Текст книги "Измена. Я требую развод (СИ)"

Автор книги: Лера Лето

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

– Повод? – малышка задумывается на мгновение, но тут же находит потрясающи ответ. – То, что я у папы самая красивая. Да, папа?

Она дергает отца за руку и вынуждает посмотреть на нее. Взгляд его, конечно, нисколько не оценивающий, но на лице у сурового дровосека появляется теплая улыбка.

– Красивее я в жизни своей не видел, – говорит он серьезно и чуть тянет ее руку на себя. – Пойдем, детка, торт себя сам не съест.

Я хмыкаю, но опять удостаиваюсь хмурого взгляда. Да что я тебе сделала, что ты так на меня злишься? Только приехала ведь! Чемодан мой разозлил? Так никто не заставлял его тащить!

Когда эта парочка удаляется, Лидия Петровна всплескивает руками.

– Что это я вас не представила! Не додумалась как-то. Егора ты уже знаешь, а эта девочка – его дочь, Лиза. Настоящая принцесса и тоже моя очень, очень дальняя родственница, – улыбается она.

По дороге до банкомата я все думаю, откуда у такого хмурого отца взялась такая милая и улыбчивая дочь? Очень странно.

. . .

По пути до банкомата я до последнего переживаю, что Марк успел что-нибудь сделать с моими счетами. Мы супруги, связи у него есть разные, да и сообщений он накидал довольно много. Пока они все примерно одного содержания:

«Эмма, ты поступаешь глупо, возвращайся, и мы всё решим»

Что мы можем решить? Как имущество делить – это пожалуйста, на все остальные вопросы я отвечать не буду. Да и думать не буду.

Ноющая боль опять сковывает голову, и я поспешно засовываю в рот конфету. Однажды услышала, что кому-то при наступлении мигрени помогает сахар и попробовала на себе. Работает не каждый раз, надо правильно выбрать момент, но и это дает мне призрачную надежду на то, что я могу немного контролировать такую стихийную и неприятную штуку.

Банкомат жужжит и тарахтит, но выдает мне сто пятьдесят тысяч. Отлично. Значит, Марк еще не поверил, что я уехала с концами и, видимо, еще не в курсе, что мы разводимся. Как хорошо, что счета у нас отдельные и доступа к моим финансам у него нет.

Всё это дает мне время подумать и снять побольше наличности. Почему-то я уверена, что карты он мне в итоге заблокирует.

Телефон пищит, оповещая о новом сообщении.

«Эмма, заканчивай этот цирк и приезжай домой»

Марк никогда не любил писать сообщения, считая это тягомотиной и тратой времени, но теперь у него нет выбора – на звонки я не отвечаю. Дыхание неожиданно сбивается, я чувствую выступающие слезы, и мир передо мной расплывается.

Мне казалось, что я так хорошо его знала. Восемь лет вместе, абсолютное доверие, полное подчинение, желание сделать его счастливым и быть для него идеальной. Пусть это означает выпрямлять волосы, а потом затягивать их в пучок, каждое утро замазывать ненавистные ему веснушки, носить строгие темные вещи. Если так выглядит женщина его мечты, почему нет? Разве не так поступают все любящие жены?

Горло сковывает спазмом, и я всхлипываю.

Да к черту!

Все к черту: квартиру, ресторан, всю мою жизнь. И его к черту. Никогда не прощу ему такое предательство, наглое, очевидное, на нашей же постели… Никогда.

Вытираю злые слезы, растирая их по щекам, и стремительно иду вперед, к морю. Море – лекарь. Море лечит.

«Я серьёзно, возвращайся, иначе я приму меры»

Ага, уже. Бегу, волосы назад.

Сегодня ветрено, я поглубже кутаюсь в шарф и вдруг, повинуясь какому-то порыву, распускаю волосы. Ветер тут же подхватывает их, развивает и путает, но это чудесное ощущение. Воздух и соль в волосах, которые я полжизни стягивала в узел. Свобода.

Замечаю справа вдалеке знакомую фигуру. Дровосек с дочерью тоже здесь. Он сидит на камне, у самого моря, а дочь бегает вокруг него, срывая свою шапку и, раз за разом, возвращая ее на место. Волосы ее блестят на солнышке как настоящее золото.

Я всегда хотела детей, прямо большую шумную семью, которая собиралась бы за одним столом каждый вечер. Марк говорил, что он тоже очень хочет детей, но что мы можем им дать? Вот именно, нужно подготовить плацдарм. И мы готовили, в прямом и переносном смысле. Вернее, я готовила, круглыми сутками, год, другой… Открылось первое бистро, раскрутилось, было продано, открылся ресторан. И вот тут бы детей, но Марк опять завел песню, что рано, надо теперь поднять ресторан. А когда мы его подняли, оказалось, что без меня он никак не обойдется, а дистанционно дети не появляются.

Но, как оказалось, вполне могут появиться, раз он со своей матрешкой так упорно над этим работал, уж я-то видела.

Издали доносится веселый смех Лизы, а я медленно разворачиваюсь и бреду обратно к месту, которое, надеюсь, станет моим домом.

Глава 5.

Я всё больше привыкаю к новому месту, и всё больше нахожу в нем черты настоящего дома. Особенно море в окне успокаивает, волна за волной, будто охлаждает мой воспаленный мозг, забирает мою скорбь по разбитому прошлому и шепчет, что впереди еще что-то есть. Я сплю много и хорошо, наверное, добирая про запас или в счёт бессонных рабочих часов.

Этим утром я просыпалась так тяжело и неохотно, что совершила огромную глупость. На автомате взяла трубку, не посмотрев даже, кто звонит.

– Неужели ты, наконец, ответила?! – кричит трубка голосом мужа.

Почтибывшегомужа, отмечаю про себя, но всё равно внутренне сжимаюсь от предстоящего разговора. Ну что ж, бегать всегда невозможно, когда-нибудь это должно было случиться. Звонил он по пять раз в день, минимум, и это я не считаю незнакомые номера, сообщения слал сотнями.

Вернись, я всё прощу.

Всё пытался давить на жалость, выставляя меня виноватой. Конечно, это ведь я, эгоистка такая, виновата, что всё бросила и уехала, а не он – циничный предатель, осквернивший наш брак.

Всё, выдыхай, Эмма. Нервы тебе еще понадобятся.

– Доброе утро Марк. Не скажу, что рада тебя слышать, – отвечаю я, кривя душой только самую малость.

Я не хочу его слышать, потому что это очень, очень больно. Но, на самом деле, я так соскучилась по его голосу. Я соскучилась по его глазам, по его рукам, мне так хочется сейчас повернуться и увидеть его рядом, без костюма «идеального мужчины», а сонного, растрепанного, босого, в обычных пижамных штанах. Он бы щурился от солнечного света, прижимал меня крепко и целовал в макушку, желая доброго утра.

Ведь все это было еще пару лет назад. Мне казалось, мы были счастливы. Я даже никогда не обижалась на его ворчание, потому что, ну, человек он такой. Это не мешало мне его любить.

Всё это было, но было ли правдой?

И вот теперь я слушаю этот голос, в попытке оставаться холодной и здравомыслящей, а сердце разрывается. Сердцу ведь не прикажешь.

– Объясни мне, что происходит? Какого черта твой адвокатишка лично привез мне повестку в суд?

А, всё понятно, значит, Давид по своим каналам ускорил вручение повестки моему благоверному. БлагоНЕверному. Интересно, это вообще законно?

Хотя о чем я. Давид Аракелян и закон это почти синонимы, почти – только потому, что мой гениальный адвокат знает все ходы и лазейки, так что вывернет всё так, как надо ему.

Надо ему торт испечь. Или два. Боже, когда я получу развод, я испеку им с Мириам все торты мира.

– Марк, после того, как я застала тебя с этой соской в нашей постели, я имею полное моральное право подать на развод. Заниматься этим самой – как в грязи изваляться, видеть тебя больше не могу, – говорю я спокойно и холодно, а внутри воюют огонь и вода. Ярость и слёзы.

Я повторяю, что застала его в постели с другой, снова и снова, вслух, при каждой удобной возможности. Для меня это напоминание, что всё кончено. Для него – причина развода, которую я повторяю снова и снова, чтобы он не смог даже попытаться её обесценить. А обесценить её он, конечно, опять пытается. Но ничего не выйдет.

– Эмма, это полный бред. Ну ошибся, с кем не бывает, да не бывает моногамных мужиков! Все мужчины изменяют женам, все! Да, я виноват, что ты узнала, ну что теперь-то? Восемь лет, Эмма,восемь леткоту под хвост? – его голос из яростной истерики за секунду переходит в режим мягкого убеждения, и моё сердце ёкает. – Вернись, Эмма. Я найду, чем мне загладить вину и всё будет хорошо. Всё будет, как раньше, даже лучше. Ну, хочешь, детей заведем? Не ставь на нас крест, на ресторане…

Внутри растекается разочарование и оно кислое, разъедающее. А я-то, было, уши развесила.Не ставь крест на ресторане.

А как заливал, знал куда бить.Детей заведем!Заведутся они, ага. Так это просто, оказывается, ну как котёнка завести, значит?

А потом что? Сбыть няне, а самой пропадать в ресторане сутками, как он и хочет? Ну, как же, галочку-то поставила, есть ребенок. А где он есть, с кем?

Ярость затапливает меня целиком, слёзы заливают щёки, но это слёзы обиды и бессильной злости, а не потери. Удивительно, но я больше не оплакиваю его. Хватит.

– Иди ты в жопу, Марк! И подстилке своей привет передавай.

Отбрасываю трубку подальше и вытираю глаза ладонью. Какая там ностальгия, какая любовь, что в этом человеке вообще можно было любить? В попытке подкрепить правильные мысли, решаю позвонить Давиду.

– Здравствуй, дорогая, – слышится веселый голос в трубке. – Как ты устроилась?

– Привет, Давид. Всё в порядке. Я из окна вижу море, – говорю в ответ без улыбки в голосе, хоть и очень стараюсь придать ему доброжелательное звучание. Но как тут звучать позитивно, когда восемь лет твоей жизни оказались бессмысленными?

– Мариам передает тебе привет. А что с голосом? – тут же спрашивает он.

– Передавай ей тоже привет. А голос... Так ведь развод. Только что неосторожно взяла трубку, а там Марк, просил вернуться, а потом упомянул ресторан, и мне всё стало ясно.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю в попытке вернуть себе самообладание. Ты на море Эмма, у тебя начинается новая жизнь, без указок, без нытья и манипуляций. Только твоя, классная, веселая жизнь. Да, пока всё грустно, но это пройдет.

– Я вручил ему повестку лично. Ты бы видела его лицо! Никогда не забуду, он раздулся весь, как рыба Фугу и всё рот открывал беззвучно. Жаль не сфотографировал, – Давид хохочет в трубку, и я невольно улыбаюсь.

Фугу – это хорошо. Но, говорят, если ее неправильно приготовить, можно встретить свою смерть. Это очень похоже на Марка, как я теперь понимаю. Ядовитый подводный гад.

– Спасибо, Давид. Я твоя должница.

– Забудь, Эмма. Мы же друзья, – улыбается он в трубку и мне становится очень тепло на душе. – Испечешь нам когда-нибудь торт.

Я обещаю ему все торты мира, а потом прощаюсь. Сегодня мне предстоит еще один поход к банкомату. На большее я пока не способна.

. . .

Местный лифт совсем не добавляет мне хорошего настроения, он старинный, тесный и скрипящий, прямо чудовище какое-то. Причем, форма еще такая странная, не квадрат, а тесный прямоугольник, я таких еще не видела. Каждый раз думаю, дай пешком пойду, а потом ленюсь, да и быстрее все-таки, чем по плохо освещенной лестнице мимо мусоропровода.

И только я предвкушаю, что сейчас выйду из тесной коробки, как прямо на выходе сталкиваюсь со знакомым высоченным мужчиной. Ни кто иной, как знаковый дровосек, преграждает мне дорогу. Почему я вдруг стала его так называть? Он ведь довольно симпатичный, если глаза открыть, не тянет на железного дровосека из сказки.

– День добрый, Егор. По-моему, у нас с вами привычка сталкиваться, – примирительно говорю я и выдаю подобие улыбки.

– Не знаю, что у вас там за привычки, а у меня таких нет. Добрый день, – бурчит он в ответ в попытке протиснуться мимо меня.

Так, про «симпатичного» беру свои слова обратно. Злой какой-то, недовольный. Я ему фразу, просто по-соседски, а он мне «не знаю, что у вас за привычки». Я перекривляю его голос про себя, растягивая фразы, и улыбаюсь. Ну и ладно, не испортишь ты мне этим настроение, лесоруб.

Увы, видимо, судьба ко мне сегодня неблагосклонна, потому что ровно в этот момент я понимаю, что меня что-то тянет за ним. В смысле, физически тянет, никаких метафор. Я пытаюсь понять, что случилось и, наконец, замечаю шнурок на моей куртке, крепко за что-то зацепившийся.

– Егор, подождите, – мямлю я, вынужденно следуя за ним. Он резко оборачивается и выражение его лица не оставляет меня равнодушной. Он весь пышет гневом. Да что я ему сделала?! Это просто мелкая неприятность, которую можно за секунду устранить.

– Эмма, так вас зовут? Меня не интересуют женщины вроде вас.

– Вас не интересуют женщины? – я пораженно хлопаю глазами, позабыв о шнурке. Женщины? Вроде меня, это какие? В смысле, вообще все женщины?

– Черт, да я не об этом. Мне не интересны ваши этизнакомства, – он тяжело прикрывает глаза своей большой крепкой рукой, и я даже зависаю немного. Вот это ручищи, наверное, вечером с ним ходить очень безопасно. Махнет рукой – любой грабитель отлетит метров на двадцать.

Эта мысль сбивает меня с толку, то ли головная боль сказывается, то ли я выпила слишком много кофе…

– А женщины вам, значит, нравятся, – бессмысленно повторяю я, смотря на него снизу вверх.

– Да нормальный я, черт возьми! Не до того мне, хватит за мной ходить! – выпаливает он грозно, и я даже сжимаюсь в попытке укрыться от его негодования. Ой, если дровосеки из Красной шапочки были такими, понятно, почему волк не выжил.

– Егор, вы меня не так поняли, я просто... – пытаюсь показать ему на шнурок, но он уже не слушает.

– Боже, Эмма, сосредоточьтесь. Не надо за мной ходить, улыбаться не надо. Мне это всёне нужно. Все вы, бабы, одинаковые! Сначала одно, потом второе, потом «помоги, у меня прорвало трубу», а дальше на шею и ножки свесить. Держитесь от меня подальше! Я четко выразился? – он говорит это всё раздраженно, четко и медленно, видимо, чтобы я точно всё поняла. А вдруг отсталая какая-то, надо помедленнее. Он смотрит на меня вопросительно и даже сжимает руки в кулаки.

А мне становится так обидно, так неприятно. Я же ничего такого ему не сказала, на знакомство не напрашивалась. Да мне самой это неинтересно, я вообще-то прохожу через адский развод, мне муж изменил, я в чужом городе, в чужом доме, а тут всякие неотесанные лесорубы мне будут высказывать? Это вообще не честно! Злость, что копилась во мне, начинает выплескиваться через край.

– Да в вашем замке застрял шнурок от моей куртки! Вы бежите, а я у вас на буксире, отцепиться не могу! – высказываю я ему громко. – Не собиралась я с вами знакомиться, тоже мне сокровище какое, злющее и агрессивное. Как бабой назвать да голос повысить, так, пожалуйста, а услышать несколько слов, так нет? Все вы, мужчины, одинаковые!

Я чувствую себя такой оскорбленной, что почти выплевываю последнюю фразу. Егор застывает на месте и, наконец, замечает нашу общую проблему. Его щёки розовеют, и сам он выглядит смущенным. И поделом! Нечего налетать на практически незнакомую женщину с обвинениями.

В полнейшей тишине общими усилиями мы выпутываем злополучный шнурок, и я оказываюсь на свободе. Окинув его хмурым взглядом, я фыркаю и спешу на улицу.

Ну, надо же, какой самоуверенный, прямо пуп земли какой-то. И даже не извинился. Ууу, мужчины, как же вы меня все раздражаете. Ладно, все, кроме Давида. Давид – молодец.

Да и плевать, у меня есть дела поважнее. Например, снять наличку, как вчера и позавчера.

Мой денежный конверт, который я спрятала под скрипящей половицей в гостиной, становится всё более пухлым, а с ним крепчает и уверенность в завтрашнем дне. Я всё смогу.

Знать бы еще, что именно я хочу делать.

Я только и умею, что готовить, но зачем тут, в маленьком приморском городке, пафосный шеф-повар? Да и ресторан открыть стоит заоблачных денег, таких у меня точно нет. Продать квартиру? Это можно, после развода, но ценник на жилье тут совсем не низкий, ведь после Короны многие перешли на удаленную работу и стали жить там, где понравилось. Был бы интернет. Это повлекло рост цен на недвижимость.

Я вот всегда хотела жить у воды, но повар на удаленке – это что-то за гранью.

С другой стороны, на модную молекулярную кухню я уже смотреть не могу, к чему тогда всё это?

Тяжело вздохнув, плетусь дальше, обдумывая, чем заняться, и ноги сами приводят меня к морю. Да, приехать сюда было чудесным решением. Море – это лучшее, что со мной было за последние годы.

Вдалеке я опять вижу хама-дровосека со своей чудесной дочерью, всё на том же месте на берегу. С ней-то он совсем не выглядит хамом, а ведь я не в первый раз вижу, как они гуляют по берегу вдвоем.

Интересно, где же ее мать?

Глава 6

Я в раздражении смотрю на экран ноутбука, а там матрешка с букетом. Нет, серьёзно? Найти ее былотакпросто? Даже как-то обидно. Ой, не хватило ей той вазы, что я метнула, ой, не хватило. Повторить бы, да не возвращаться же из-за этого.

Марианна Корнышева, студентка, блондинка, модель. Прямые длинные волосы, тонкая и худая, твердая четверка под футболкой. Могу поспорить, что под слоем штукатурки нет веснушек.

То есть, вот с ней меня сравнивали, на нее я должна была стать похожей?

Постричь, выпрямить и сжечь самой лютой краской, скорее всего, зубодробильным аммиачным порошком мои длинные рыжие волосы. И обязательно вставать каждое утро на час раньше, чтобы из одуванчика превратиться в нечто приличное. А на работе, видимо, носить шапочку, потому что такое вблизи к пару и влажности иначе не сохранить.

Совсем забыла, Марк же сказал, надо еще грудь сделать, ведь там у нее явно дыни против моих …допустим, крупных апельсинов.

А таких длинных тонких рук я вообще никогда не видела, наверное, ее родство с обезьянами ближе моего, с чего бы им иначе свисать чуть не до колен?

Наверное, я всё-таки злая. С чего мне так методично и негативно оценивать постороннего человека, да?

Да нет, возможно кому-то эта девушка могла бы показаться симпатичной, но не мне. Она спала с моим мужем и этим скосила себе сотню баллов. Ну и губами своими надувными тоже, чего таить.

Да она арбузами своими сверкала прямо перед моими глазами, на моей кровати вдобавок, это ведь делает ее почти родной…

Обидно, что ж так обидно... Такая дешевка по ту сторону экрана пучит глаза и вытягивает губы уточкой, но почему-то лохматая и рябая – я.

А ведь когда-то мне нравились и веснушки, и кудри, да и мужу моему, недомужу, тоже. Только спустя пару лет нашего брака, он стал настойчиво рассказывать, что волосы нужно выпрямлять, собирать, а платья мои цветастые выбросить, ведь что это за ребячество. Черный цвет – всему голова.

И не осталось ничего от смешливой Эммушки. В зеркале стала отражаться серьёзная, печальная Эмма.

Так, стоп. Я опять иду по кругу в своих воспоминаниях, по сотому разу лелею воспоминания, что когда-то всё было иначе. Только вот зачем?

На второй странице ярких фотографий этой Марианны я замечаю знакомое лицо. И тут засветился, мой муженек, и цветы, и объятия, и сочный след от помады на щеке. Полный комплект.

Почти год назад. Значит, уже год он мне изменяет, а я и не вижу, потому что адски занята, голову поднять некогда. Потрясающе!

Ты молодец, Эмма, надо еще пару недель без выходных поработать, только клиенты пошли. Надо опять без выходных, Эмма, там проверка приедет, мне сказали. Надо снова без выходных, Эмма, такое событие, день рождения звезды такой величины!

Эмма, Эмма, Эмма, а сам, значит, отлично сбрасывал напряжение на своем живом тренажере.

Копирую фото, все его сообщения с телефона, и отправляю Давиду, вдруг пригодятся.

«Не дури, Эмма, возвращайся, пока не поздно. Кому ты нужна, кроме меня?»

Это особо веселое сообщения я сохраняю себе, чтобы никогда не забывать. Кому же я нужна? Самой себе, как минимум.

Любовь слепа и я, видимо, тоже была слепой.

Но теперь-то я прозрела. Ежедневно хожу и снимаю деньги, тащу их через весь город в мой новый дом и прячу под половицей. Часто пью чай с Лидией Петровной. Жду развода.

Правда, ни разу ничего за это время не готовила. Надеюсь, это временная тошнота от готовки, иначе непонятно, чем мне дальше заниматься.

– Да чем угодно, милая! Ты молодая, красивая, детей нет. Только тебе нужно научиться заботиться о себе. Или присмотреться к мужчинам вокруг. Вон, к Егорке, например.

Лидия Петровна восседает на моей кухне. Я сама позвала ее на чай, потому что немного скучаю по живому общению. Покупное печенье не такое вкусное, как мое собственное, но имеем что имеем.

– Ой, Лидия Петровна, я же развожусь, смотреть на мужчин не могу. Да и Егор ваш, как бы это сказать… Довольно невоспитанный и грубый, уж извините, – немного хмурюсь я.

Да и какие мне сейчас знакомства? Очень хочется выдохнуть, стать свободной, заблокировать Марка с чистой совестью и просто жить. Читать книги, гулять у моря, радоваться новому дню. Но пока на сердце как будто тяжелая бетонная плита, которая не дает нормально дышать, и ни поднять, ни сдвинуть ее никак не удается. Ноет что-то внутри, всё время ноет.

– Как же так? Никогда за ним такого не замечала! – страшно удивляется моя собеседница, и я рассказываю ей наш разговор у лифта. Запомнила я его практически слово в слово, видимо, от обиды.

Лидия Петровна становится серьёзной и немного хмурится, а потом качает головой.

– О, дорогая, теперь я понимаю. Все дело было в Василисе…

– А кто такая эта Василиса? – интересуюсь я.

– Давай мы с тобой сядем, чайку попьем, а я тебе всё расскажу, идет?

Я выставляю чай с печеньем, мы садимся за стол, и Лидия Петровна начинает свой рассказ. Всё же очень интересно послушать сказку о Железном Дровосеке.

– Мама Лизы была Егоркиной первой любовью. Лена была здешней, местной девочкой, а он приезжал каждое лето. Вот так однажды и познакомились.

Она рассказывает немного о детстве хмурого дровосека, и я очень ярко представляю себе шаловливого рыжего мальчишку, бегущего к морю, бросающего камешки, рассыпающего брызги вокруг, ныряя с разбега в лазурную воду. Хорошее детство было у мальчика, яркое. А тем временем, Лидия Петровна продолжает.

– Ему еще и десяти не было, когда они с Ленкой подружились, всё ходили неразлучники... Он её защищал, дрался даже за нее. Обижали ее сначала, задирали, очень уж она беленькая была, даже ресницы светлые. Когда ребенком была, странно это выглядело. А как выросла – красотка такая стала, глаз не отвести. Лизонька очень на нее похожа.

Я представляю себе маму Лизы и прихожу к выводу, что она должна была быть настоящей красавицей. Правильные черты лица, светлые волосы, свои, не крашенные, гибкая и тонкая. Принцесса, прямо как её дочь.

– Так и жили. Ну и поженились, когда Ленке восемнадцать стукнуло, а ему двадцать. Ох, какая пара была хорошая, какая пара. Молодые, красивые, влюбленные. Он высокий такой, плечи – косая сажень, и она, тростиночка… Долго только деток не могли завести, спустя только пять лет она забеременела да Лизоньку родила. Жили хорошо, так бы и до старости, наверняка, прожили, душа в душу. Но не судьба, видимо… Беда случилась.

Лидия Петровна вытирает глаза цветастым платком, расчувствовавшись, а я смутно вспоминаю Егора и Лизу на пляже, на одном и том же месте, и неприятное предчувствие шевелится у меня в груди.

– Утонула Леночка, когда Лизе было два годика. Пошла на море посмотреть, на свое любимое место, а душно было перед дождем, видно купаться решила. А там, кто его знает, что случилось. Судорога может, или сердце прихватило. Заметили с берега, что девушка тонет, но плавала она хорошо, заплывала глубоко... Вытащили ее, в общем, но не спасли.

Эта новость для меня – как обухом по голове. Бедный Егор, бедная Лизонька… Я не знаю, что сказать, только кладу свою руку на плече старушки и поглаживаю, пока она не перестает всхлипывать. Я не позволяю себе спросить, кто такая Василиса, ведь Лидия Петровна только-только успокаивается, а такие нервы в ее возрасте – это вредно. Но спустя пару минут она все-таки решает продолжить.

– Егор тогда был сам не свой. Год был на свою тень похож, но ребенок требует заботы, так что научился справляться. Он поздний ребенок, родители его ушли рано, родственников особо нет, а что с меня помощи – не угонюсь за этой егозой. Нет, о няне тогда как-то и не думали, чужой человек ведь… Да справились как-то, когда я с ней посижу, когда с собой возьмет, а когда и дома останется. Доченька ведь, единственная. Ну вот, когда Лизе исполнилось три, он уже мог улыбаться опять. Тогда-то и появилась Василиса.

Я доливаю нам чаю, пока она переводит дыхание, и подвигаю ближе тарелку с печеньем, но, видимо, сегодня оно останется невостребованным.

– Егор тогда влюбился, впервые после гибели жены. Я так рада была, думала, Лизоньке будет вторая мама. Такая она красивая была, вся как яблочко наливное, сочная, высокая, волосы черные, до пояса.

Я представляю себе еще одну красавицу, полную противоположность Лизиной маме – жгучую брюнетку с красными губами. Такая себе Белоснежка.

– Полгода она его обхаживала, вся такая ласковая, хорошая, ну и предложил он ей замуж. Много там всего было, счастливыми они такими были, Василиса к ним как-то незаметно переехала. Как-то мудрено, то плащик там оставит, то туфельки, так и весь чемодан вещей к ним перекочевал… И вот готовятся они к свадьбе, уже до нее неделя остается, как слышу вечером скандал, крики, двери хлопают. Что, думаю, за напасть? Прихожу к Егорке, а он в дверях стоит, лица на нем нет, Лизонька маленькая за ногу его держится, а Василиса у лифта с чемоданом. Да лицо злое такое, никогда такого у нее не видела, чуть ядом не плюется.

– Что же случилось? – удивленно тяну я, сопоставляя всё рассказанное с поведение Егора. Видимо, именно тогда перестал он людям доверять, а уж женщинам – особенно.

– Потом Егор рассказывал, что уложил он Лизу спать, Василиса ему стол накрыла, свечи зажгла, да начала говорить. И говорила так мягко, так витиевато, что надо бы девочку в школу отдать, образование хорошее ей дать. Рисует она здорово, надо поддержать талант. Да и выдала, что по ее протекции возьмут Лизоньку в лучший пансионат для девочек.

Сколько тогда было Лизе, года три с половиной? Четыре? И такую малышку в пансионат? Что-то не вяжется такое предложение с доброй мачехой… И Лидия Петровна кивает головой, глядя на мое удивленное лицо.

– Закрытый пансионат для девочек.Интернат, Эмма. Ребенка четырех лет, лишившегося матери.

Это никак не укладывается у меня в голове. Как можно, зная всю ситуацию, пытаться так избавиться от ребенка? Малышка ведь и так пострадала. Еще и так прямо, пансионат и точка.

– Егор вспылил, – продолжает Лидия Петровна. – Сказал, что Лиза с ними жить будет и не денется никуда, а Василиса ему в ответ такого наговорила… И что ноги этого ребенка тут не будет, и что она своих детей хочет, а не чужих воспитывать, и что пусть выбирает, или она, или Лиза. Так была уверена в его любви, видимо… Ну, он ей чемодан и бросил. Сказал, чтоб выметалась, змеища. Да она пока вещи собирала, весь дом разбудила своими криками, и Лизоньку тоже, ей еще наговорила гадостей. А такая добренькая была… Больше у него женщин не было. Шарахается от них, как черт от ладана. А много их таких вокруг ходило, всё глазки строили, мужик-то он видный. А он говорит…

– …все вы, бабы, одинаковые, – продолжаю я фразу и получаю согласный кивок. Мол, да, именно так и говорит.

Поразительно, вот бывают ведь люди… Но, это я, наверное, просто из тех женщин, которые хотят детей, не терпят предательства и физически не могут поступать неправильно, не по совести. А многие так живут и ничего. Дети для них могут быть лишними, а мужчины тех детей могут забыть и бросить...

И меня вдруг затапливает жалость, обида за маленькую Лизу, сочувствие к зачерствевшему дровосеку, понимание, почему он такой хмурый и грубый. Думал, я из той толпы, жаждущих познакомиться дамочек. Он, в самом деле, «видный», высокий, а что дочь сам растит – сразу сто пунктов к рейтингу. Молодец, Егор.

Конечно, хамство это никак не оправдывает, но понимания добавляет.

Мы еще час сидим за чаем с Лидией Петровной и разговариваем на разные темы, но в этот раз более легкие и веселые, но мысли мои каждый раз возвращаются к рыжему леснику. Ну, по крайней мере, пока не приходит новое сообщение от Марка.

«Я этого так не оставлю, рыжая ты дрянь».

Началось.

. . .

– Давид, что он может сделать?

Я бессмысленно хожу с телефоном по квартире и пытаюсь понять, почему угрозы начались так рано. Я думала, они начнутся после первого заседания, но оно еще не прошло. Что тогда?

– Есть шанс, что он найдет, как заблокировать твои счета. Не очень законно, конечно, но у него хватает связей, это уже видно. Наше заседание прыгало во времени уже два раза. Это, как минимум, необычно. Конечно, я возвращаю его на место, но только потому, что у меня тоже много связей.

Голос Давида напряженный, и это не дает мне покоя.

– Давид, что-то не так?

– Не понимаю, почему он забегал. Это меня напрягает, – я прямо представляю, как он хмурится и меня это волнует. Давид всегда уверен в себе, всегда собран и продумывает шаги оппонента наперед. Такое поведение для него не характерно.

– Всё нормально, я снимаю деньги, как мы и договаривались, понемногу, ежедневно. Все будет хорошо, – убеждаю его с уверенностью в голосе. Но, на самом деле, эта уверенность напускная. Я не знаю, на что способен мой почти бывший муж, но он оказался таким лжецом, что впору позавидовать. Уверена, у него еще много тайн.

Я передаю привет жене Давида, рассказываю, как круто жить на море и минут через пятнадцать отключаюсь, но у самой на сердце неспокойно. Что-то не так, а я не могу понять что.

Но не всё же думать о плохом. Я уже пару недель тут, и за это время у меня выработалась новая привычка. Не знаешь, что делать – иди к морю. Собственно, так я и поступаю.

Сегодня ветрено и влажно, мои волосы опять «лохматые», вьются, как им вздумается, а ветер рассыпает их по плечам. Мне не очень комфортно, но нужно привыкать, ведь я не могу позволить себе такую неуверенность в себе. Раньше я могла сделать вид, что просто делаю приятное мужу, хожу так, как ему нравится, но теперь, когда он оказался таким змеем, это как-то неправильно.

Да, я рыжая. И волосы у меня волнистые, а не лохматые. Надо уже принять себя, к третьему десятку ближе. Так что держусь, не убираю волосы назад, как привыкла, и планирую попробовать кудрявый метод, как дойдут руки. Говорят, с ним волосы лежат лучше.

В профессиональных новостях вижу заметку незнакомого ресторанного критика о том, что наш ресторан сдает позиции, блюда из меню стали «пресными и неочевидными», а звездный шеф-повар, похоже, теряет хватку.

Значит, Марк никому не сказал, что я уехала, думал это скрыть. Свинья какая.

Быстро печатаю сообщение знакомому в один кулинарный обозреватель о том, что я уже давно не работаю в своем ресторане. Будет Марку небольшая шумиха, пусть попляшет.

На сенсацию это, конечно, не тянет, но виртуальный подзатыльник я ему обеспечу.

Тяжело вздыхаю, вглядываясь в горизонт. Почему нельзя просто разойтись мирно? Это же он виноват, так поступил бы как мужчина. Но, видимо, Марк не относится к этому племени.