Текст книги "Охота с красным кречетом"

Автор книги: Леонид Юзефович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

И все – таки вначале Мурзин решил понять другое: не кто взял, а куда дел, если взял. Можно, скажем, незаметно выбросить за окно. В сугроб, чтобы после подобрать. Но сугробы перед губернаторским особняком расчищены, а швырять просто так, на добычу, первому же прохожему, рисковать с единственной целью – насолить генералу, на это мог отважиться только один человек – Грибушин. Правда, Сыкулев – младший, вытаскивая из тайника свой перстень, мог шепнуть кому – нибудь из домашних, чтобы караулили под окнами, ждали, когда выбросит, но это предположение пришлось отмести. Сыкулев был вдовец и страшно скуп, в последние месяцы даже прислуги не держал; в доме у него обреталась лишь сожительница, она же кухарка, женщина необъятных размеров – из тех, про кого говорят, что в три дня не обскачешь, незамеченной появиться под окнами она не могла. Кроме того, по словам часового, уже допрошенного Пепеляевым, ни эта баба, ни какие – то другие подозрительные личности возле комендатуры не околачивались.

Мурзин откровенно оглядывал залу, в то же время наблюдая и за купцами, как в игре «горячо, холодно». Кинуть перстень в камин? Но и эта мысль Пепеляева уже осенила: пламя заливали водой, Шамардин лично разгребал головни, но ничего не нашел. Или нашел и спрятал? Ведь его – то не обыскивали. В таком случае кто – то должен был бросить перстень в камин. Но кто? И почему тогда не потребовал обыскать и Шамардина, когда тот ничего не обнаружил? Или побоялся этим требованием выдать себя? Голова шла кругом от всех этих предположений.

Положить в люстру, в один из плафонов? Нет, надо для этого поставить стул на стол, вскарабкаться. Куда там? А кроме стола и стульев, никакой мебели не было ни в самой зале, ни в примыкавшей к ней крошечной комнатушке, где в старые добрые времена, как объяснял Фонштейну Калмыков, стояла кушетка, губернаторы на балах, устав от шума и танцев, ненадолго уходили туда прилечь. Теперь комнатушка была совершенно пуста – голые стены.

Оставался еще паркет: могли украдкой сунуть под паркетину. Мурзин медленно прошелся по зале, то и дело останавливаясь и сапогом пробуя пол, но истертые, давным – давно не вощенные дощечки лежали плотно, прочно, ни одна даже едва уловимым раскачиваньем не выдавала под собой тайника. И где же этот перстень, если всех купцов обыскивали? У Шамардина? Или в самом деле Грибушин выбросил в форточку?

– Послушайте, капитан, – спросил Мурзин, глазами указывая на Ольгу Васильевну, – а кто обыскивал даму?

Шамардин отвечал, что приглашали из канцелярии ремингтонистку Милонову.

– Я хочу с ней поговорить, – сказал Мурзин, и через пару минут, приведенная юнкером – часовым, появилась эта Милонова, робкая барышня с толстыми плечами.

Мурзин взял два стула, отнес их в комнатушку, где отдыхали губернаторы. Затем провел туда Милонову и прикрыл за собой дверь.

Беседовала недолго. Вскоре Милонова, разрыдавшись, призналась, что Ольга Васильевна при ней ничего с себя не снимала, только дала осмотреть ридикюль, откуда сама же и вынула серебряный рубль. Пожалев ее, Милонова взяла этот рубль и обманула генерала, сказала ему, будто обыск произвела самый тщательный.

– А рубль зачем взяли, если пожалели ее? – спросил Мурзин.

У Милоновой сразу все слезы высохли.

– Одно к другому не относится, – обиделась она. – Я ее как женщину пожалела. Вам – то что, мужикам! Вы бессовестные. А женщине стыдно раздеваться в таком месте.

– Вам что же, велели ее раздеть?

– Я же вам говорю… И белье, может, не совсем чисто. Пожалела ее.

– Рубль – то при чем? – напомнил Мурзин.

– Господи, рубль! У нее в ридикюле их штук пять лежало или семь, а у меня мать больная, картошка кончается. Одно к другому не относится, что взяла. – Милонова опять всхлипнула. – И может, мне стыдно было ее обыскивать. Я вам кто? Надзирательница? В тюрьме служу?

– А рубль брать не стыдно было?

– Да вот он, ваш рубль несчастный! Берите! – Из кармашка в юбке она достала серебряный кругляш, отчеканенный пять лет назад, к юбилею династии, чей родоначальник, любитель соколиной охоты, даровал старокрещенцам свободу от всех податей и повинностей.

– Спрячьте, – сказал Мурзин. – Пригодится, раз картошка кончается.

– Нет уж! – Милонова кинула свой рубль на подоконник и выбежала прочь.

Мурзин не стал ее удерживать. Вслед за ней вышел в залу, где Шамардин, подмигнув уже совершенно по – дружески, шепнул:

– Кобылка! На ощупь – то какова?

Он решил, что раз Милонова плачет, значит, ее обыскивали.

– Ольга Васильевна, – сказал Мурзин, – я хотел бы поговорить с вами наедине. Прошу в ту комнату.

Сесть она отказалась, сказав, что ничего, перед таким важным начальником постоит, ноги не отсохнут: перед генералом сидела, а уже перед ним постоит, окажет уважение.

– Мне известно, – перебил Мурзин, – что вы сумели избежать досмотра.

– Мало я ей дала, паршивке, – сказала Ольга Васильевна.

– Зачем вы так? Эта девушка вас пожалела.

– Пожалела? Чего тогда рубль взяла?

– Одно к другому не относится, – объяснил Мурзин

– Допустим… И что вам угодно?

– Почему вы не дали себя обыскивать?

Она пожала плечами:

– Неужели не понятно? Я женщина. Впрочем, для вас ведь все равны. Все товарищи. Пожалуйста, зовите эту паршивку. – Ольга Васильевна вынула одну руку из муфты и начала стряхивать с плеча шубку.

– Что, прямо при мне? – спросил Мурзин.

– Можете присутствовать, если хотите. – Она смерила его презрительным взглядом. – Вы для меня не мужчина.

– А кто же?

– Покойник, – сказала Ольга Васильевна, вдевая в муфту другую руку и сбрасывая шубку на стул.

Мурзин остановил ее:

– Можете не трудиться… Дайте – ка мне вашу муфту.

Сунул руку внутрь, в меховое тепло, нащупал карман, где не было ничего, кроме носового платка, довольно грязного, как и предполагала Милонова. Правда, она это предполагала о белье, но не важно, подумал Мурзин, одно к другому тут относиться. Взглянув на Ольгу Васильевну, не заметил и тени тревоги, зато увидел, что левая ее рука, с которой он только что сам снял муфту, сведена в кулак. Ну, не то чтобы совсем в кулак, но пальцы напряжены, поджаты как – то ненатурально.

– Что у вас там?

Она молчала.

– Я спрашиваю…

– Он, – прошептала Ольга Васильевна, косясь на дверь. – Перстень… Не говорите никому! Не скажете, я вам после половину отдам.

– Распилим или как? – Мурзин не поверил, потому что глаза ее смотрели хитро, обещали другое.

– Половину цены. Соглашайтесь.

– Зачем покойнику деньги?

– За пятнадцать тысяч – то от двух смертей откупитесь. – Она подняла сжатый кулак и держала его у самого своего лица, слегка поворачивая из стороны в сторону, будто поддразнивая. – Ну?

– Покажите сперва.

– Отвечайте: да или нет?

– А если нет?

Ольга Васильевна подскочила к окну, распахнула форточку:

– Выброшу, и ничего не докажете.

Мурзин схватил ее за руку. Рассмеявшись, она тут же развела пальцы: на ладони лежала не то пружинка, не то проволочка – маленькая, изогнутая, чуть сизая на свету, в радужных переливах, словно побывала в огне.

– Что это? – ошарашенно спросил Мурзин.

– Что – что! Зубочистка, вот что.

– Зубочистка? – усомнился Мурзин, уже понимая: издевается над ним, стерва такая, голову морочит. – Почему вы ее прятали – то?

– А шутила, – сказала Ольга Васильевна. – И потом сами подумайте, какая женщина захочет афишировать, что у нее зубы дырявые?

– Я же для вас не мужчина.

– Вот я и признаюсь: дырявые, дырявые. – Ольга Васильевна улыбнулась ослепительно.

Отпустив ее, Мурзин пригласил Каменского. Тот с готовностью откликнулся на зов, плотно прикрыл за собой дверь и тут же, не дожидаясь вопросов, начал излагать свои соображения: перстень украл Грибушин, чтобы соблазнить им Ольгу Васильевну. Не зря он в Японии полгода прожил, его гам всяким штукам научили. А удобный момент представился, когда пришел Исмагилов, стал говорить, что ничего не даст, лучше помирать будет. Все его обступили, один Грибушин остался сидеть за столом рядом с коробочкой.

– А вы, – спросил Мурзин, – где были в это время?

– Где и все. Исмагилова уговаривал, чтобы не упирался.

– А Ольга Васильевна?

– Что вам Ольга Васильевна? – встревожился Каменский. – Она тут ни при чем.

– Но вы считаете, что ее можно соблазнить этим перстнем?

– Нет, – сказал Каменский, – нельзя. Ее не купишь. Это Петр Осипыч так считает.

– И все – таки где находилась Ольга Васильевна в то время, как вы уговаривали Исмагилова?

– Кажется, она стояла у камина. Грела руки.

– У нее же муфта есть.

– Уж я – то знаю лучше других, – весомо проговорил Каменский. – У Ольги Васильевны всегда мерзнут руки. Это от сердца. Она слишком близко все принимает к сердцу… Хотите, дам один совет?

– Ну, сказал Мурзин.

– Не доверяйте мужчинам с холодными руками и женщинам – с горячими. Я говорю исходя из собственного опыта.

– И почему так?

– Не знаю. Загадка природы. Вот, например, у Грибушина пальцы всегда холодные, словно только что умывался.

– А у Сыкулева?

– Как лед.

– Тогда, может он украл?

– Может, и он. С него станется.

– Так все же кто, Сыкулев или Грибушин?

– Возможно, они сговорились между собой, – подумав, отвечал Каменский. – И при обыске передавали перстень друг другу. Вот его и нашли.

Это была толковая мысль, но Мурзин отверг ее еще раньше: ни один из купцов не доверял другому настолько, чтобы взять его в компаньоны.

Каменский ушел, его место занял Сыкулев – младший, который немедленно обвинил в краже своего бывшего конкурента: тот, мол известный ловкач, в купеческом собрании веселил публику фокусами – с платком, с монеткой, все – то у него пропадало и сыскать не могли.

Шамардин, добровольно возложивший на себя обязанности мурзинского адъютанта, вводил приглашенных для беседы и выводил их обратно в залу, но присутствовать, при разговорах Мурзин ему не разрешал, пользуясь полученной от Пепеляева властью, закрывал дверь у Шамардина перед носом.

Остановив Сыкулева – младшего, который честил Каменского на все лады, припоминая тому и бублик, и еще какие – то грехи десятилетней давности, Мурзин сказал:

– Не найду ваш перстень, меня расстреляют…

Сказал и посмотрел Сыкулеву – младшему в глаза, на чудо не надеясь, не к жалости взывая, не к состраданию, а так, любопытствуя, что почувствует человек, если взял – то сам, какой тяжестью лягут эти слова на его душу. И лягут ли? Но Сыкулев мгновенно потерял к Мурзину всякий интерес, как только понял, что перед ним не представитель власти, а калиф на час, и можно, значит, не церемониться. Встал и пошел.

Мурзин прислушался: палка стучит по паркету, громче стучит, увереннее, чем когда Сыкулев – младший шел на допрос, вот зацепила чей – то стул, кто – то возмутился. И все – таки, о сказанном слегка жалея, Мурзин знал: останется между ними. Сыкулев никому не расскажет, потому что ему приятно видеть, как другие суетятся и лебезят перед человеком, которому недолго жить, чья власть – соломенная. Действительно, голосов не слыхать. Шамардин, заглянув, спросил:

– Кто следующий!

– Калмыков, – ответил Мурзин. – Потом Фонштейн.

Каменский и Сыкулев – младший даже не пытались оправдаться, мысль о том, что они тоже могут подпасть под подозрение, казалось им несерьезной, каждый считал себя свидетелем, не более. Но Калмыков и Фонштейн, вызванный следом, сразу же начали клясться и божиться, что не виноваты. Калмыков приводил примеры своей честности в делах, особо напирая на следующее: у него для приема улова от рыбаков и для продажи на рынке использовались одни и те же весы, одни и те же гири, не как у других, когда при покупке ставят одни, а при продаже – иные, но оба раза испорченные, чтобы в первом случае тянули меньше, а во втором – больше.

А Фонштейн сказал так:

– Тысяча извинений, господин Мурзин, вы ведь знаете: если украдет русский, говорят, что украл вор, а если украдет еврей, говорят, что украл еврей. Вы же понимаете, я не могу себе такого позволить. Тем более теперь…

В его состоянии, как полгода назад выяснил Мурзин. доля, нажитая обманом, была довольно велика. Но это был тот обман, который многие и за обман – то не считали, так что Фонштейн искренне полагал себя честным человеком. Кому – то господь дал хворостину, чтобы пасти овец, кому – то – ножницы, чтобы их стричь, и в этом мире, устроенном на редкость разумно, ножницы в его руках всегда были отточены, стригли бесшумно и чисто. Так что Фонштейн считал себя честным человеком.

Но едва Мурзин стал спрашивать, кто, по его мнению, мог украсть перстень, Фонштейн указал на Калмыкова, как и Калмыков прежде – на Фонштейна. Даже здесь, в разговоре с глазу на глаз, эти двое боялись бросить тень на Грибушина, Чагину, Каменского или Сыкулева – младшего, людей могущественных и способных отомстить, но остерегались и Мурзина. Вдруг тот заподозрит их в нежелании помочь следствию? В итоге Калмыков с Фонштейном предпочли самый безопасный вариант: обвинили друг друга, хотя никаких доказательств и не привели.

Затем! Шамардин привел Грибушина. Сели.

– Почему, – спросил Мурзин, – вы сказали генералу, что перстня вообще не было? Шутить изволили?

– Ничуть. Возможно, все мы стали жертвами гипноза.

– Это еще что за штука?

– Внушение, – снисходительно пояснил Грибушин. – Вам такое не приходило в голову? И зря. Сыкулев – человек с сильной волей, он вполне мог внушить нам, будто принес то, чего в действительности не существует. Или существует, но в другом месте. А потом появился генерал, тоже человек с сильной волей, и пелена спала с глаз.

– За дурака меня держите?

– Угадали, – кивнул Грибушин. – Но это к делу не относится.

– А себя вы считаете человеком со слабой волей?

– Но я же говорил генералу, что коробочка с самого начала была пуста. И вам повторяю: пуста, пуста. Могу дать честное слово. Или перекреститься. Что предпочитаете?

– У вас ведь сын есть. Поклянитесь его здоровьем!

– Клянусь, здоровьем Петеньки, – сказал Грибушин, – она была пуста!

– Петр Осипыч, – после паузы спросил Мурзин, – а сами вы могли бы украсть это колечко?

– Да, – серьезно ответил Грибушин. – В нынешней ситуации – да, не скрою, потому что я принципиальный противник любого насилия. Терпимость и ясное сознание собственной выгоды, вот на чем зиждется демократия. А мы еще не созрели для нее. Увы! И я мог бы украсть, потому что других возможностей выразить протест у меня нет. Но красть было нечего. – Он улыбнулся. – Я ответил на ваш вопрос? Тогда и вы, голубчик, скажите вполне честно: если не сумеете найти перстень, вас расстреляют?

– Да. – Как и в разговоре с Сыкулевым – младшим, только еще откровеннее Мурзин посмотрел Грибушину прямо в глаза, где разгорелись и потухли кошачьи зеленые огонечки.

– Мне вас жаль, – сказал Грибушин, – Я помню, что вы не все отняли у меня при последней реквизиции. В той мере, в какой благородство доступно людям вашей касты и ваших убеждений, вы им обладаете. Я это признаю и готов помочь. Но нельзя найти то, чего нет. Коробочка была пуста.

– Да откуда вы знаете?

– Заметили, Сыкулев табак нюхает? Доставал из кармана кисет, нечаянно выронил коробочку. Она упала и раскрылась. И она была пуста, я сам видел. Могу еще раз поклясться здоровьем Петеньки.

– Не надо, – сказал Мурзин. – Вы говорили об этом генералу?

– Ну, разумеется. Ведь он тоже мог бы взять у меня все, а берет лишь десять тысяч. Я сообщил ему тоже, что и вам: все мы стали жертвами внушения.

Грибушин вернулся в залу, Мурзин один остался в комнате, велев Шамардину со следующим обождать. Холодок безнадежности уже проник в душу, а время летит, и хотя срок, отведенный для поисков, с Пепеляевым оговорен не был, но как – то само собой разумелось, что лишь до вечера, до темноты. Декабрьский день за окнами томился на той зыбкой грани, после которой скоро пойдет на убыль. Все мысли стали коротенькими, юркими, и лихорадочная их мельтешня – предвестница отчаяния, сушила мозг. То ли с голодухи подташнивало, то ли от безнадежности. Что же получается? Каменский указал на Грибушина, Грибушин – на Сыкулева – младшего, тот – на Каменского; круг замкнулся, а внутри его был еще один, поменьше, как на мишени – Калмыков с Фонштейном, обвинившие друг друга. Холодные руки, горячие, зубочистка, чудотворец Сыкулев. Тьфу! Какая – то невсамделишная жизнь, в которой он, Мурзин, жить не привык, где говорили одно, думали другое, а делали и вовсе третье. Бред наползал, как едучий дым, и не хотелось дышать им в последние, может быть, часы его собственной жизни. Он приник лицом к форточке, подышал, потом вышел в залу и громко, чтобы все слышали, спросил у Шамардина то, о чем давно собирался спросить, но откладывал уж на самый крайний случай, когда никаких иных, более разумных соображений не останется:

– Этот поп, что стены окуривал… Он кольцо тоже видел?

Шамардин хлопнул себя по лбу:

– Ах ты, господи! Как жы я забыл?

– Расхаживал тут, расхаживал, – сказал Сыкулев – младший. – И перстенек трогал.

– Ну, знаете, – развел руками Грибушин, – Все – таки духовное лицо…

– Все может быть, – возразил ему атеист Каменский.

Фонштейн помалкивал, понимая, что если даже и есть у

него какие – то подозрения, то лучше их держать при себе: по такому деликатному вопросу ему – то явно высказываться не стоило.

– А вот Ольга Васильевна его хорошо знает, – неожиданно вмешался Калмыков. – Вы ведь, Ольга Васильевна, у него исповедуетесь? У отца Геннадия?

Та глянула через плечо:

– И что вы этим хотите сказать?

– Ничего… Так просто, к слову.

– А не вы ли, – спросили Чагина, – с ним домами соседствуете?

– Что ж с того? – Калмыкова будто подкинуло со стула, – Что ж с того, что соседствую? Зато я, Ольга Васильевна, другого приходу!

– А потир серебряный не ты разве в Покровскую церковь пожертвовал? – напомнил Сыкулев – младший.

Калмыков присвистнул:

– Сколько лет прошло! И то меня сестра упросила: дай да дай, не скупись… Тогда еще отец Геннадий у Покрова – то и не был.

– Где же он тогда был? – как бы между прочим поинтересовался Каменский. – Не в Феодосьевской церкви?

– В ней самой.

– А вы, простите, запамятовал, какого приходу?

– Феодосьевского, – сказал Калмыков. – Мы издавна феодосьевские, от деда.

– В таком случае, – внезапно меняя тон, отвечал Каменский, – тем более не стоило бы вам задевать Ольгу Васильевну. Вы, собственно говоря, на что намекали? Что госпожа Чагина взяла кольцо и передала отцу Геннадию, который его отсюда и вынес? Да как вы смеете?

– Я не намекал, – испугался Калмыков. – Я так просто, к слову.

– Думайте, господин Калмыков, прежде чем сказать! – посоветовал Грибушин. – Да и вы тоже хороши, Семен Иванович! Как вам не стыдно? Вы в своем уме? Священник, духовник Ольги Васильевны, уважаемый человек…

– Все мы уважаемые, – многозначительно произнес Каменский, с ненавистью поглядывая на Калмыкова.

Грибушин печально покачал головой:

– Да – а, отвратительнейшая история… Кажется, мы превращаемся в свиней, господа.

А Мурзин, слушая эту перепалку, подумал вот о чем: интересно, Ольга Васильевна покаялась на исповеди в том, что донесла в ЧК на своего мужа?

Через одного из юнкеров, приставленных к дверям каминной залы, он уже успел позвать дежурного по комендатуре, которому Пепеляев наказал исполнять все его просьбы, и вскоре вестовой пролетел под окнами, направляясь по Сибирской вниз, к Покровской церкви. Копыта простучали и замерли, Мурзин поманил пальцем Константинова:

– Пойдемте потолкуем…

Беседовали б губернаторской комнатушке с глазу на глаз, но разговор получился путаный, беспорядочный и бестолковый, потому что вопросы большей частью оставались без ответа. Константинов попросту отмахивался от них и продолжал говорить о своем. Заставить его отвечать по порядку было совершенно невозможно.

– Господи, о чем вы? – сердился он. – Какое это имеет значение?

Прежде всего он сказал, что исчезновение перстня для него неудивительно, с драгоценностями такого ранга всегда случаются истории самые таинственные, примеров тому множество; тут Константинов начал сыпать именами великих князей и княгинь, аристократов, знаменитых финансистов и незаметных, но могущественных откупщиков, он рассказывал про их изумруды и бриллианты, с которыми произошло нечто подобное – пропали, сгинули, каким – то невидимым образом просочились сквозь стены будуаров, сейфов и церковных рак. У драгоценных камней, говорил Константинов, есть Душа, и чем прекраснее камень, тем душа в нем тоньше и живее. И неправда, что к таким камням липнет кровь. Нет, если из – за камня совершено убийство, душа в нем умирает, как тускнеет жемчуг на шее у развратной женщины, остается лишь оболочка, и цена ему после этого – грош. Да, грош, хотя и не все это понимают. И некоторые ювелиры поддерживают в людях заблуждение, будто камень остался прежним. Но сами– то они все отлично знают, их не обманешь.

– Нас не обманешь, – грустно сказал Константинов.

Недаром же в своей мастерской в Петербурге он часто слышал по ночам чьи – то голоса – тихие, похожие на шелест листвы, на ветер. Все настоящие ювелиры их слышат, вот почему испокон веку они держатся особняком и даже в толпе, на улице, сразу признают друг друга – ночные голоса входят в их плоть и кровь.

Такой чепухе, само собой, Мурзин, поверить не мог, но в том, что Константинов этому верит и не врет, сомнений не было. Опрятный старичок с розовой лысиной, по – детски важный, чем – то напомнил он китайца Ван Го – то же одиночество заметно в нем, печаль чужака, вежливая покорность не людям, а судьбе, не от трусости идущая, а от сознания, что некие грозные стихии подхватили тебя и несут и нет смысла им сопротивляться, нужно лишь не позабыть о том, что ты человек.

– Я предвидел это, – закончил свой рассказ Константинов. – Русские драгоценности исчезают, должны исчезнуть. Золото, платина останутся, они мертвый металл, а драгоценные камни должны исчезнуть. Силы, в них заключенные, не желают участвовать в братоубийственной войне. Ведь бриллианты в перстне господина Сыкулева огранены русским мастером, в таких вещах я не ошибаюсь. И сами алмазы российские.

– По вашему, искать бесполезно?

– Да, пока война не кончится.

– Не найду, – сказал Мурзин, – расстреляют меня…

– Расстреляют? – ужаснулся Константинов. – Правда? Не обманываете меня?

Как пить дать, шлепнут.

Помолчали, потом Константинов спросил:

– А если бы вообще искать не стали? Предположим, не пропал этот перстень. Что тогда?

– Один черт. Шлепнули бы.

– Знаете, – задумчиво проговорил Константинов, – может быть, перстень для того и исчез, чтобы подарить вам жизнь. Пожалуй, я беру свои слова обратно. Не отчаивайтесь! Думаю, вы его найдете.

– А вы не поможете мне?

– Рад бы… Скажите, что вы с ним сделаете, если найдете?

– Отдам Пепеляеву.

– И он будет использован для войны?

– Да уж не на пряники, – усмехнулся Мурзин.

– В таком случае, – помрачнел Константинов, – может быть, и не найдете.

Он замолчал, потому что распахнулась дверь, вошли Шамардин с отцом Геннадием.

Попа этого Мурзин знал, встречались. Осенью с двумя милиционерами следил за порядком на публичном диспуте в Доме трудолюбия, где отца Геннадия выставили против Яши Двигубского; по окончании диспута присутствующие большинством голосов должны были решить, есть Бог или нет.

В то время в разных губерниях рабочие делегации вскрывали раки с мощами, и обнаруживалось там черте что – вата, скотьи кости, восковые руки и ноги, чуть ли не пуговицы орленые. Об этом писали в газетах, с этого Яша и начал. Он стоял у края сцены, а отец Геннадий сидел на стуле, скромно улыбался, по– девичьи оглаживал рясу на худых коленках. Глядя на него сверху вниз, Яша первым делом спросил про нетленные мощи преподобного Питирима в Тамбове: как же так вышло, что они сгнили? Куда Бог – то смотрел? И почему у одного святого в Курской губернии оказалось три берцовых кости? А у другого семь пальцев на левой руке? У третьего костей на полтора скелета, притом женских? И уж совсем распалился, дойдя до святого князя Владимира: каким это, простите, чудом попали в его гроб сапоги машинного шитья?

Яша говорил, отец Геннадий слушал, в спор вступать не спешил и по – прежнему улыбался – видать, было ему что возразить, но до этого дело не дошло: выскочил на сцену какой – то мужик и хватил бедного Яшу по голове стулом. На том диспут и кончился. Правда, Яша, очухавшись, выразил готовность продолжать, но спорить уже было не с кем, арестовали не только этого мужика, отца Геннадия тоже. Чтобы узнать, не было ли между ними сговора, Мурзин прямо на месте устроил им очную ставку, приказав смотреть друг другу в глаза. Случившееся тут же начальство требовало обоих посадить в исправдом, но Мурзин не послушался: очная ставка окончательно убедила, что мужика отец Геннадий видит первый раз в жизни, сам он для Яши приготовил другие аргументы. Начальству это не понравилось. Тот, с глазами навыкате, стал топтать ногами, кричать на Яшу, который, лежа на сдвинутых стульях, слабым голосом пытался вступиться за противника, и грозить Мурзину трибуналом. Дескать, какие же они революционеры, Мурзин и Яша, какие, к черту, тактики, если не желают воспользоваться таким случаем и перед всем городом разоблачить преступную связь церковников с бандитствующими элементами? «Судить надо этих мракобесов, – кричал он, – за покушение на свободу слова!» Но Мурзину не так – то просто было заморочить голову, а запугать и того труднее, отца Геннадия он отпустил с миром.

И сейчас, оглядывая его худые плечи, зырянские скулы, обволоченные седоватой бородкой, почему – то надеялся, что за добро будет отплачено добром и этот поп скажет правду. Чего ему скрывать? В то, что он сам стащил перстень, Мурзин не верил ни на секунду – Грибушин прав. Но взглядом постороннего отец Геннадий мог заметить многое. Например, кто где стоял и сидел, какими смотрел глазами. Ведь он же привык иметь дело с людьми и, может быть, такое способен увидеть, на что никто другой и внимания не обратит. Уж Ольгу – то Васильевну знает как облупленную. Да и Калмыкова, наверное, тоже.

Но все – таки было сомнение: а если как раз кто – то из них двоих и попросил его незаметно вынести перстень? Чадо духовное или сосед – бывший прихожанин.

– Вот, пожалуйста, – доложил Шамардин, весело похлопывая своего спутника по плечу. – Как лист перед травой!

Мурзин велел ему выйти, а отцу Геннадию указал на стул:

– Присаживайтесь.

Тот опустился на самый краешек, по – девичьи плотно сдвинув колени под рясой, и мелькнула мысль пригласить сюда сперва Калмыкова, затем Ольгу Васильевну. Устроить им очную ставку с отцом Геннадием. Пускай по очереди посмотрят ему в глаза.

Но тут же отказался от этой мысли: нет, пустой номер. Тогда, в Доме трудолюбия, у него Мурзина, не имелось никакой личной выгоды в том, чтобы уличить или оправдать отца Геннадия, и удалось понять правду, а теперь его собственный взгляд замутнен корыстью и надеждой, как стеклышко в ватерпасе. Нельзя пользоваться таким инструментом – пузырек не разглядишь. Мало ли что померещится?

– Я с вами, как на духу, – сказал Мурзин и честно выложил свои соображения: колечко могло исчезнуть именно в тот момент, когда отец Геннадий окуривал стены, потому что все смотрели на него, и вор уж не упустил случая.

– А не считаете ли вы, – с улыбкой спросил отец Геннадий, – что мы были в сговоре, я и похититель? Что своими действиями я отвлек общее внимание и помог вору?

– Ну, – смутился Мурзин, – не совсем так.

– И, конечно, подозреваете самых моих близких знакомых из числа присутствующих – Калмыкова или госпожу Чагину? Я угадал?

– Не больше, чем других, – сказал Мурзин.

– Вас как крестили? – почтительно осведомился отец Геннадий.

– Сергеем.

– А по батюшке?

– Сергей Павлович.

– Вот, Сергей Павлович. Пускай мы с Калмыковым соседи, а госпожа Чагина бывает у меня на исповеди. Ну и что? Дятел дерево долбит, где помягче, но вы же не дятел. Истина – то, она за твердынями, Сергей Павлович, она, ох, как глубоко лежит, глубже, чем вам кажется. Я и Калмыков, я и Ольга Васильевна. Не слишком ли просто? Уж коли за такое дело взялись, так вглубь дерзайте мыслью – то своей богоборческой. Предположите что – нибудь этакое. Например, я и знаете кто?

– Ну кто?

– Фонштейн… Пара оригинальнейшая. Кто заподозрит, что мы сообщники?

– Я вас не подозреваю.

– Премного благодарен.

– Я лишь говорил, что вы могли отвлечь внимание.

– И сделал это нарочно? В таком разе явился бы с певчими, крестным ходом, как положено при очищении. Отслужить тут молебен, стены окропить. А так никто на меня и не смотрел. Эка важность, отец Геннадий с кадилом!

– Я не говорил, что нарочно.

– Тогда для чего я вам понадобился?

– А скучно стало, – сказал Мурзин. – С умным человеком потолковать всегда приятно… А правда, почему пришли один?

– Да капитан ваш, – кивнул отец Геннадий на дверь, –

встречает меня сегодня утром у церкви, говорит: «Ступай сейчас в комендатуру, ладаном покури, а то комиссары там все своей махрой провоняли…»

– Когда это было?

– После заутрени. Часу в восьмом.

– И сразу пошли?

– А как не пойдешь? Говорит, приказ генерала Пепеляева.

Незаметно переломился разговор, теперь уже Мурзин спрашивал, а ему отвечали.

– Когда вошли в залу, перстень лежал на столе?

– Да. В футляре.

– В закрытом.

– Да.

– Трогали его?

– И не думал. Зачем?

– А откуда узнали, что там перстень?

– Калмыков сказал.

– Вспомните, – попросил Мурзин, – кто что делал, когда вы находились в зале.

– Ну, так прямо и не вспомнишь, особо не присматривался. Вот Калмыков, помню, под благословение подошел и все время около меня ходил, пока я был там. А Фонштейн, кажется, разговаривал с этим ювелиром. Да, они у камина стояли. Галантерейщик, – бриллиантщик, – поморщился отец Геннадий. – Он них весь разврат… А капитан за столом сидел: «Что, – говорит, – госпожа Чагина, никто теперь ваши французские духи и не унюхает!» И засмеялся. Он от входа слева сидел, а с другой стороны – Петр Осипович, Ольга Васильевна и Каменский. Она между ними двумя.

– И к кому ближе?

– Ну, то не мне судить.

– А Сыкулев – младший?

– Его не было.

– Как так не было? – удивился Мурзин.

– Не видал.

– Сколько же времени вы там пробыли?

– Недолго, минуты, может быть, три… Явился Исмагилов, и я ушел.

– Куда?

– Барышни в канцелярии сушеной рыбкой угостили. Посидел с ними. Потом еще покурил по коридорам. – Отец Геннадий медленно тянул носом воздух. – А что толку, раз нужники не чищены? Они тут с обогревом. Вон морозище – то какой, а шибает. Кури, не кури…

– Вот вы знаете, что перстень украли, – перебил Мурзин. – Если честно, то подозреваете кого – нибудь?

– Не судите, да не судимы будете. – Отец Геннадий вздохнул. – Не найдете, так расстреляют вас?

– Вроде того.

– А вот обет дайте, обет, – вдруг заторопился, быстро– быстро зашептал отец Геннадий. – Не схиму принять, нет, про то уж не говорю. Дайте обет, Сергей Павлович, пешком на Белую гору идти, к тамошним святыням. Тут ведь недалеко, верст сотня всего! Или хоть свечку копеечную в церкви поставить. А, Сергей Павлович?