Текст книги "Завтра наступит дважды (СИ)"

Автор книги: Лера Лебедь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 21

Полина и Оксана вошли в спортивный зал. Внутри кипело веселье. Музыка гремела так, что стены дрожали. Цветомузыка мигала, выхватывая из полумрака то чьи-то лица, то взметнувшиеся руки, то блеск пластиковых стаканчиков. Полина сразу поняла: небольшие группки мальчишек уже разбавили сок и газировку припасённым в кладовке алкоголем. Слишком громко смеялись. Слишком развязно двигались. Слишком блестели глаза.

Но важнее было другое. Письмо уже прочитали. Полина поняла это по тому, как на неё смотрели. Окружающие оборачивались. Некоторые учителя – те, что стояли у стены с бокалами сока, – поглядывали на неё, а потом прикрывали рот ладонью и что-то шептали друг другу. На их лицах Полина видела брезгливо-жалостливые гримасы. Кто-то из девчонок откровенно посмеивался, глядя на неё. Полина кожей чувствовала стыд. Он окутывал её, как кокон. Липкий, тяжёлый, душный. Она шла сквозь этот зал, и ей казалось, что каждый взгляд – это камень, брошенный в неё.

Оксана шла рядом. В какой-то момент она взяла Полину за руку и крепко сжала пальцы. Улыбнулась. Будто понимала: что-то случилось. Что-то плохое. Но не отпускала. Не бросала.

– Это уже не имеет значения, – шепнула Полина.

Оксана не поверила. Только крепче сжала руку.

А Полина внутри ругала себя. До сих пор стыдится. До сих пор обижается. Сколько раз она должна пройти через это, чтобы наконец воспринять всё спокойно? Достойно? Сколько раз этот зал, эти взгляды, эти смешки должны раздавить её, прежде чем она научится стоять прямо?

Оксана остановилась неподалёку от сцены. К ним сразу подошли Эдик и Андрей. Оба встревоженные. Эдик – злой, сжатые кулаки, дёрганая челюсть. Андрей – серьёзный, собранный, но в глазах что-то дрожало.

– Ты куда делась? – набросился Эдик на Оксану. – Где ты была?

Оксана не ответила. Даже не посмотрела на него.

Андрей шагнул ближе к Полине. Посмотрел на неё внимательно. Так, как смотрел тогда, когда держал её за руку перед всей школой.

– Полина, – сказал он тихо. – Мы можем поговорить?

Она не нашла в себе сил даже ответить. Только покачала головой. Опустила взгляд. Внутри всё сжалось. Она не могла. Не сейчас. Не после всего. Не тогда, когда в зале на неё смотрят, как на прокажённую.

Оксана, не обращая внимания на парней, наклонилась к Полине. Она сверлила взглядом группу молодых людей у сцены.

– Кто-то из них прочитал письмо?

Полина подняла глаза. Оглядела толпу. У сцены стояла девушка в зелёном платье. Смеялась с диджеем. Пила что-то явно запрещённое из пластикового стаканчика. Свободная. Довольная. Счастливая. Ни тени сомнения, что то-то сделала неправильно. Откуда только такая уверенность в себе берётся?

Полина указала на неё.

Оксана развернулась и направилась в её сторону. Полина – за ней. Оксана подошла первой. Поздоровалась. Девушка дружелюбно кивнула и согласилась поговорить. Они втроём отошли подальше от сцены. Музыка здесь била по ушам, мешала расслышать слова. Приходилось наклоняться друг к другу.

Оксана начала первой. Она представила Полину. Назвала её фамилию и имя. Сказала, что её письмо украли и отдали в руки этой девушке.

– Как тебя зовут? – спросила Оксана.

– Мила, – ответила та.

Она посмотрела на Полину. Оценивающе. Как будто видела перед собой не человека, а экспонат.

– И как вы докажете, что это письмо написала именно она? – спросила Мила.

Оксана шагнула вперёд. Угрожающе. Готова была вцепиться в волосы этой заносчивой девице.

Но Полина остановила её. Достала из сумочки паспорт. Показала его Миле. Приложила к лицу. Как делают в банках, когда хотят убедиться в подлинности личности клиента.

Мила сбавила обороты. Улыбка сползла с её лица. Она подошла к лавочке у стены, достала из папки письмо и вручила его Полине.

Полина забрала. Бумага буквально жгла руки. Та самая бумага, которую она исписывала ночами. Своим дрожащим почерком. Своими глупыми, наивными словами. Она взяла это проклятое письмо. И не выбросила. Не порвала. Просто сжала в руке.

Оксана снова шагнула к Миле.

– Кто отдал тебе письмо? И кто дал тебе право читать его со сцены?

Мила ответила в том же тоне. Спокойно. С лёгким презрением.

– Авторским правом эти закорючки с ошибками не защищены. Я прочитала то, что сочла нужным. Пусть твоя подружка ещё спасибо мне скажет.

Оксана задохнулась от злости. Готова была влепить оплеуху этой зазнайке. Но Полина вмешалась. Оттеснила Оксану. Взяла Милу за руку. Положила пальцы на её запястье. Почувствовала пульс. Частый. Живой. Мила была спокойна. Слишком спокойна.

Полина посмотрела ей в глаза. Серьёзно. С мольбой.

– Скажи, кто отдал тебе письмо. Пожалуйста.

Мила колебалась. Переводила взгляд с Полины на Оксану. Потом снова на Полину.

Оксана не выдержала:

– Какая тебе разница, рассказать или нет? Ты же беспринципная и бессовестная. Так будь такой до конца – слей и этого человека.

Полина ещё раз попросила:

– Скажи, кто это был. Мы ничего ему не сделаем. Мне просто нужно знать. И всё.

Мила хмыкнула. Отняла руку. Посмотрела куда-то в сторону.

– Это был какой-то парень. Наверное, тот самый Андрей, в которого эта дурёха втюхалась.

Полина покачала головой.

– Это невозможно.

Она повернулась к Оксане.

– Это точно не Андрей. Он впервые слышал это признание вместе со мной. Стоял рядом. Держал за руку. То есть… Я тебе потом всё объясню, но сейчас верь мне, это не он. Она лжёт.

Мила пожала плечами.

Оксана зло посмотрела на неё. Шагнула ближе. Угрожающе.

– Как он выглядел? Что сказал, когда отдавал письмо?

Мила вдруг закричала. Громко. Истерично.

– Да что вы ко мне пристали! Малолетки! Как будто я что-то сделала!

Она дёрнулась в сторону. Потом замерла. Вгляделась в толпу. И вдруг указала пальцем куда-то вглубь зала. Глаза её расширились.

– Да вот же он!

Полина и Оксана одновременно повернулись в ту сторону, куда указывала Мила.

Там стоял Андрей. В толпе, у сцены, с кем-то разговаривал. Спокойный. Ничего не подозревающий.

Полина замерла. Потом посмотрела на Милу.

– Почему ты обманываешь? – спросила она, и голос её дрогнул. – Он ничего не знал. Он был со мной. Он впервые слышал это письмо вместе со всеми.

Мила вспыхнула. Лицо её перекосилось.

– Да что вы все ко мне пристали⁈ – закричала она. – Я устала участвовать в ваших детских разборках! С дуру припёрлась сюда! Снова в эту чёртову школу! Драма какая-то! Мне своих проблем хватает!

Она швырнула стакан с напитком на пол. Пластик лопнул, жидкость брызнула на чьи-то туфли. Кто-то ойкнул. Мила развернулась и пошла прочь, расталкивая выпускников.

Оксана рванулась за ней. Схватила за руку. Резко развернула к себе.

– Сейчас врежу, если не скажешь правду! – прошипела она.

Мила вырвала руку. Зло мотнула головой.

– Да пошли вы!

Она снова махнула рукой в сторону толпы. Туда, где стоял Андрей. Но теперь Полина увидела, что Андрей там не один. Рядом с ним стоял Эдик. Нервный, поглядывающий на Андрея так, будто был готов его уничтожить.

Оксана прищурилась.

– Который из них?

– Тот, с взъерошенными волосами! В помятой рубашке! – крикнула Мила.

Оксана посмотрела на Полину. Полина посмотрела на Оксану.

Обе всё поняли.

Мила наконец вырвалась окончательно и ушла. Громко ругаясь. Расталкивая танцующих. Оставляя за собой шлейф из чужих недовольных возгласов.

Полина стояла и смотрела в толпу. На Эдика. На его взъерошенные волосы. На помятую рубашку, которую он так и не застегнул до конца.

– Эдик, – сказала она.

Оксана смотрела на своего бывшего парня. И не могла поверить.

Они подошли к нему. Андрей, заметив их, шагнул навстречу. Встревоженный.

– Что происходит? – спросил он. – Почему вы так накинулись на эту девушку? Это всё из-за письма?

Полина проигнорировала его вопрос. Она смотрела только на Эдика.

Оксана ткнула Эдика пальцем в грудь. Зло.

– Ты украл письмо и отдал его этой студентке?

Эдик попятился. Начал отмахиваться. Слишком быстро. Слишком суетливо.

– Ничего я не знаю. Не надо меня сюда приплетать. Я вообще не при чём.

Он не смел поднять глаз на Полину. Смотрел в пол. В сторону. Куда угодно, только не на неё.

Оксана ударила его в плечо. Не сильно. Но он вздрогнул.

– Отвечай! Или я возненавижу тебя. Слышишь? Словом с тобой больше не обмолвлюсь. Везде у меня будешь в чёрном списке.

Эдик молчал.

Полина ждала. Она не понимала, как он это сделал. И главное – зачем. Зачем ему это? Что он хотел доказать?

Андрей ничего не понимал. Переводил взгляд с Полины на Оксану, с Оксаны на Эдика. Хотел что-то сказать, но не вмешивался.

Оксана повторила вопрос. Ещё раз. Тише. Но от этого страшнее.

Эдик вспылил. Вскинул голову. Глаза злые, губы дрожат.

– Да! Да, я! Довольны⁈

Полина посмотрела на него.

– Зачем?

Оксана обрушилась на него с руганью. Слова сыпались, как камни. Обидные. Хлёсткие. Те самые, что бьют в самое больное.

Эдик закрыл лицо руками.

– Вы хотите это здесь выяснять⁈ При всех⁈ – простонал он.

– Прямо сейчас! – отрезала Оксана.

– Мне надо успокоиться.

Он развернулся и пошёл к выходу. Быстро. Почти побежал.

Полина и Оксана двинулись за ним.

Андрей шагнул следом.

– Полина, – позвал он. – Может, мне пойти с вами? Вдруг помощь нужна?

Полина обернулась. Посмотрела на него. На его встревоженное лицо. На то, как он держится. Спокойно. Надёжно. Так, как всегда.

– Останься, – сказала она. – Пожалуйста. Это наше дело.

Андрей кивнул. Но остался стоять. Смотрел им вслед. Растерянный. Ничего не понимающий.

А Полина шла за Эдиком. За Оксаной. Шла к выходу. За правдой. За ответом. За тем, что должно было наконец объяснить всё.

Эдик вылетел на свежий воздух, громко хлопнув дверью. Деревянная створка ударилась о косяк с такой силой, что задребезжало стекло в рамах. Он быстро сбежал по ступеням вниз, нащупал в кармане сигарету, прикурил. Затянулся глубоко, до хрипоты в груди. Дым поплыл в тёплом вечернем воздухе, растворился в сумерках, пополз к тополям, которые темнели вдоль школьного забора.

Оксана спустилась следом. Быстро, не думая о каблуках. Один чуть не подломился на ступеньке, она схватилась за перила, но удержалась. Подошла вплотную. В глазах – ярость пополам с чем-то ещё. С болью. С обидой. С тем самым, что она так долго прятала.

– Какого чёрта ты натворил⁈ – выкрикнула она. Голос сорвался, дрогнул. – Зачем ты так с Полиной⁈ Что она тебе сделала⁈

Эдик молчал. Затягивался. Смотрел мимо неё, куда-то в темноту за школьным двором. Туда, где не было никого. Только ночь. Только ветер. Только его собственная злость, которую он больше не мог держать в себе.

Полина осторожно вышла на ступени. Остановилась на верхней. Вспомнила, как упала отсюда. Как мир перед глазами погас. Как очнулась в своей спальне. Снова. Нельзя было допустить этого. Не сейчас. Не опять. Голова чуть закружилась. Полина схватилась рукой за шершавую стену. Стояла. Не решалась спускаться. Чувствовала себя опустошённой. Разбитой. Уставшей так, что каждый вдох давался с трудом.

– Она ничего мне не сделала, – наконец сказал Эдик. Голос хриплый, злой. – Это всё из-за тебя. Из-за твоих тупых поступков.

Оксана замерла.

– Что?

– Ты меня доводишь постоянно! – Эдик развернулся к ней. Рука с сигаретой дрожала. – Не уважаешь! Ты же знаешь, как я тебя люблю! Знаешь. И каждый раз делаешь мне больно. Нарочно! Сошлась с этим придурком! С сынком маминой подруги! У которого всё зашибись! Всё по маслу! Всё по струнке! А я⁈ Я что⁈

Он кричал. Махал руками. Лицо покраснело пятнами. На шее вздулась жила. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Он даже не заметил.

– Я простой парень. – продолжал он. – Я её люблю! Искренне! Честно! А она мои чувства в грязь втаптывает! Ушла к более успешному! К правильному! Любовь моя никому не сдалась!

Оксана слушала. Лицо каменное. Только губы дрожали. Потом сказала тихо:

– Мстил бы мне. При чём тут Полина?

Эдик посмотрел на Полину. Она смотрела на него. В упор. Не отводя глаз. Внутри у неё всё кипело. Она считала его другом. Соратником. Согласилась пойти с ним на выпускной. А он знал, что там произойдёт. Знал – и молчал. Как так можно?

Полина решилась. Медленно, держась за стену, спустилась по ступеням. Ноги дрожали. Оксана шагнула к ней. Тревожно.

– Ты как? Всё нормально?

Полина кивнула. Потом посмотрела на Эдика. Долго. Внимательно. Так, как смотрят на человека, которого больше не узнают.

– Зачем ты это сделал?

Эдик замолчал. Сигарета давно погасла. Он бросил её на землю, растоптал носком ботинка. Долго возился, не поднимая глаз. Потом посмотрел на Полину. Виновато. Впервые за весь вечер – виновато.

– Я украл письмо, – сказал он.

Голос сел. Он сглотнул. Продолжил.

– Когда приходил за Оксаной к тебе домой. Оно лежало в дневнике. На столе. Я не хотел. Просто увидел. Взял. Думал…

Он снова сглотнул. Слова давались с трудом.

– Думал, что если его прочитают, Оксана поймёт, что предала подругу. Одумается. Бросит Андрея. Вернётся ко мне.

Полина почувствовала, как голова закружилась. Сильнее, чем раньше. Пол под ногами качнулся. Она потеряла равновесие. Оксана подхватила её под руку. Эдик бросился к ней. С другой стороны.

– Прости, – сказал он. – Поля, прости меня. Я не хотел. Я думал, это поможет. Я думал…

Но Полина уже не чувствовала собственного тела. Руки, ноги – всё стало чужим, невесомым. Она утопала. В темноте. В той самой, густой, вязкой, из которой выбиралась каждый раз. Часть её жаждала прийти себя, держалась за реальность этой оконченной попытки исправить, но другая часть летела вниз, к желанной тишине и покою.

Мир погас.

Глава 22

Полина не просыпалась. Она висела в пустоте, где не было ни верха, ни низа. Под ногами – холод. Не земля. Что-то твёрдое, но без имени. Ни света. Ни воздуха. Только тьма. И тишина, в которой собственное сердце звучало слишком громко, слишком близко. Где-то в горле. Часто. Неровно.

Она ждала мелодию. Ту самую, из детства. Спасительную ниточку, за которую можно вытянуть себя наружу. Но та не приходила. Только глухой вакуум. И мысли. Громкие. Беспощадные.

Полина прокручивала попытки. Одну за другой. Трибуны. Слёзы Оксаны. Слова про дружбу. Признание Эдика. Взгляд Андрея. Всё это проносилось перед ней, как чужие фотографии, которые кто-то забыл на столе. И где-то между этими кадрами она поняла: не то. Всё не то. Ни письмо, ни школьная любовь, ни месть, ни прощение. Она гонялась за тенями. За тем, что давно перестало быть важным.

И тогда она стала вспоминать. Медленно. В мельчайших подробностях. Ночь перед выпускным. Как ворочалась. Как пыталась читать скучную книгу, но буквы расплывались. Как тревога съедала её. Минута тянулась, как час. Час – как год. Полина встала. На цыпочках спустилась по лестнице. Думала, родители спят. Но в спальне горел свет. Тёплый, жёлтый.

Мама сидела, склонившись над швейной машинкой. Спина сгорблена. Очки на кончике носа. Ткань шуршала под иглой. Полина замерла на лестнице. Смотрела. Не подходила. Внутри что-то сжалось. Но не нежность. Не благодарность. Что-то другое. Липкое. Она тогда подумала: опозорится в этом самодельном платье. Будет хуже всех. В сотый раз пожалела, что доверила матери шитьё. В сотый раз пожалела, что у них нет денег на хорошее платье. Как у остальных.

Она прошла на кухню. Открыла холодильник. Внутри – разрезанный пополам пирог. С вишней. Мамин. В животе забурчало. Но Полина помнила: нужно продержаться ещё день. Ещё один. А потом – оторвётся. Тогда её жизнь измерялась вымышленной чертой. До выпускного. И после. Будто, перешагнув завтрашний день, она отрежет часть себя. Неправильную. Неказистую. И станет новой версией себя. Уверенной. Настоящей.

Полина вздохнула. Вытащила бутылку с водой. Закрыла дверцу. Отпила. Холод разлился внутри. Отрезвляющий. Она постояла ещё немного в темноте кухни. Слушала, как шуршит ткань под маминой машинкой. Потом решила, что лучше вернуться обратно. Тихо. На цыпочках. Чтобы не заметили. Чтобы не пришлось объяснять. Чтобы не видеть маминых глаз. Усталых. Красных. Полных надежды, что дочери понравится. Что дочь скажет спасибо.

Тьма вокруг неё стала плотнее. Холод поднимался от ног к груди. Сжимал. Тянул вниз. Полина снова прислушалась. Мелодии не было. Только тишина. И в этой тишине – мамин голос. Из прошлого. Из той ночи. Тихий. Усталый.

– Ну вот. Кажется, получилось. Поля будет самая красивая.

Полина зажмурилась. Ей так горько стало от воспоминаний. Там было так много и она так много упустила.

Полина закрутила крышку на бутылке. Медленно, будто это было важное дело. Посмотрела в окно. Тьма за стеклом – густая, плотная, как та, в которой она плавала каждый раз, когда петля замыкалась и выкидывала её в начало. Что-то в этой черноте смутно напомнило… что-то. Она не успела додумать.

За спиной скрипнула половица.

Полина вздрогнула. Бутылка качнулась в руке, чуть не выскользнула. Она обернулась.

В дверном проёме – отец. В растянутой футболке, в старых тапках. Смотрит виновато, будто его застали за чем-то.

– Не хотел напугать, – сказал Виктор.

– Ничего.

Папа помедлил. Шагнул к шкафчику, достал стакан. Налил воды. Медленно, обстоятельно. Сел за стол. Между ними – клеёнка с выцветшим рисунком, тусклый свет от фонаря за окном.

– Ты чего не спишь? – спросил он. – Поздно. Завтра день сложный.

– Нервы.

Она села. Посмотрела на него. Тени под глазами. Морщины у губ. Она вдруг поняла, что редко смотрела на него вот так. В упор. Просто рассматривала. А сейчас – посмотрела.

– А ты?

Отец почесал затылок. Отхлебнул воды. Открыл рот. Закрыл. Будто собирался сказать одно, но передумал.

– Мать мешает, – сказал он наконец. – Шьёт и шьёт. А руки больные. Тяжело ей.

Полина почувствовала, как внутри поднимается злость. Откуда-то из живота. Резкая. Даже для неё самой неожиданная.

– Я не просила её шить.

Голос прозвучал резче, чем она хотела.

– Могла купить в магазине. Денег добавить нужно было просто, да размер подобрать. Она сама настояла. Ты её знаешь…

Отец покачал головой. Медленно. Устало. Потом сказал – тихо, мягко, так, как никогда с ней не говорил:

– Не обижай маму.

Полина замерла.

– Вы с ней и так последнее время часто ругаетесь. А она хочет как лучше.

Полина промолчала. Крутила бутылку в руках. Смотрела на блики света на пластике. Он был прав. Она это знала.

Папа вдруг заговорил. Негромко. Через силу. Она никогда не слышала, чтобы он так говорил. Он всегда был закрытым. Молчаливым. А сейчас – говорил, кажется впервые откровенно.

– Я не знаю, как буду жить, если мамы не станет.

Он смотрел в стол. На свои руки. На стакан.

– Ты уедешь. А я останусь один.

Полина подняла на него глаза. Этот человек – её отец. Всегда спокойный, немного отстранённый. И вот он сидит перед ней и говорит, что боится. Не чего-то абстрактного. Одиночества.

– Наверное, это единственное, чего я боюсь, – сказал он тихо.

Полина молчала. Внутри что-то сжалось. Больно. Неожиданно. Она никогда не думала, что он может переживать. Что под этой невозмутимостью что-то есть.

Она протянула руку. Взяла его ладонь. Шершавую. Тёплую.

– Я буду звонить, – сказала она. – Каждый день. И приезжать. Часто. Обещаю.

Отец кивнул. Не поднимая глаз. Только сжал её пальцы в ответ. Крепко.

Полина очнулась. Не в пустоте. Не в темноте. Здесь, в комнате. В своей комнате. С открытыми глазами. С ощущением, что чужие пальцы только что выскользнули из её ладони. Отцовские пальцы. Шершавые. Тёплые. Она ещё чувствовала их. Но его уже не было рядом.

Будильник разрывался. Мелодия из детства била по ушам, как молоток по наковальне. Полина лежала и слушала. Смотрела в потолок. Утро. Свет в окне серый, ранний. Прыщ на лбу зудел. Она провела рукой по щеке. Влажно. Слезинка. Одна. Может, две.

Завтра наступит дважды. И послезавтра. И так далее. Но это будет потом. Сейчас она думала о другом. Об отце. Он остался один. С ним случилось то, чего он так боялся. Он тонул в одиночестве. Медленно. Год за годом. И тётя Эля его спасла. Полина вдруг поняла это не умом, а чем-то другим. Тем, что сжалось в груди. Она злилась на тётю Элю. Столько лет. За то, что та заняла место мамы. За то, что касалась маминых вещей. За то, что была рядом. А теперь… теперь она думала о том, что тётя Эля, наверное, просто вовремя протянула руку. И отец за неё ухватился. Иначе бы утонул. Совсем. А Полина не сдержала данного обещания – редко звонила, не хотела приезжать.

Полина села. Надела тапочки. Завязала волосы резинкой. В пижаме, с припухшим лицом, она спустилась вниз.

На кухне пахло тестом и молоком. Мама стояла у стола и замешивала блинчики. Руки в муке, на щеке белая полоса. Она что-то напевала себе под нос. Тихо. Незнакомый мотив.

Папа сидел в гостиной. Щёлкал каналами. На экране мелькали лица, машины, пейзажи. Он не смотрел. Просто переключал. Туда-сюда. Туда-сюда.

Полина замерла в дверном проёме. Не решалась войти. Слова застряли где-то в горле. Мама обернулась первой. Улыбнулась. Вытерла руки о фартук.

– Ты чего встала так рано? Что-то случилось?

Полина шагнула к ней. Подошла. Обняла. Крепко, как умела только в детстве. Уткнулась лицом в мамино плечо. Вдохнула запах муки и ванилина.

– Спасибо, – сказала она. Тихо. В ткань фартука. – За платье. Оно такое красивое.

Мама замерла. Потом отстранилась. Посмотрела на неё внимательно. Как будто искала подвох.

– Ты померила? Подошло? Может, что-то поправить? Я могу ещё успеть. Скажи, если где жмёт или…

– Мам. Лучшее платье в моей жизни.

Мама замолчала. Потом улыбнулась. Широко. Открыто. Как девчонка. Даже застеснялась. Отвернулась к столу, будто вспомнила о тесте.

Полина посмотрела на отца. Он сидел с пультом в руке и смотрел на них. Удивлённый. Как будто не ожидал такого утра. Полина подошла. Обняла его за плечи. Наклонилась к уху.

– Я тебя не оставлю, – прошептала она. – Никогда. Слышишь?

Папа похлопал её по руке. Крепко. Молча. Он не стал ничего отвечать. Только кивнул. И Полина увидела, как в его глазах блеснули слёзы. Те самые, которых она никогда не видела. За все свои двадцать девять лет. Впервые.