Текст книги "Любимец Гитлера. Русская кампания глазами генерала СС"

Автор книги: Леон Дегрелль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Так по-братски соединились две армии, та, что героически защищала целостность нашей земли в 1940 году, и та, что, преодолев огорчения прошлых лет, с августа 1941 года пожелала помочь спасти главное – Европу – и через Европу – нашу Родину.

Присутствие среди нас воинов 1940 года вселяло уверенность, что патриотизм, ведущий наш легион с самого начала, остался так же цел и чист. Они дрались в России так же, как и в Лисе, – с высшей верой и духовным подъемом.

Один из них захотел взять с собой на фронт свой маленький берет бельгийской армии. При каждой атаке он бросал свою стальную каску, меняя ее на свою реликвию майской кампании 1940 года. Он так и погиб в своем берете на голове во время атаки на лесной массив Теклино 16 января 1944 года.

Рабочий класс составлял три четверти нашего легиона. Но также было много и молодых людей из знати, и представителей лучшей бельгийской буржуазии, золотые медалисты иезуитских колледжей, сыновья знаменитых дипломатов, юристов, служащих, промышленников.

Нас всех объединяла единая воля: с блеском представить наш народ среди двадцати народов, собравшихся на битву; не дрогнув, исполнить наш европейский долг в борьбе против смертельного врага Европы; добиться для нашей Родины достойного места в континентальном сообществе, что рождалось из войны; и, наконец, подготовить ударные отряды, мощь которых гарантировала бы установление социальной справедливости после нашего окончательного возвращения в страну после сражений.

Вот для этого идеала мы жертвовали своими жизнями. Жертва не была риторической формулировкой: из шести тысяч бельгийских добровольцев, пришедших на смену в легион «Валлония» с осени 1941 по весну 1945 года, две с половиной тысячи пали смертью героев. Восемьдесят три процента наших солдат получили одно или много ранений во время этой гигантской кампании. Из восьмисот первых волонтеров 1941 года, кто участвовал во всех боях, живыми в конце войны вернулись только трое: простой солдат, унтер-офицер, ставший капитаном и трижды раненный, и автор этих строк, сам раненный пять раз.

Возвращение к Днепру

В начале ноября 1943 года наш легион, ставший мощным подразделением ваффен СС – ударной бригадой «Валлония», погрузил в шесть длинных составов свои две тысячи солдат, готовых к боям, и свои триста пятьдесят четыре мото– и бронемашины.

Наши составы прошли вдоль речек, желтых тополей, облетевших лесов Силезии. Этот промышленный район в 1943 году был еще целым: угольные шахты, заводы синтетического топлива работали на полную мощность. Деревни и долины были свежими и счастливыми.

Но на юге Европы уже грохотали предвестники больших бурь. Средиземное море бороздили англо-американцы. В августе 1943 года при попустительстве итальянцев, оставивших сопротивление, при мощной поддержке с моря и воздуха штурмом была взята Сицилия. Союзников не смогли ни отбросить, ни сдержать как в Мессинском проливе, так и в Сиракузах и Тунисе. Массовый десант под прикрытием многих тысяч самолетов имел тотальный и быстрый успех. Факт был очевиден.

Могла ли провалиться тактика, повторенная на Атлантике, если она удалась в южных морях?

* * *

Второе испытание сил имело место на украинском фронте, куда катились наши триста вагонов.

До лета 1943 года мы все верили в возможность выпрямления немецкого фронта на Востоке. Сталинград, бесспорно, был тяжелым ударом, но должно было состояться контрнаступление, как весной 1942 года. Оно состоялось. Германия бросила все свои силы в направлении Воронежа и на Дон. После кровопролитных боев, в которых были выведены из строя многие тысячи танков, наступление провалилось. Советы, развивая свой успех, отбросили немецкие войска до Харькова, затем взяли город.

Этот провал был несравнимо более серьезным, чем Сталинград, хотя и не таким ярким. Речь шла уже не о неудаче (какая воюющая сторона не знает неудач?), но о системе. Наступательный вал Советов не был ни отброшен, ни остановлен. От Харькова силы СССР спустились до самого Днепра, форсировали его, обошли Киев и Днепропетровск.

Но в любом случае мы, антибольшевистские добровольцы, знали свою цель и задачи. Мы были полны решимости биться против Советов до последней секунды. Мы знали, что каждый нанесенный удар будет однажды оценен по достоинству.

К тому же, на войне, пока все не потеряно, не потеряно ничего. За Германией оставалось просторное поле для маневра от Минска до Бордо и от Афин до Нарвика. Она еще располагала огромными материальными ресурсами, ее талантливые изобретатели были способны нанести уверенному в себе противнику неожиданный сокрушительный удар. К нам присоединялись многие эшелоны с прекрасными ударными частями, в частности знаменитая дивизия СС «Лейб-штандарт», ее элитные бойцы кричали нам бодрые призывы.

* * *

Наши эшелоны шли по югу Польши под сухим бледно-голубым и розовым небом. Было воскресенье: женщины в темных платьях, в зеленых платках выходили из своих маленьких саманных изб, идя по проселочным дорогам к деревянным церквам.

Мы втягивали носом аромат обледенелой земли. На следующий день на заре мы сделали короткую остановку в Лемберге, где получили прекрасную зимнюю экипировку: целиком утепленный камуфляж, валенки, белые куртки, меховые шапки.

При виде всего этого мы ощущали себя огромными и неуклюжими, не зная, как передвигаться во всем этом обмундировании. Мы вспоминали ужасную зиму 1941 года в Донбассе, наши потертые гимнастерки, прошиваемые холодным воющим ветром. На этот раз командование перестаралось с предосторожностями. Это было почти слишком красиво. Самые дальновидные из нас спрашивали себя, как они сохранят весь этот феноменальный личный обоз, когда однажды придется передвигаться без машин.

Но в основном солдаты радовались как дети, получая эти ватные подарки. Каждый вагон вскоре имел полный комплект.

* * *

Мы продвигались через Галичину, утопавшую в осенних дождях. Затем вереница поездов повернула к югу. Очень далеко на западе виднелись голубые горы. Илистая река, усеянная по берегам тысячами высохших тростников, текла под колесами грузовиков: переходя Днестр, мы вступали в Бессарабию.

С этого момента пути сообщения были так забиты, что приходилось пятнадцать-двадцать дней тащиться по прямой от Лемберга до фронта. Тучи отпускников, уже не слишком радующихся возвращению в эти передряги, тащились кое-как. Еще с регулярной точностью часового механизма в сторону Одессы проскальзывали прекрасные спальные вагоны и вагоны-рестораны. С перронов вокзалов, где мы толпились в ожидании по сорок-пятьдесят часов, мы вдруг видели эти длинные вагоны-люкс с оранжевыми лампами.

Но общие перевозки все более и более сокращались. Бармены по-прежнему проезжали без препятствий, а вот армия – по каплям. Наши поезда шли через Румынию по одноколейке.

Нам сказали, что мы направляемся в Крым. Полуостров Крым только что наступлением Советов был отрезан, но от Одессы немецкие подкрепления были посланы по морю, поэтому мы не удивились, увидев однажды утром укрепления старой крепости Тирасполя из красного кирпича, возвышавшейся на правом берегу Днестра.

На другом берегу реки мы нашли однотипные избы, колодцы с длинными журавлями, миллионы палок подсолнуха без голов, сероватые, побитые наступавшей зимней непогодой. Вечером мы будем в Одессе!

Но поезд остановился на невзрачном вокзале, затем повернул четко на восток. Путешествие в Крым закончилось. Мы ехали в течение двух дней. Северо-восток! Северо-восток! Северо-восток! Мелькали украинские вокзалы, засыпанные снегом. Полные смеющиеся девушки с пышной грудью, раздутые в своих подбитых ватой одеждах, работавшие уборщицами на вокзалах, шептались, лузгая семечки.

Мы продвигались все дальше к Днепру, очень далеко, к северу от Днепропетровска. Уже была слышна артиллерийская канонада.

В последний вечер справа от нас мы заметили ослепительные снопы ракетных разрывов, затем и слева тоже – ослепительные вспышки. Поезд проехал много часов, разрезав надвое этот странный фейерверк. Мы все более проникали в горловину. Самолеты обстреливали путь на бреющем полете. Перед собой мы увидели пылающие здания. Это был Корсунь. Глубокой ночью мы разгрузились.

Ольшанка

Мы должны были занять позиции километрах в тридцати к востоку от Корсуня. Нашим тремстам пятидесяти четырем единицам мототехники потребовалось три дня, чтобы преодолеть этот этап, в обычных условиях занявший бы два часа.

Безбрежная, ужасная русская грязь, густая, как расплавленная резина, затопила все дороги. Она достигала сорока-пятидесяти сантиметров на траверсе балок и других углубленных участков.

Нашим новичкам-шоферам приходилось в полном смысле этого слова сражаться в этих вязких топях. Приходилось вырубать вишневые сады, импровизировать новые проезды. Мы подошли к большим болотам перед сосновым массивом. Там нам предстояло продвигаться по дороге из тысяч круглых бревен, жердей, наложенных одни на другие, это была своеобразная гать. Мы подпрыгивали на этих жердях, как на ярмарке.

Дорога, проходившая через сосняк, тоже была выложена тысячами стволов деревьев, не по причине грязи, но из-за песчаных осыпей, в которых машины вязли до самого мотора.

Большевики знали трудности этого пути, поэтому лес бороздили группы партизан, просачивавшихся ночами, чтобы ставить мины, или охотившихся за солдатами. Утром две-три машины подрывались в пути. Это была ежедневная дань.

Через каждые пятьсот метров были выстроены огромные редуты, похожие на африканские форты. Там, под прикрытием внушительных деревьев скрывались группы наблюдения.

* * *

На востоке от этого сосняка открывалась долина Днепра. На много километров по кругу простиралась огромная деревня Белозерье, где расположился штаб знаменитой дивизии СС «Викинг», к которой мы были приписаны до лета 1944 года.

Прекрасно вооруженная, целиком моторизованная, состоящая из тысяч замечательных парней с квадратными плечами и сильных, как лесорубы, дивизия «Викинг» получила приказ защищать Днепр, с северо-востока и юга уже обложенный дивизиями Сталина.

Советские части были десантированы на правый берег реки, в районе Белозерья, в то время, когда отступавшие немецкие дивизии медленно откатывались к левому берегу, ожидая своей очереди пересечь реку по редким проходимым мостам.

Десантников противника быстро рассеяли: многие из них были убиты в этих быстрых перестрелках, уцелевшие смогли исчезнуть в большом черкасском лесу, где было много партизан.

* * *

Зона, обозначенная нам на юге сектора, занимаемого «Викингом», проходила точно по западной границе леса. В этом лесном анклаве, образованном на правом берегу Днепра, уже много недель как обосновались десантники и украинские партизаны. Им удалось установить связь с регулярной Советской армией, форсировавшей реку ниже по течению.

С запада лес опоясывала река Ольшанка шириной в пятнадцать-двадцать метров. Протекая с юга, она доходила до деревни Староселье, немного косила к северо-западу, затем возвращалась вдоль леса и спускалась к востоку. Она проходила деревню с милым названием Байбузы, расположившуюся на холме на левом берегу. По другую сторону реки, прилепившись к самому лесу, находился хутор Закревки, занятый врагом.

Ольшанка продолжала дальше петлять между холмами. Через пять-шесть километров она доходила до четвертой деревни Мошны. Там Ольшанка окончательно отходила от леса, становилась шире, пересекалась длинным деревянным мостом.

В каждой избе были верели, сети, бродни и другие странных форм рыболовные снасти. Восхитительная церковь с византийским куполом украшала весь горизонт.

От Мошен Ольшанка бежала к востоку еще несколько километров. На краю розоватой степи под набухшим ноябрьским небом лежало последнее поселение, носившее имя Лозовок. Высокие белые дюны смотрели, как между желтыми песчаными островами и черными соснами река впадала в илистый Днепр. Такими были наш боевой пейзаж и наши деревни.

* * *

Сначала нам следовало занять центр этого сектора, то есть населенные пункты Мошны и Байбузы. Основная часть нашей бригады спустилась к Мошнам, ее рыбакам и черноватому мосту. Мне же предстояло оборонять Байбузы. Я тогда был командиром третьей роты, большей частью состоявшей из будущих лидеров молодежи, прошедших отбор и длительную стажировку в виде семинарии лидеров. Эти шестнадцати-семнадцатилетние парни были кристальной чистоты и с высокими идеалами.

Я прибыл с ними в Байбузы. Две длинных улицы слободы пролегали вдоль вершины. У подножия этих хижин местность слегка спускалась к Ольшанке на дистанцию с километр. Таинственный лес смотрел на нас.

Русские укрепились у входа в лес, внешне не обнаруживая себя. Мы установили наши минометы, артиллерию и противотанковые пушки, наша пехота заняла позиции.

Деревня была спокойной, лес был спокойным, ни одна спина не двигалась среди палок подсолнуха. Я установил мой КП в первой избе в юго-восточной части.

Внезапно в восемь часов одна-единственная очередь разорвала темноту. Через пять минут мой КП, прошитый зажигательными пулями, пылал на вершине холма как золотой факел с миллионом искорок-соломинок. Вся возвышенность была освещена.

Однако после очереди не было никакого шума, ничего. Несколько темных пригнувшихся спин потихоньку пробежали до берегового тростника. Там, в чаще, блестящими глазами смотрели на огонь. Между лесом и нами начался бой.

Немой лес

Мы обосновались на нашем новом участке украинского фронта 21 ноября 1943 года. Через несколько дней, чтобы обстрелять своих новобранцев и прощупать местность, при первых лучах утреннего солнца я пробрался на советский берег.

Узкий деревянный мост Байбузы – Закревки, который как русские, так и мы могли взорвать, по-прежнему был цел, так как и те и другие сохраняли его на черный день.

Мы свернули к югу; с десятком солдат я проскользнул через поле подсолнухов до речки Ольшанки. Вода была ледяная и доходила нам до живота.

На другом берегу я поставил пулемет, чтобы прикрыть переход реки. Затем мы долго ползли по гати до леса.

Высокие сосны были безмолвны, светло-желтый песок был девственным. На одной опушке мы обнаружили стадо и двух пастушков. И все.

В качестве жеста вежливости большевикам мы подожгли, возвращаясь, три стога сена на границе участка противника.

Когда мы основательно укрепили траншеи и колючую проволоку на юго-восточной и восточной окраинах деревни Байбузы, генерал, командовавший армией, отдал, как и следовало, приказ сменить все позиции и укрепиться, выдвинувшись вперед к самой кромке вод Ольшанки.

Теперь мы были на открытой местности, а зима приближалась. Наверху, в Байбузах, мы по очереди отдыхали в избах, жалких лачугах, построенных на голой земле, саманные стены которых сочились влагой. Но все же была крыша, два маленьких оконца. Внизу была пустынная равнина, грязь и песок.

Мы расположили наши боевые точки на расстоянии семи километров друг от друга, вдоль холмов или поблизости от маленького моста в Закревках. В двухстах метрах от Ольшанки над холмом возвышалась березовая роща: мы оборудовали там оборонительную линию, ночью затащили туда зенитки. По верху сети траншей на брустверах пробегала колючая проволока.

Через две недели нашей бригаде пришлось сильно растянуться к югу до Староселья. Новый участок резко спускался к деревне Ирдынь, занятой большевиками. Но между этим населенным пунктом и нашими блиндажами простиралась широкая степь. В этих лесах росли тростники и ползучие растения.

Пошел снег. В степи бегали кролики, виляя хвостиками, рыли свои норы. На фиолетовый лес спускались розовые вечера.

Но нашим парням приходилось нелегко. Патрули доходили до болот, кромка льда ломалась, многие отморозили ступни. Но эти неурядицы не снижали боевой накал духа: для каждого патруля из шести человек бойцы спорили, чтобы их выбрали и назначили в рейд.

На другом конце сектора наши ребята из Мошен прошли вдоль речки Ольшанки. Следы дороги шли вдоль берега. В зоне расположения противника на спуске сиреневого и фиолетового леса видны были развалины одного монастыря и желтые гирлянды старого крепостного вала. Наши люди окапывались, рыли рвы, в то время как наблюдатели следили за правым берегом, испещренным палками кукурузы.

Вечером русские просачивались сюда на разведку местности. Наши тоже пробирались под покровом темноты на тот берег. Но поля, черные от вязкой грязи и покрытые первым снежком, были напичканы минами. Мы слушали ночные звуки: всплеск огня, шум взрыва, крики, и те, кто уцелел, притаскивали окровавленных раненых.

Одному из таких, маленькому семнадцатилетнему шахтеру из Шарлеруа, хрупкому, как девочка, во время одного из таких рейдов раздробило обе ступни и руку. Он держался с месяц на кушетке в полевом госпитале под Корсунем. С каждым днем он становился все прозрачнее от худобы, но всякий раз улыбался, когда его навещали. Он был счастлив, получив Железный крест. Он так и умер, поглаживая в руках, как райскую птичку, эту красно-бело-черную ленту.

* * *

Лес по-прежнему был полон таинственных опасностей. И тем не менее каждую ночь сквозь наши посты просачивались люди, осторожные, как сервалы. В ночи слышны были шорохи, вдалеке им отвечал другой крик совы. Мы понимали эти сигналы, мы угадывали присутствие лазутчиков. Иногда наши часовые открывали огонь. Но утром мы не видели ни следов, ни крови.

Напрасно мы усиливали патрулирование. Я сам с одним из моих бойцов проводил целые часы в дозоре ночью у реки. Ничего мы не обнаружили. Это приводило в отчаяние, потому что всякий раз утром в пяти, пятнадцати километрах от нас грузовики взлетали на воздух на новых минах.

Наши деревни жили какой-то напряженной ночной жизнью, получая задания, подкармливая советских партизан. В темноте русские проскальзывали в своих сандалиях из свиной кожи, они знали каждую пядь местности, они были неуловимы. За месяц ни мы, ни дивизия «Викинг» не захватили ни одного пленного.

Кровь в чащах

Надо было во чтобы то ни стало узнать, что затевалось в фиолетово-белом лесу. Крестьяне перешептывались. В конце концов от них мы узнали, что в этом лесном массиве под Черкассами скапливалось до десяти тысяч живой силы. Но где?

Они получали вооружения: с наших наблюдательных постов мы видели, как большевики строили многочисленные бункеры и подвозили противотанковые орудия.

Но это только на первых сотнях метров. Что было дальше, за этим местом, под обширными сосновыми лесами, простиравшимися до Днепра на востоке и до Черкасс на юго-востоке?

Каждая изба хранила свою тайну. Наши деревенские жители были приветливы, как и почти все в деревнях Украины. Они проклинали коммунизм, разоривший их и закрывший их церкви.

Но немецкие управляющие иногда плохо относились к ним, поэтому у некоторых семей сын или отец партизанили в окрестных лесах.

* * *

Я тщательно следил за тем, чтобы моя деревня Байбузы была счастливой деревней, несмотря на войну. Валлонцы – добрые парни. Они быстро освоились с местным населением, приносили в избы подарки.

Я установил обычай: по воскресеньям с зари до обеда, одетый в золоченое и фиолетовое облачение, служил один замечательный поп, двадцать три года скрывавшийся в лесах. Вся деревня присутствовала на службе, сотни раз простиралась на землю в поклонах, часами мелодично пела страстные молитвы, переворачивавшие сердце.

В золотых и серебряных окладах в свете свечей блестели десятки икон. Поп с желтой бородой крестил на неделе младенцев. Он бесконечно заставлял их целовать иконы одну за одной, затем проносил через часовню каждого из этих новорожденных и громко пел. Он вздымал их на руках вверх перед присутствующими, чтобы вся деревня узнала и полюбовалась бы на новое пополнение прихожан! Наконец, он отдавал их, усталых, матерям – скромным, худым, радостным, одетым, как все женщины Байбуз, в длинные коричневые монашеские платья, сотканные в самой деревне и украшенные несколькими складками на талии.

Какими бы ни были ночные бои, я регулярно присутствовал на православной службе в воскресенье утром среди бородатых старых крестьян и ватаги вшивых ребятишек. После часов молитв попа наш капеллан проводил католическую мессу. Ни один присутствовавший украинец не уходил. Эти люди истосковались по религиозной жизни, они под сильным впечатлением опускались на колени в то время, как мы причащались.

Помогая старику, потерявшему ногу на другой войне, в моей избе, я возвращался на КП, покрытый паразитами, но тронутый простотой нравов и верой этих крестьян. И тем не менее из тех же самых домиков ночью уплывали припасы к партизанам.

Мы не могли обижаться на наших крестьян за их отцовские сердца, но мы бдительно следили за ними. Их наивная доброта превосходила, естественно, наши западные комплексы. Они любили своих соотечественников, стрелявших в нас с соседней опушки, но и к нам, жившим под их крышей, они проявляли ту же простую, искреннюю и сильную доброту.

Когда вечером я проходил в белом тулупе и перевязывался пулеметными лентами на манер казаков, старуха становилась на колени перед иконами. На рассвете, когда я возвращался из боя, старики были настороже. Я складывал свое оружие, дымящееся от мороза, старая мать крестилась, плакала, трогала мои одежды. Я не был убит. Меня не убили! Несчастные люди, добрые и скромные, молились одновременно и за нас, принятых как свои дети, и за своих детей, что были напротив в лесу.

* * *

Мы получили приказ углубиться в лес. Надо было непременно тряхнуть неприятеля и взять пленных. В два захода взвод моей роты в сумерках форсировал речку Ольшанку. Моих стрелков было человек пятьдесят. На рассвете они достигли лесистых склонов за Закревками.

Лес представлял из себя череду хребтов, где невозможно было занять боевые позиции. Нигде наши солдаты не могли доминировать на этом участке, постоянно появлялись новые хребты, покрытые кустами, откуда враг за несколько минут мог уничтожить роту. Люди углубились до двух километров. Они обнаружили следы запряженных телег и ног. Но не раздался ни один выстрел. Враг отходил, притворялся мертвым или зарывался в кусты. Наши разведчики заметили лишь двух доходяг, они тотчас убежали, бросив свои изъеденные молью пальто, чтобы быстрее двигаться. Это были единственные военные трофеи, которые принесла моя рота.

Первая рота, в свою очередь, тоже получила приказ разведать обстановку. В четыре часа утра пятнадцать добровольцев под командованием молодого, горячего темперамента офицера бесшумно вошли в ледяную воду Ольшанки и исчезли в темноте.

Они добрались до одного старого монастыря. С этого момента первые посты советских дозорных были пройдены, но ни один предупредительный сигнал не нарушил тишины.

На вершине деревьев засветились отблески голубиной зари, где-то над Днепром. Лейтенант и его полтора десятка дозорных по-прежнему продвигались вперед.

Вдруг они услышали мычание коров, увидели следы. Подползая по-пластунски от куста к кусту, они добрались до гребня; два советских солдата несли караул! Долгожданные пленные были полностью в нашей власти!

В мгновение ока они бросились на этих двух часовых, оглушили и связали их. Все прошло без единого крика. Наши люди прошли тридцать метров вглубь долины на запад, чтобы начать обратный путь.

На пути было несколько замерзших трупов. Внезапно один из наших пленных толкнул своего конвоира, тот поскользнулся, и пленный бросился бежать. Фатальный выстрел, положивший его, вызвал тревогу. В несколько секунд на наших солдат бросилась целая армия, в невообразимом количестве.

В момент захвата двух караульных наши товарищи, сами того не зная, подошли ко входу в большой партизанский лагерь, скрытый за холмом. Сотни гражданских бойцов подбежали и окружили их.

Кто были эти бойцы? Не только мужики, почерневшие от лесной жизни, но и орущие банды растрепанных баб, а также своры пацанов тринадцати-четырнадцати лет, вооруженных автоматами с магазинами в семьдесят два патрона.

Наши дозорные сразу встали в каре. Более четырех сотен советских партизан стали поливать их огнем.

Наш молодой лейтенант пал одним из первых, получив пулю в голову. Другие должны были любой ценой вырваться из западни немедленно. Попытаться отступить было бесполезно, отход был отрезан. Пулемет отбрасывал огненную полосу от каждого дерева.

Последняя возможность спасения была в лобовом прорыве прямо через советский лагерь, чтобы освободиться, а затем свернуть в сторону. Наши солдаты отчаянно бросились вперед через коров, баранов, костры, землянки, сея панику среди орд старух, одетых в лохмотья.

Только двое из наших товарищей смогли спастись в этой бойне. Они долго блуждали в лесу. К ночи их, полумертвых, подобрал один из наших передовых постов.

* * *

Самые мощные дивизии рейха в начале декабря 1943 года повели наступление с целью взять Киев. В начале им сопутствовал полный успех, когда они прорвали фронт под Житомиром, углубившись на восемьдесят километров вглубь советского плацдарма. Но уже в который раз они опять были остановлены грязью, распутицей и отброшены назад с большими потерями.

Вместо того, чтобы стабилизироваться, положение значительно ухудшилось. На этот раз прямая угроза нависла над нами, на севере и северо-востоке. С другой стороны, на юге и юго-востоке, дивизии русского генерала Конева жестко напирали, расширяя коридор своего наступления за Днепром в направлении Кировограда и Умани. Мы видели большие розовые сполохи-пожары, на опаловых горизонтах обозначавшие продвижение врага.

Генеральный штаб во что бы то ни стало хотел знать намерения Советов в центре этого участка фронта. На севере фронт трещал, на юге тоже. Что же готовилось напротив, на востоке, в этом проклятом лесу близ Черкасс?

К нам поступил приказ броситься в небывалую по размаху военную операцию. Она должна была начаться на заре 23 декабря. План был крайне дерзок. Триста наших людей ночью скрытно должны были пересечь три километра глубоких болот, отделявших Черкасские леса от юго-востока близ Староселья.

Эта колонна должна была просочиться через боевые порядки Советов, чтобы затем пробраться в лесной массив за вражеские позиции; затем, пройдя вдоль леса четыре километра с юго-востока на север, дойти до высоты близ населенного пункта Ирдынь. В назначенный час триста солдат, бросившись в атаку и обрушившись в спину русским, должны были расчистить весь сектор.

Мне было поручено командование операцией. Вечером 22-го на маленьком белом деревянном столе в моей избе я оставил завещание и отправился в этот новый переплет.

Ирдынь

В полночь мы должны были быть в Староселье. Шел снег, и нашим грузовикам потребовалось два часа, чтобы преодолеть по дороге, вымощенной кругляком, пятнадцать километров через сосновый лес на юго-западном направлении. Мы должны были совершить этот обходной маневр по тылам фронта, чтобы враг не смог вычислить ни малейшего признака подготовки атаки.

От Староселья мы спустились к болотам. Нам надо было преодолеть эти болотистые места на юге от позиций, которые нужно было уничтожить; таким образом, красные в Ирдыни ни о чем не подозревали.

Вторая и третья пехотные роты бригады «Валлония» должны были действовать совместно; нас сопровождали отряды немецких саперов, вооруженные минами и огнеметами. Их задачей было уничтожение любого укрепленного дома в Ирдыни по мере продвижения нашего штурма.

Наши пехотные роты должны были развернуться в цепь в лесах на востоке от Ирдыни по всей ширине городской линии и, овладев населенным пунктом, закрепиться на этом участке на все необходимое для разгрома время. После того как минами и огнеметами будут уничтожены все укрепления для возможной атаки Советов в центре фронта, нам следовало вернуться на линию наших позиций по возможности через болота.

В полной тишине мы продвигались по крутой тропе. Колонна на марше утрамбовывала снег. Время от времени какой-нибудь солдат падал с дороги, роняя свой автомат, и катился в овраг.

Колонна достигла илистой местности: было почти четыре часа. Лунный свет погас в тумане, благоприятствуя нашему продвижению. На три километра вглубь таинственно простирались чернеющие болота, полные неожиданностей и ловушек.

Нас вел проводник. За ночь до этого он один попытался пройти и более-менее знал места. Я шел позади него, за мной гуськом триста солдат в полном молчании, прислушиваясь к малейшему шуму.

Почти повсюду снег был пропитан водой и илом. Мои солдаты, одетые в свою толстую зимнюю экипировку, задыхались. Их лица под большими меховыми шапками блестели от пота.

Иногда приходилось пересекать речушки по стволу дерева. Ноги дрожали от усталости. Темнота была непроглядная. Солдаты скользили, падали по пояс в воду.

И вот тогда на юго-востоке раздался мрачный вой сирены. Я подумал, что все пропало. Каждый застыл в иле. Но сирена по-прежнему выла, и ничего не происходило.

Ничего и не произошло. Мы так никогда ничего и не поняли о случившемся. Может быть, тревога была в другом месте? Вой длился двадцать минут. Мы возобновили продвижение. В темноте угадывались очертания больших кустов. Там находился берег, но там находились и вражеские посты.

Теперь мы предельно осторожно переступали в своих валенках, чтобы не обозначить свое присутствие. Какая бы трагедия разразилась вдруг, если бы враг начал стрелять по изнуренному отряду, у которого кроме этой губчатой пористой почвы не было никакого пути отступления!

Я добрался до маленькой рощицы. За мной один, другой… Все наши триста контрабандистов, как летучие мыши, добрались незамеченными. Лес был рядом с нами. В галлюцинозной тишине, зарывшись в снег, мы отдохнули несколько минут.

Мы добрались до надежного места. Советские посты слева и справа от нас должны быть довольно далеко от места, где мы вышли из болот. Лишь бы только советские часовые спали с большим убеждением, что никогда вражеский отряд не осилит переход через эту проклятую зону в три километра неизвестных болот.

Во всяком случае, худо-бедно нас было несколько сотен по другую сторону боевых позиций врага. Нам оставалось осторожно пройти вдоль этой линии четыре километра до того момента, когда мы точно выйдем на востоке к опорной базе русских в Ирдыни.

Этот ночной переход, при беззвучных командах, в самой середине вражеских позиций, был совершен по дороге лесорубов, пересекавшей Черкасский лес. Дозоры и минеры с миноискателями шли на пятьдесят метров впереди нашей колонны.

Держа пальцы на спусковых крючках, мы следовали за ними, готовые к боевому развороту на случай атаки.

Но в подобной ситуации лучше было не думать об атаке, внутри расположения советских частей, без малейшей возможности помощи или отступления. Если бы враг догадался или обнаружил бы, что триста солдат вот так просто идут в пять часов утра по его тылам, если бы он обрушил на нас свою мощь, мы бы все рано или поздно были бы уничтожены, несмотря на наше сопротивление.