в кровать. Не зная, на что убить время, я решил разузнать, успел ли Моникаус заснуть или нет. При виде меня он приподнялся, и я увидел, как его физиономия расплылась в улыбке.
– Ну, что, голубчик! Остаешься? – спросил я весело. – Едем со мною! Жаль только, что ты не войдешь в мой карман!
– Мошенник же ты, – сказал он, скаля зубы.
– Ты еще не ругал господа за то, что он сотворил тебя больше моего кармана? – осведомился я.
– Нет еще.
– Ты, гляди, ругай его, только не забудь. Это тебе может помочь.
– Завидуя я тебе, черту, – проскулил он.
– Гм! – самодовольно кашлянул я.
– Черт тебя возьми! – засмеялся Монька.
– Да, черт меня возьми! – согласился я. Вот именно! Ты прав!
Время шло, и нужно было собираться. В кухне я взвесил на руке чемодан и удостоверился, что до самого Ленинграда я его доставить сумею. По крайней мере, не выроню из рук. Я себя как то неловко еще чувствовал в этих серых брюках и бархатной куртке, но радостное чувство перед поездкой говорило мне, что всякий феномен сопровождается чем-то непривычным и новым.
Я кое-как надел на свою новую хламиду мое легкое осеннее пальтишко, отправился в ванную, чтобы там натянуть галоши, и, нахлобучив ушанку, вернулся в кухню. Лиза пожирала меня глазами: очевидно, она не прочь была поменяться со мною местом. Мама тоже оделась.
– Ну, поцелуй за меня Норочку! – сказала Лиза.
– Да уж, жди! – недовольно ответил я. – В жизни никогда не занимался подобным делом!
– Счастливый ты все-таки, – проговорила она. – Норочку увидишь, – пояснила она.
– Что это за выражение? – удивился я, впрочем, весьма спокойно. – Что она, не от мира сего?
– Попрощавшись с Монькой (который при этом кинул на меня восторженный взгляд) и с Лизой, я с мамой вышел в парадное, крепко сжимая в руке свой небольшой груз.
Я даже боюсь описывать те чувства, которые клокотали во мне в те минуты. Читатель, надеюсь, их понимает! Двор был пуст, и, так как было уже около двенадцати ночи, один из фонарей был погашен. Корпуса дома из-за темных всех окон казались мрачными глухими стенами.
Была отличная зимняя ночь. Кажется, даже звезды мерцали, и тротуары казались в темноте ослепительно белой сахарной пеленой. В воздухе был небольшой, но весьма крепкий и веселящий душу мороз.
На мосту кое-где мелькали темные фигуры запоздалых прохожих. Все они куда-то стремились, спешили, но, очевидно, оставались в рамках Москвы, а я…
– Куда я иду? – ежеминутно думал я. – Ведь сколько раз я шел именно этой дорогой по мосту, но иной раз я шел к М. Н., другой раз направлялся к Жене, а теперь… Теперь я иду, хотя и по этой же дороге, но финал моего пути далек отсюда! Прямо не верится! Так и думается, что я и сейчас, будто бы, как всегда, иду на музыку или куда-нибудь к знакомым!!!
В метро, еще не спустившись на платформу, мы отошли в сторону, и мама дала мне открытку, чтобы я по приезде в Ленинград, сейчас написал ей, как я доехал.
– И опустишь ее там же, на вокзале! – сказала она. Я, разумеется, дал ей согласие.
Спускаясь к поезду, я с сожалением заметил ей:
– И к чему тебе нужно было давать мне столько ненужного багажа? Ведь не месяц же, по крайней мере, я там буду жить! Только лишний груз! А я-то мечтал, олух, что поеду с одним невинным портфелем!
– Ничего лишнего, по-моему, нет, – ответила она. – Если бы не рис, который Рая просила захватить им (ведь там у них нет его), то еще можно было б уложить все в портфель. Но ведь рис-то не оставишь же здесь в Москве!
– Дело не в нем, – возразил я. – Рис я и сам ни в коем случае не согласился бы оставить. Уж я лучше б вынул часть моих тетрадок, но рис бы Рае привез.
На платформе под яркими снопами лучей разгуливало немало смертных, подобных нам. Я уж не помню, как я ехал в метро, что именно делал, но я знаю твердо, что никакого чувства радости во мне уже не было; я прямо-таки находился в каком-то волшебном забытьи. Будто я и не сознавал, куда я еду, и Ленинград якобы даже исчез с поля моей памяти.
– Ну, вот и едешь, – сказала мне мама, когда мы с потоком остальных пассажиров поднимались по лестнице на улицу. – Дождался, наконец.
Что я мог ответить на это? Ничего: это было так!
На площади зимняя ночь чувствовалась еще резче: по снежному ковру, пересекаясь, пробегали огни машин и трамваев, а здания вокзалов походили на освещенные пароходы, стоящие у пристани.
Мы приближались к заветному ленинградскому вокзалу, перед которым сновали толпы людей, и, мирно беседуя, спокойно топтались группы носильщиков.
– Давно уже я не был на этом вокзале с тем, чтобы сесть на один из его поездов и направиться в Ленинград, – сказал я.
Перронная касса находилась на какой-то лестнице, выходящей из вокзала прямо на улицу. Наверху она была закрыта и представляла из себя нечто вроде комнаты с окошком в стене. Тут уже толпилось несколько человек. Мама приобрела себе перронный билет, и мы прошли вовнутрь здания. Пробравшись через толпы мешочников по громадному, ярко освещенному и дьявольски накуренному залу, мы направились на перрон.
– Ты сразу же напиши, как приедешь, – поучала меня моя родительница, – и там же на вокзале опусти.
– Да я и так знаю, что все будет благополучно – да вот я здесь напишу это слово, а там опущу. Зачем мне зря задерживаться только там на вокзале?
– Ты этого не делай! Там лучше напиши. Так вернее.
– Ну, что же, ладно.
Пробираясь вдоль длинного состава, мы отыскали нужный нам вагон. Возле него стоял проводник с фонарем, отражавший атаки будущих пассажиров. Это был шумевший сутулый, широкий дядька с тупым медным лицом, широким ртом и накаленным грушеобразным носом. Фуражка на нем сидела основательно и даже закрывала часть ушей.
Показав билет, я прошел в вагон, надеясь отыскать свое место. Мама осталась снаружи. Проход в вагон был запружен людьми, рассовывавшими свои тюки по верхним полкам, так что продвигаться было весьма трудновато. В воздухе под потолком у мерцающих оранжевым светом ламп вились голубые ленты табачного дыма. «Тоже уж, подлецы! Дымят!» – злобно подумал я.
На нижних полках, в тени от верхних, уже сидели, так как вагон был с сидячими плацкартными местами. Понятно, что своего места я не нашел, ибо тут каждое существо могло владеть любым им захваченным местом по праву первенства. Дойдя до конца вагона, я кое-как протиснулся назад.
– С какой же стати тогда на билетах обозначены места? – полюбопытствовал я у одного служащего в железнодорожной форме, стоящего в начале вагона в дверях, ведущих в отделение проводника.
– Да так, для вида, – ответил он вяло, но весьма учтиво. – Какое свободно – занимай.
Вообще он, очевидно, был более человечен, чем сам проводник, да и внешность его была далеко не ужасна: он был высокого роста и с простым добродушным лицом.
Тут я обернулся и увидел, что перед служебной комнатой проводника боковое нижнее место было свободно.
– Оно не занято? – спросил я у моего собеседника.
– Нет. – Я в этом не сомневался, так как все обычно по привычке проходили в глубь вагона, проворонивая золотые места. Я занял правое сидение, предоставив левое моему будущему соседу, который в то время, может быть, еще был даже не на вокзале, а сам решил сказать маме, что все в порядке.
– Скажите, пожалуйста, что это место занято, – попросил я железнодорожника.
– Э-э, я уж не могу. Тут, кто займет, тот и владеет, значит! – ответил он.
Не желая потерять место, я быстро оповестил обо всем мамашу, и она повернула домой, между тем как я сам вернулся к месту, где увидел, что его без меня никто не захватил. Ура! Я владел сей хижиной!
Не снимая пальто и шапки, я бухнулся на сидение и погрузился в черную резкую тень от боковой полки. Чемоданишко я положил себе на колени. Нужно сказать, что устроился я весьма удобно. Я был очень рад, что успел занять это место, так как оно было уединено, спокойно и находилось против помещения проводника; а это было уже небольшое преимущество в смысле интереса, ибо проводники – народ боевой, шумливый и разговорчивый. Я сидел и спокойно глядел, как мимо меня проносились толпы нагруженных людей, кричащих, изрыгающих проклятия, кляня друг друга и ругаясь. То было сборище превосходнейших экспонатов с «выставки» проклятий, которая, к счастью, конечно, не существует. Всюду слышался глухой смех, разговоры и указания тех, кто устраивался на местах своих вместе с багажом. В вагоне оказалось столько дымящих, что скоро все было от меня немного скрыто призрачной голубоватой пеленой.
