Текст книги "Завтра наступит дважды (СИ)"

Автор книги: Лера Лебедь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 23

Полина решила взять паузу. Просто остановиться. Не бежать. Не искать. Не пытаться разорвать петлю очередным отчаянным рывком. Она осталась дома.

Объяснить маме, что она пропустит выпускной, оказалось труднее, чем она думала. Мама не понимала. Не принимала. Стояла у плиты с половником в руке и смотрела на дочь так, будто та сказала, что улетает на Луну. Пришлось соврать. Сказаться больной. Голова, мол, кружится. Тошнит. Слабость. Мама тут же всполошилась, заохала, потрогала лоб. Лоб был холодный. Но мама всё равно уложила её на диван в гостиной, укрыла пледом, подоткнула со всех сторон, как маленькую.

Полина устроилась на диване. Папа сидел рядом. Смотрел телевизор. Футбол. Какой-то матч, который Полина не собиралась смотреть. Она привалилась к его плечу. Тёплому, надёжному. Укрылась пледом до подбородка. Пахло стиральным порошком и чем-то ещё, домашним. Папа пах табаком и старым одеколоном, но это было приятно. Знакомо.

– Мешает? – спросил он, кивнув на телевизор. – Может, я в спальню пойду? Посмотрю там.

– Нет, – сказала Полина. – Останься. Я соскучилась.

Папа ничего не ответил. Просто погладил её по голове. Медленно. Как делал, когда она была совсем маленькой. Когда у неё болел живот или она ссорилась с подружками. Когда весь мир казался враждебным, а папина ладонь – единственным спасением.

Полина закрыла глаза. Расслабилась. Усталость навалилась тяжёлым одеялом. Она устала. Так, как не уставала никогда. Это был очередной день. Очередная попытка. Кажется, шестая. Она сбилась со счёта. В голове путались мысли, как нитки в корзине для шитья. Она не знала, куда двигаться дальше. И решила просто передохнуть. Набраться сил. Рядом с родителями. Здесь, в этом доме. В этом дне, который она возненавидела. Но который, оказывается, хранил вот такие минуты. Тихие. Тёплые. Настоящие.

В гостиную вошла мама. С подносом. На нём – горячий чай с мёдом, банка варенья, бульон в чашке. Пар поднимался над чашками, растворялся в воздухе. Мама поставила поднос на столик у дивана. Присела на край. Пощупала Полине лоб.

– Горячий вроде, – сказала она. – Градусник поставь.

Полина нехотя засунула градусник подмышку. Мама поправила плед.

– Таблетки выпьешь. И жаропонижающее. Потом папа тебя отвезёт. Я Елене Александровне позвонила. Сказала, что ты задержишься.

Полина села. Медленно. Плед сполз на колени.

– Мам. Я не пойду.

Мама замерла.

– Как не пойдёшь? Совсем не пойдёшь? Как же так? Ты же готовилась?

– Совсем. Аттестат потом заберу. Не переживай.

Мама всплеснула руками.

– Как это не пойдёшь⁈ Поля! Это же выпускной! Твой праздник! Как ты можешь пропустить? Это же так важно!

– Мам.

Полина взяла её за руку. Посмотрела в глаза.

– Не нервничай. Пожалуйста. Выпускной – это не важно. Правда.

Мама смотрела на неё. Долго. Потом вздохнула. Встала. Молча ушла на кухню. Полина слышала, как она гремит кастрюлями. Слишком громко. Слишком резко.

Зазвонил телефон. Эдик. Полина сбросила. Он позвонил снова. Она ответила.

– Ну что, готова? – спросил он бодро. – Я заеду через полчаса. Во сколько тебе удобно?

Полина молчала. Держала телефон у уха. Смотрела на экран телевизора, где мелькали фигурки футболистов.

– Поля? Ты тут?

– Я не пойду, – сказала она.

– В смысле? – Голос сразу изменился. – Мы же договаривались. Вместе. Отомстить, проследить за Оксаной и Андреем. Как ты можешь…

– Эдик.

Она произнесла его имя так, что он замолчал.

– Я знаю, что ты отдал моё письмо. И что его сегодня прочитают. Или уже прочитали.

Пауза. Долгая. Он дышал в трубку. Молчал.

– Если не хочешь разбирательств, – сказала Полина, – забудь номер моего телефона. Всё. Пока.

Она отключилась. Положила телефон на подлокотник. Папа посмотрел на неё. Внимательно.

– Всё в порядке?

Полина снова опустила голову ему на плечо. Закрыла глаза. Вдохнула запах табака и старого одеколона. Плед согревал. Телевизор бормотал. Мама гремела на кухне. И в этом хаосе вдруг стало тихо. Спокойно. Как будто на минуту весь мир перестал крутиться. И Полина позволила себе просто быть. Здесь. Сейчас. С папой.

– Всё хорошо, – сказала она. – Всё хорошо.

Полина провела остаток дня на диване в гостиной. Плед словно неприкасаемая броня защищал её от всего мира и повторяющихся мучительных событий. За окном медленно тянулся июньский вечер – светлый, длинный, будто время и вправду остановилось. Ей удалось убедить маму, что конца света не случится, если она не пойдёт на выпускной. Мама ещё поворчала, повздыхала, но в конце концов сдалась. Ушла на кухню, загремела кастрюлями.

Папа пошёл в магазин. Мама вручила ему список, исписанный мелким почерком. Он долго искал очки, потом ключи, потом пакет. Полина смотрела на его суету и улыбалась. Внутри было тепло. Странно, но тепло. Мама готовила. Периодически заглядывала в гостиную. Спрашивала, как Полина себя чувствует. Не надо ли чего. Не болит ли голова. Полина отвечала, что всё хорошо. Нужно просто отлежаться. Мама кивала и уходила. Возвращалась через полчаса. Снова спрашивала.

В какой-то момент позвонила Катя. Полина взяла трубку. Голос у Кати был сочувственный. Мягкий. Осторожный.

– Поля, привет. Ты как?

– Нормально.

– Слушай… Тут такое дело. Какая-то девушка со сцены прочитала письмо. От твоего имени. Я не знаю, правда это или нет. Ты в курсе?

Полина помолчала.

– В курсе.

– И… всё хорошо? Ты нормально?

– Не очень приятно обсуждать эту тему, Кать.

Катя замолчала. Полина слышала, как она дышит в трубку. Не знала, что сказать. Как утешить. Чем помочь.

– Я просто приболела, – сказала Полина. – Всё нормально. Хорошего тебе вечера.

– И тебе. Выздоравливай.

Они попрощались. Полина положила телефон. Вернулась к чтению.

За сегодняшний день она прочитала всю книгу Елены Александровны. Ту самую. «Сладкий поцелуй». Книга была плохая. Стиль вычурный, герои ненатуральные и пустые, сюжет высосан из пальца. Полина сама не знала, зачем читает этот шедевр. Просто это не давало ей покоя. Она чувствовала себя виноватой перед учительницей. Да, та всегда занижала ей оценки. Выставляла тупицей при всём классе. Но Полина слишком хорошо знала, что такое, когда твоё творчество осуждается. Когда его не принимают всерьёз. Похоже, именно это и случилось с Еленой Александровной.

Полина нашла на сайте разгромные отзывы. На эту книгу и на другие. Когда-то выпускница педагогического мечтала о карьере писательницы. А потом её книги заметили и осудили. И она бросила это ремесло. Ушла в школу. В оценивание первых попыток детей к творчеству. В чужие сочинения. В красную ручку.

Полина вспомнила, как сама долго добивалась того, чтобы её тексты были приняты и хорошо оценены. Когда опускались руки, она вспоминала эту злую учительницу. Ту, что считала, что Полине и тройки по литературе много. Елена читала её сочинения перед всем классом. Комментировала. Сарказм, насмешки, театральные паузы. Как будто у неё сольный стендап концерт. А Полина краснела. Дрожала. А потом дома плакала. Каждый раз.

Она так любила читать в детстве. Пробовала писать. И прозу, и стихи. Но на долгие годы нелюбимый учитель своими издёвками отбил всякое желание заниматься тем, что нравится. Но Полина не сдалась. Будто назло. Добилась успеха. А та женщина – нет. И её стало как-то даже жалко. Елена Александровна скидывала злобу и неустроенность на детей. Это было нечестно. И жаль её, если она не нашла другого выхода своим неудачам.

Полина дочитала последние строчки. Она удалила скачанную на телефон книгу. Глаза слипались. День был хороший. Уютный. Тёплый. Рядом родители. Будто не было ни праздника, ни письма, ни предательства. Будто всё это – дурной сон, который вот-вот растает.

Полина поняла, что отдохнула. Набралась сил. Выход из петли должен быть. Обязательно. Главное – чтобы хватило сил его отыскать. А силы теперь были. Пусть немного. Но были.

Глава 24

Полина потёрла глаза. Зевнула, прикрыв рот ладонью. Чай в чашке давно остыл – мутный, с тёмными разводами на стенках. Она допила. Поморщилась.

В дверь позвонили. Резко, нетерпеливо.

– Я открою! – крикнула мама из прихожей.

Полина встала. Медленно. Тело гудело, как после многих часов проведенных без движения. Она потянулась, плечи хрустнули. Оглядела гостиную: продавленный диван, ковёр с вытертым ворсом, телевизор бормочет что-то своё. Обычный вечер. Домашний. Тёплый.

И в этой обыденности вдруг что-то дрогнуло. Благодарность? Может быть. За этот день. За то, что можно просто сидеть на диване, пить остывший чай, слушать, как мама гремит на кухне. Рядом. Живая. Настоящая. Все эти годы Полина бежала от этого дома. От этих стен. От этих людей. А сейчас – сидела и никуда не бежала.

Мама вошла в гостиную. Лицо растерянное. Брови сдвинуты.

– Там парень пришёл. Твой одноклассник.

Полина замерла. Смотрела на маму. Ждала. Чего? Что та скажет ещё что-то? Объяснит? Но мама не знала. Просто стояла и смотрела.

Полина уже понимала кто. Внутри всё сжалось. Только не сейчас. Не так. Пусть этот день закончится тихо. Без сцен.

– Эдик? – спросила она. Голос сел.

Мама покачала головой.

– Нет. Андреем представился.

Полина втянула воздух. Закрыла глаза. Досчитала до пяти. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Надела тапки. Пушистые, тёплые, смешные. В них было безопасно.

– Я скоро, – сказала она.

И пошла к выходу.

Полина вышла на крыльцо и остановилась. Вечерний воздух – тёплый, густой, с запахом тополиной пыли и остывшего за день асфальта. Где-то за домами догорала полоска света. Небо ещё не потемнело до конца, но на востоке уже проступили первые звёзды – робкие, бледные, как будто их нарисовали акварелью на мокрой бумаге.

На ступенях стоял Андрей.

Он был без куртки, в одной рубашке, и, кажется, замёрз. Или просто держал руки в карманах, потому что не знал, куда их деть. Плечи напряжены. Спина прямая. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Или будто пытался вспомнить, как она выглядит, чтобы потом не забыть.

– Привет, – сказал он.

Голос прозвучал тише, чем обычно. Без уверенности.

– Привет, – ответила Полина.

Она кивнула на лавочку. Старую, деревянную. Когда-то её выкрасили зелёной краской, но та давно облупилась, потемнела, и теперь лавочка была серо-бурой, с занозами и трещинами. Полина села на самый край. Провела ладонью по шершавой доске. Заправила прядь волос за ухо.

Андрей подошёл. Помедлил. Сел рядом. Не вплотную – между ними осталось с полметра. Может, чуть меньше. Он вытянул ноги, потом снова подобрал. Положил руки на колени. Потом убрал обратно в карманы. Полина смотрела на его руки и думала: он всегда так делал, когда нервничал. Прятал их. Будто боялся, что они его выдадут.

Он молчал. Смотрел на дорогу. На кусты сирени, которые разрослись и лезли на тротуар. На небо. Куда угодно, только не на неё.

Полина тоже не смотрела. Ждала. Что он скажет? Зачем пришёл? Она не знала. И боялась спрашивать, потому что ответ мог быть любым. И этот любой пугал больше, чем молчание.

Андрей начал издалека. Так, как начинают люди, которым нужно время, чтобы добраться до главного.

– На вручении Надя отличилась, – сказал он.

Полина чуть повернула голову. Надя. Отличница. Идеальная девочка с идеальными оценками и идеальной осанкой. Она всегда сидела на первой парте и тянула руку даже тогда, когда её не спрашивали.

– Речь сказала, – продолжил Андрей. – Скучную. Про то, как школа дала нам путёвку в жизнь. Про то, что мы должны быть благодарны учителям. Про то, что детство закончилось, но память останется. Елена Александровна хлопала так, будто ей самой медаль вручают. Аж ладони покраснели.

Полина усмехнулась. Одной стороной рта. Представила. Надя – с бумажкой в руках, с этой её интонацией примерной ученицы. Елена Александровна – с лицом человека, который наконец дождался триумфа.

– А потом Надюха напилась, – сказал Андрей.

Полина повернулась к нему. Теперь уже смотрела прямо.

– Что?

– Напилась, – повторил он. – Кто-то из пацанов притащил. Она сначала отказалась. А потом, видимо, решила, что раз детство закончилось, то можно. И началось.

Он замолчал. Потом добавил:

– Прямо при всех. В спортивном зале заблевала танцпол. На глазах у учителей. Елена Александровна сначала вокруг неё бегала, переживала. Воды принесла. Салфетки. А как приступ закончился – начала орать. Чуть аттестатом её не побила. Тем самым, где все пятёрки. Красный, с золотом.

Полина представила. Надя, склонившаяся над урной. Белый воротничок, перепачканный. Елена Александровна с перекошенным лицом. Смешно. Немного. А может, и нет. Может, грустно. Трудно сказать.

– Без тебя скучно было, – сказал Андрей. Он смотрел не на неё. На дорогу. На тени от листьев. – Мы хотели всем классом этот день встретить. Последний раз. Попрощаться с детством. Как говорится.

Полина молчала. Смотрела на дорогу. На тусклый свет фонаря, который мигал – то ярче, то тише. На тени, которые ветер гонял по асфальту.

– Я не пришла, – сказала она. – Потому что знала: мне там не рады.

Андрей дёрнул плечом. Будто от холода. Или от её слов. Открыл рот. Закрыл. Она краем глаза видела, как он сжал кулаки в карманах. Как напряглась челюсть. Как он хотел что-то сказать – про письмо, наверное, – но не решался. Слова застревали где-то в горле. Он сглатывал. Молчал.

Полина тоже молчала. Не помогала ему. Не подсказывала. Пусть сам. Если хочет – пусть скажет. Если нет – она не будет тянуть.

Так они и сидели. Вдвоём. На старой лавочке. Плечом к плечу, но всё ещё на расстоянии. Смотрели на небо, где проступали звёзды. Яркие, далёкие, равнодушные. И молчали. Потому что слова были не нужны. Или потому что их не было. Или потому что те слова, которые были, ещё не созрели. Не дозрели до того, чтобы их произнести вслух.

Где-то в доме хлопнула дверь. Мама, наверное. Полина не обернулась. И Андрей не обернулся. Они сидели. Смотрели на звёзды. И молчали.

Полина решилась. Внутри всё сопротивлялось. Каждая клетка кричала: не надо, не сейчас, зачем ворошить. Но она знала: если не сейчас, то когда? Если не ему, то кому? Андрей заслуживал знать правду. Не для того, чтобы ответить. Не для того, чтобы что-то изменить. Просто чтобы не терзаться. Не гадать. Не чувствовать вины за то, чего он не совершал.

Она глубоко вдохнула. Воздух был тёплый, с горчинкой. И начала.

– Я знаю, что письмо прочли. Со сцены. При всех.

Андрей заерзал на лавочке. Доски скрипнули. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Казалось, он сам не определился, как к этому относиться. Что чувствовать и говорить.

Полина не ждала ответа. Она говорила не для него. Для себя. Проговаривала то, о чём молчала столько лет. Слова шли медленно, как будто она вытаскивала их из глубокого колодца. По одному.

– Я влюблена в тебя с третьего класса.

Андрей повернулся к ней. Она не смотрела. Смотрела на дорогу.

– Тогда ты помог мне с контрольной. Дал ручку. Свою. Синюю. С колпачком, который грыз на уроке. А потом отнёс мою тетрадку учительнице. Как настоящий джентльмен. Мне тогда показалось, что это что-то значит. Для меня – значило. Для тебя, наверное, нет.

Она рассмеялась. Коротко. И покосилась на Андрея. Он улыбнулся. По-доброму. Открыто.

– Я этого совсем не помню, – признался он.

– Я знаю. Ты много чего не помнишь и о многом даже не подозревал.

Полина пожала плечами. Продолжила.

– Потом я всегда поглядывала на тебя на уроках. Всегда знала, где ты сидишь. Как ты сидишь. Что делаешь. Потом стала исписывать тетрадку твоим именем. На полях. В уголках. Иногда целые строчки. Думала, как будет здорово сблизиться с тобой. Как мы будем разговаривать. Как ты будешь смеяться над моими шутками. Как мы пойдём куда-нибудь вместе.

Она замолчала. Вспомнила. Тетрадку в клетку. Синие чернила. Аккуратные буквы: Андрей. Андрей. Андрей.

– Но чем больше я мечтала, тем больше понимала, что отдаляюсь. Любое твоё присутствие рядом делало меня немой. И неуклюжей. Я не могла связать двух слов. Руки тряслись. Я замирала на месте, когда ты оказывался рядом. Как проклятие какое-то.

Андрей слушал. Не перебивал. Смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд. Но не поворачивалась.

– Однажды на физкультуре, в девятом классе, ты подал мне мяч. Он укатился. Ты догнал его, поднял и протянул мне. Просто протянул. А я замерла. Стояла и смотрела на твою руку. И не могла ничего сказать. Даже «спасибо». Коленки тряслись. Потом я убежала в раздевалку. И заплакала. Как маленький ребёнок. Я чувствовала себя такой дурой глупой, так себя ругала. Так стыдно. Я ненавидела себя за это.

Она замолчала. Ждала, что он скажет. Что-нибудь. Всё равно что.

– Это не было глупо, – сказал Андрей.

Полина повернулась к нему.

– Правда?

– Правда. Мне даже льстит это. Так меня ещё никто тайно не обожал.

Он улыбнулся. И она улыбнулась в ответ. Оба рассмеялись. Тихо, негромко. И от этого смеха что-то отпустило. Внутри стало легче. Как будто она сбросила с плеч тяжёлый рюкзак, который таскала с третьего класса.

– Ты моя первая любовь, – сказала Полина. – Я тебя никогда не забуду.

Андрей помолчал. Потом сказал:

– Тебе нужно было рассказать мне. Тогда. Раньше. О том, что ты чувствуешь.

– Я боялась.

– Чего?

– Тебя. Себя. Того, что ты скажешь «нет». Или «да». Или ничего. Я не знала, что страшнее.

Андрей смотрел на неё. Долго. Потом сказал:

– Ты красивая. И милая. Может, у нас бы что-то получилось.

Полина почувствовала, как щёки загорелись. Она опустила глаза.

Андрей встал. Полина встала тоже. Они стояли друг напротив друга. Между ними – полшага. Может, меньше.

– Мне очень не по себе, – сказал Андрей. – От того, что твои чувства вот так раскрылись. При всех. Мне жаль. Честное слово.

Полина шагнула вперёд. Встала на цыпочки. Обняла его за шею. Андрей опешил. Замер. Потом положил руки ей на талию. Тепло. Осторожно.

Она отстранилась. Посмотрела ему в глаза.

– Спасибо, – сказала она. – За то, что ты хороший парень. И за то, что подарил мне такие сильные чувства. Пусть даже безответные.

Андрей молчал. Потом сказал:

– Если бы ты призналась раньше, многое бы изменилось.

Полина покачала головой.

– Вряд ли. Будущее не изменить.

Она улыбнулась. Грустно. Но по-настоящему.

– Наступит завтра. И ты меня забудешь.

– Нет, – сказал Андрей. – Не забуду. Это я могу обещать точно.

Он помолчал. Потом добавил:

– Это было самое искреннее и трогательное признание в любви в моей жизни.

Полина улыбнулась. Ничего не сказала. Только кивнула.

Андрей попрощался. Развернулся. Пошёл по дорожке к калитке. Ночные тени ложились ему под ноги, выползали из-за кустов, тянулись за ним, как длинный шлейф. Полина смотрела ему вслед. Долго. Пока его фигура не растворилась в темноте. Пока не остался только звук шагов. Потом и он стих.

Полина стояла на крыльце. Одна. В темноте. И чувствовала, как внутри что-то отпускает. Что-то, что она держала в себе столько лет. Оно уходило. Медленно. Но уходило.

Полина вернулась в дом. Тихо прикрыла за собой дверь, чтобы не разбудить отца, который, наверное, уже спал у себя в комнате. В прихожей было темно, только из кухни пробивалась полоска света.

Она прошла на кухню. Мама стояла у раковины, мыла чашку. Медленно, будто не спешила. Может, ждала. Может, просто тянула время.

– Я спать, – сказала Полина.

– Спокойной ночи, – ответила мама.

Она не спросила, кто приходил. Не спросила, зачем. Просто вытерла руки о полотенце и посмотрела на дочь. Долгим, тихим взглядом. Полным чего-то, что не нуждалось в словах.

Полина кивнула. И пошла в гостиную.

Диван ждал её. Продавленный, с подушками, которые давно потеряли форму. Полина легла. Укрылась пледом до подбородка. Уткнулась лицом в подушку. Пахло стиральным порошком и чем-то ещё, домашним. Глаза слипались. Она не успела додумать ни одной мысли. Просто провалилась. В мягкое, тёплое, без сновидений.

Глава 25

Полина проснулась от звука будильника. Мелодия из детства – тонкая, тягучая, как ниточка из бабушкиной шкатулки. Она уже стала родной. Привычной, как старые тапки, как скрип половиц, как мамины блины по утрам. Полина лежала с закрытыми глазами и слушала. Не злилась. Не вздрагивала. Просто слушала, как слушают дождь за окном или стук собственного сердца.

Потом протянула руку и выключила его. Пластиковый корпус, гладкий и тёплый, лёгкий. Она взяла будильник в руки. Поднесла к лицу. Розовый, круглый, с белыми кнопками. Циферблат смотрел на неё равнодушно.

– Сколько ещё раз? – спросила Полина тихо. – Сколько ещё раз мне просыпаться под эту мелодию?

Будильник молчал. Стрелки двигались. Секундная – с тихим щелчком. Раз. Другой. Третий.

Полина вздохнула. Вернула его на тумбу. Рядом с тумбой – ковёр с вытертым ворсом, тапки, пушистые, розовые с зайчатами. Всё как всегда. Снова комната. Розовые обои в цветочек. Узкое зеркало с наклейками. Стол с раскрытыми тетрадями. Ручки, карандаши, старый компьютер с пузатым монитором. Всё на своих местах. Снова день выпускного. Тот же самый.

Полина потянулась. Плечи хрустнули. Она села на кровати, свесив ноги. Пошевелила пальцами. Пол холодный, но это было приятно. Отрезвляло. С первыми минутами пробуждения она уже знала, что будет делать. Сегодня будет ещё одна попытка. Седьмая. И она проведёт её по новым правилам.

За дверью послышался мамин голос:

– Поля, вставай! Выпускной проспишь!

Голос бодрый, тёплый, с ноткой суеты. Полина улыбнулась. Ей вдруг стало хорошо от этого голоса. Раньше он раздражал. Казался чужим, далёким, из другой жизни. А сейчас – согрел. Как одеяло.

– Уже собираюсь! – крикнула она.

Встала. Подошла к зеркалу. Взгляд невольно скользнул к наклейкам. Многочисленные, яркие, с голограммами и блёстками. Она собирала эту коллекцию долгие годы. Каждая наклейка – из жвачки. Такие продавались в её детстве. Полина проводила по ним рукой. Пальцы касались гладкой поверхности. Где-то наклейка отклеилась, где-то обтрепалась. Но всё равно держалась. Мило. Правда мило.

Потом проверила прыщик. Ну конечно. На месте. Тот же самый. Красный, налившийся, аккуратно посередине лба. Полина поморщилась. Взяла мазь. Отыскала тюбик в ящике комода. Выдавила немного на палец. Намазала. Толстым слоем. Пусть. Это не важно.

Потом пошарила по другим ящикам. Медленно, без спешки. Время ещё терпит. В самом дальнем, под стопкой старых футболок, нащупала маленькую коробочку. Деревянную, с выцветшей крышкой. Полина прижала её к груди. Села на кровать. Открыла.

Внутри – вещицы. Незатейливые, простые. Она собрала эту коробочку после последнего звонка, перед экзаменами. Тогда казалось – на память. А потом забыла. На годы.

Первое, что она достала, – ручку. Синюю, с обгрызенным колпачком. Ту самую, которую ей однажды отдал Андрей. В третьем классе. На контрольной. Полина тогда забыла свою дома, и он протянул ей свою. Молча. Просто положил на парту. Полина засмеялась. Тихо, сама себе. Наивность. Но это было и странно, и мило одновременно. Она держала эту ручку в руках и чувствовала, как что-то знакомый трепет разливается в груди.

Потом нашла валентинку. Белый Мишка с сердечком. Поблёскивающий. Ту, которую она так и не решилась вручить Андрею в пятом классе. Бумага пожелтела. Края помялись и кое-где потрескались. Полина провела по ней пальцем. Медленно. Аккуратно. Как по чему-то хрупкому.

Дальше – заколочки. Маленькие, с бабочкой из бисера. Оксана подарила ей на день рождения. Где-то в шестом классе. Полина чуть не расплакалась. Бабочки поблёкли, но держались. Как и сама дружба.

Она взяла в руки цветное фото. Старое, напечатанное, с выцветшими краями. На нём – две девчонки. Лет по восемь. Держатся за руки. Улыбаются. День рождения Оксаны. Полина с родителями тогда подарили ей торт и надувные шары. Они были такие классные. Такие счастливые. Полина погладила фото. Улыбнулась. Вот что стоило унести с собой во взрослую жизнь. А не обиду. Не стыд. Не злость.

Последнее – маленькое чёрно-белое фото с белым треугольником у края. Пожелтевшее. Бабушка в молодости. Красивая, уверенная. С высоким пучком и строгим взглядом. Родственники говорили, что Полина похожа на неё. А Полина никогда не верила. Считала себя уродиной. Смотрела в зеркало и видела только недостатки. А бабушка – вон какая. Статная, гордая. Полина провела пальцем по её лицу. Тихо.

Все эти вещи наполнили душу теплом. Любовью. Чем-то, чего она давно не чувствовала. Полина осторожно собрала вещицы обратно в коробку. Закрыла крышку. Пообещала себе: если выберется из этого кошмара, обязательно найдёт эту коробочку. В своей взрослой жизни, в доме своего детства. Достанет. Посмотрит. Вспомнит, кто она на самом деле. Не та девочка с прыщом и обидой. А та, что хранила ручку, валентинку, заколочки и бабушкино фото.

Полина встала. Убрала коробочку обратно в ящик. Под футболки. Туда, где её никто не найдёт. Потом посмотрела на платье. Бардовое, висело на вешалке. Она не стала его надевать. Пока не стала. Сегодня будет по-другому.

Полина решила всё поменять. Седьмая попытка. Она была готова.

Полина услышала шаги за дверью. Мягкие, осторожные. Мама всегда так ходила, когда не была уверена, что дочь в настроении. Сначала – лёгкое шарканье тапок по линолеуму в коридоре. Потом – пауза. Потом – три коротких удара костяшками в дверь.

– Можно?

– Да.

Дверь приоткрылась. Мама вошла. В фартуке, с мукой на щеке. Волосы растрёпаны, выбились из пучка. На лбу блестела испарина. Она стояла на пороге, не решаясь зайти дальше. Как будто ждала, что её прогонят.

Полина посмотрела на неё и почувствовала, как что-то сжалось в горле. Маленькая, усталая, с мукой на щеке. Она пекла блины для дочери. Для её выпускного. Шила платье ночами. Возилась с тестом, пока все спали. А Полина только кривилась, отмахивалась, обижалась на что-то.

– Пора собираться, – сказала мама. Голос тихий, осторожный. – Ты померила платье? Подошло?

Полина подошла к ней. Взяла за руки. Ладони у мамы были тёплые, шершавые. Пахли тестом и ванилином. Запах детства.

– Мам. Платье шикарное. Спасибо тебе.

Мама замерла. Улыбка вышла растерянной. Как будто она не знала, что с ней делать. Как будто ждала подвоха.

– Да я что… – начала она. – Ничего я не сделала. Я просто хотела, чтобы ты была красивой. На своём выпускном. Чтобы ты блистала. И была счастлива.

Она говорила это так, будто оправдывалась. Будто должна была объяснить, почему посмела сшить дочери платье. Почему посмела надеяться, что ей понравится.

Полина обняла её. Крепко. Прижалась лицом к плечу. Мама пахла мукой и ванилином. Домом. Детством. Всем, что Полина так долго пыталась забыть. Она чувствовала, как мамины руки сомкнулись у неё на спине. Как дрогнули плечи.

Они стояли так. Долго. Никто не хотел отстраняться первым. Мама погладила её по спине. Медленно. Как в детстве. Когда Полина приходила к ней с разбитой коленкой или ссорой с подружкой. Когда весь мир казался враждебным, а мамина ладонь – единственным спасением.

Потом мама отодвинулась. Погладила Полину по щеке. Тыльной стороной ладони. Медленно.

– Такая взрослая стала, – сказала она тихо.

Полина кивнула. Голос не слушался. В горле стоял ком. Она хотела сказать что-то ещё. Что-то важное. Но слова застревали. Только кивнула. Ещё раз. И ещё.

Мама улыбнулась. Вытерла глаза тыльной стороной ладони. Оставила на щеке белую полосу муки. Не заметила.

– Спускайся. Блины стынут.

– Скоро.

Мама вышла. Прикрыла за собой дверь. Тихо. Как будто боялась нарушить что-то хрупкое. Полина осталась одна.

Она постояла ещё немного. Потом подошла к зеркалу. Надела платье. Бардовое, мягкое. Ткань легла на плечи, на талию. Село по фигуре. Не идеально. Но хорошо. По-своему. Полина расчесала волосы. Долго. Прядь за прядью. Смотрела на себя. В отражении – не прежняя полноватая девчонка с красным носом и сальной кожей. Молодая девочка. Которой ещё только предстоит прожить долгую жизнь. Прыщи пройдут. Вес уйдёт. Проблемы станут другими. Большими. И реагировать на них она научится достойно.

Полина поправила волосы. Улыбнулась себе. Той, из прошлого. И той, из будущего. Которая уже знала, что всё будет хорошо. Рано или поздно. Но будет.

– Я устрою себе лучший выпускной, – сказала она вслух. – Слышишь? Лучший. Чтобы потом возвращаться сюда. В родные края. С радостью. С теплом. С благодарностью.

Отражение молчало. Но улыбалось.