Текст книги "Любимец Гитлера. Русская кампания глазами генерала СС"

Автор книги: Леон Дегрелль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Просвечивался день. Мы приближались к цели. Я по компасу направил пехоту напрямик, чтобы достигнуть опушки леса близ Ирдыни.

Вторая рота имела приказ броситься в атаку, выйдя на юго-востоке. Поэтому она довольно быстро дошла к исходной позиции.

Третья рота должна была атаковать с востока на запад. Она должна была под прикрытием деревьев подняться по всей линии городка, бесконечной, как и все русские деревни.

Снег лежал толстым слоем, лес состоял из плотно посаженных рослых елей. Я развернул своих людей в цепь, так как не знал расположение советских наблюдательных постов; заваруха могла разразиться в любую секунду. Я хотел оттянуть ее насколько возможно: в противном случае как достичь восточной части Ирдыни? Мы обязательно должны были добраться, не вызвав тревоги.

Мы долго ползли по снегу в ста метрах от опушки леса, мы уже видели крыши Ирдыни, несколько дымков над трубами, изгороди.

Мы уже продвигались двадцать минут, когда я увидел двух советских солдат. Должно быть, они что-то услышали. На головах у них были толстые меховые шапки. Они с тревогой смотрели в нашем направлении.

Мои люди зарылись в снег. Слегка приподнявшись, я наблюдал за местностью. Показались другие русские, человек двадцать, затем тридцать, так же бесшумно, как и мы, с автоматами в руках.

* * *

Мы опять поползли. Красные продвигались на уровне нашей высоты, явно не понимая, что может произойти в этом лесу, так как немецкий фронт был в другом направлении на западе, а не на востоке; для них направление, на котором мы находились, было тылом; но тогда почему трещит мертвый лес, сухие ветки? Почему они видели, как вздрогнули ветви ели?

Имея на фланге этот странный эскорт, мы смогли преодолеть еще метров пятьдесят. Мишень была соблазнительной: несколько очередей, и три десятка врагов были бы скошены. Я делал отчаянные знаки своим спутникам, чтобы сдержать их нетерпение. Мы были там не за тем, чтобы убить тридцать солдат, но чтобы взять Ирдынь. Единственное, что следовало сделать немедленно, – это пройти насколько возможно дальше на восток.

Слева от нас мы увидели центр города.

Вдруг, как удар: в самом лесу в двадцати метрах перед нами были два советских блиндажа, и оттуда открыли огонь. С воем мы бросились в рукопашную. Русские, волосатые гиганты, яростно сопротивлялись. Моя винтовка сломалась надвое в руках: я схватил ручной пулемет одного раненого и прыгнул в гущу посреди укреплений Советов. Наши люди косили русских. Те, кто выжил в нашей схватке, бросились в деревню, мы устремились за ними. Как только мы овладели этими двумя укреплениями, нам предстояло атаковать, хотя и с тыла, но всю укрепленную мощную систему Советов.

С юга я слышал шум боя, развязанного второй ротой, которая от окопа к окопу вела ожесточенную битву. Горели десятки домов, знак того, что минометчики уже за работой. Ожидая, пока вторая рота сможет присоединиться к нам, мы должны были держаться и победить.

Красные повернули на нас свои пулеметы, гранатометы и артиллерию. Снаряды и гранаты дождем осыпали нас, усеивая белый снег серыми звездами.

Меня ранило в правую руку. Повсюду падали люди. Местность до начала домов была абсолютно голой. Нескольким из нас удалось достичь первой избы, лишь прокатившись, как бочки, с автоматами в руках по снежному склону. Снег был усеян алыми цветами крови раненых.

На склоне напротив наши штурмовые танки получили сигнал наших ракет. Они поддерживали наше наступление, их снаряды открывали нам проходы и бреши. Мы заняли гребень поселка. Наши автоматы гвоздили врага. Еще несколько схваток, диких, но решающих, и Советы были выброшены по всему сектору, отброшены к лесу на северо-востоке.

Вторая рота совершила героический подвиг. Ее самые отважные бойцы добрались до нас с большим грохотом. Ирдынь была взята.

Более восьмидесяти трупов советских солдат, павших в рукопашной, лежали, раскинув ноги, с окровавленными руками. В снегу валялось много раненых. Невредимым остался один-единственный русский.

Как обычно, размеренно и методично продвигались немецкие саперы. Деревня была пуста, к счастью, не было никого из гражданского населения! Приготовленные к бою, укрепленные дома, подброшенные минами, взлетали в воздух и падали вниз плоскими, как доски. Колхозные сараи горели красно-золотым пожаром в хрустальном заревом небе. Еще час, и вся укрепленная позиция красных будет уничтожена.

* * *

Вскоре мы увидели, что этот час будет адским часом. Шум боя взбудоражил весь лес. Советские подкрепления валили со всех сторон. Враг, отброшенный в лес на склоне, бросился в огонь деревни. Русские снайперы залезли на деревья. Мы образовали заслон как раз у края леса, но на нас обрушился шквальный огонь.

Немецкие саперы спешили, им надо было завершить начатое. Враг сжимал нас со всех сторон. Что же нам было делать, если колонна должна будет отступать, влезать в липкую грязь болот или преодолевать на открытой местности эти три километра?

Я дал приказ начать перегруппировку трем четвертям личного состава группы. За это время мы бросались в контратаки.

Через час большая часть колонны была вне досягаемости для советских пулеметов. Мы видели, как люди выползали, как мухи, из болота. Во всяком случае, они были спасены.

Саперы полностью закончили свой титанический труд и тоже отступили. Нам больше ничего не оставалось, как отрываться в свою очередь, но это не обещало быть легким делом.

* * *

Нам понадобилось три часа, чтобы преодолеть эти три километра. С несколькими автоматчиками я закрепился на выходе из деревни, рядом с Дековиллем, который до войны возил торф из болот. Из этого укрепления мы отстреливались как могли, чтобы прижать врага вне лесного массива, не давая войти в лес.

Большая часть моей группы арьергарда вышла уже на дорогу через болото, неся последних раненых, среди которых были те, кто уже не считал себя жильцами. У одного молодого рабочего-металлиста из Парижа (у нас в бригаде было с сотню французских добровольцев) была оторвана рука и взрезан живот. Он потребовал, чтобы его просто прислонили спиной к стогу сена и оставили там.

Большинство раненых не могли сделать и шага. У одного из моих людей были прострелены легкие. Из желтой кожи его голого торса на снег сочились две розовые пулевые точки, лицо было почти зеленым. Нам надо было любой ценой спасти этих несчастных парней.

Самые крепкие среди нас взваливали их на спины. Но мы проваливались в грязи. Надо было переходить через глубокие ручьи, некоторые раненые падали, исчезая в ледяной воде, откуда их вытаскивали ценой огромных усилий.

Двумя маленькими группами мы сменяли друг друга, чтобы завершить этот последний отход. Мы стреляли, другая группа занимала позицию в ста метрах позади нас. Когда она тоже была готова открыть огонь, мы по флангам отходили на сто метров за них.

Один из моих товарищей получил ужасную очередь в живот. Каждый из нас по очереди нес его как мог. Спины у нас были совсем мокрыми от его крови. Но мы смогли вытащить его. Он умер через два дня, в муках, но свободный…

В полдень мы наконец достигли на краю болота холма Староселья, не бросив ни одного раненого, равно как и нашего советского военнопленного, так нужного командованию.

По крутым тропинкам мы дошли до наших танков, неся на носилках наших окровавленных товарищей.

Ирдынь была уничтожена. Мы выполнили задачу. Но не было радости у нас на лицах. Наше воображение и воспоминания были в другом месте. В наши грузовики мы забирались удивленные и смущенные от того, что в них было много свободного места.

Праздники

На Рождество 1943 года каждая землянка поставила свою рождественскую елку, украшенную ватой, которую сперли у санитаров.

На фронте я никогда не видел веселого Рождества. Солдат пил, пел, с часок балагурил, это было очень здорово. Потом каждый вспоминал свое Рождество дома, елки, что светились, как дети радовались, жены тоже, все пели нежные песни. Взгляды терялись вдали, видя свои хутора, когда-то счастливые родные квартиры. Какой-нибудь солдат выходил, его видели совсем одного под луной, он плакал.

Этим вечером в дивизии случилось много самоубийств. Сердца разрывались в слишком большом напряжении от стольких месяцев страданий и разлуки.

Я хотел посетить все блиндажи наших волонтеров. В снежной мгле прошел я с десяток километров, заглядывая в каждую дымную землянку. Некоторые группы, особенно молодых бойцов, веселились, держа этот эмоциональный удар судьбы. Но больше встречал я серьезных лиц, чем улыбок. Помню, как один солдат, не в силах больше сдерживаться, бросился на землю и рыдал, звал своих родителей.

Точно в полночь, в тот момент, когда те, кто еще бодрствовал и запел рождественскую христианскую песнь, небо вспыхнуло. Конечно, это были не ангелы-благовестники, не трубы Вифлеема: это была атака! Русские, думая, что в этот час наши люди будут навеселе, под хмельком, открыли артиллерийский огонь и вступили в бой!

Вообще-то это было своего рода облегчением. Мы бросились в бой. Среди освещенных разрывами снегов, сквозь трассирующие пули, зеленые, красные и белые ракеты постовых мы провели нашу Рождественскую ночь, блокируя разъяренному врагу переход реки Ольшанки.

На рассвете огонь стих. Полковой священник распределил причастие нашим людям, пройдя от взвода к взводу до православной часовенки, где очень по-христиански братались наш валлонский кюре, одетый в полевую военную форму, и старый поп в фиолетовой митре.

Тут страдающие сердца нашли умиротворение. Родители, жена, дорогие дети слушали ту же мессу где-то там, получая то же благословение… Солдаты распрямлялись в полный рост с чистой и простой душой, чистой, как огромная белая степь, что искрилась в рождественском сиянии дня.

* * *

Вокруг маленькой избы, служившей мне наблюдательным и командным пунктом, гранаты и снаряды изрешетили и пробили все постройки. Моя несчастная хижина со своими тремя голыми вишнями и старым колодцем, обросшим ледышками, всякий раз выходила более или менее невредимой из огненного смерча. Старая крестьянка с ужасом глядела на искореженные осколками перекрытия, крестилась и быстро уходила в темную глубь хибары. На Рождество две ее соседки были буквально разорваны на части в тот момент, когда они ели борщ. Снаряд влетел прямо через маленькое окно.

Но не в каждое же окно мог залететь снаряд. И потом, на фронте смерть – она повсюду. Достаточно потерять контроль или отступить, и тебя свалит пуля. В бою боязливый – мертвец. Храбрость больше наставляет и спасает, чем выставляет. Смерть тоже можно укротить, надо только смотреть ей прямо в лицо.

* * *

Наступил новый, 1944 год.

Мы ждали 3 января, когда год действительно наступит, войдет в полную силу после праздников, когда дни опять станут обычными, когда не будет времени для всяких раздумий или, по крайней мере, их будет намного меньше.

Но нам предстояло ждать еще одного огненного удара с противоположной стороны. Несомненно, ровно в полночь враг попытается повторить свою рождественскую вылазку. Мы получили приказ опередить его. В эту новогоднюю ночь теперь мы должны были атаковать. Два взвода моей роты углубились в темноту заснеженной долины, пересекли реку и рассредоточились в густом кустарнике.

Мой третий взвод форсировал Ольшанку в километре справа. Его задача была чисто провокационной. Он должен был занять позицию сзади в нескольких сотнях метров к югу от деревни Закревки, оттуда открыть плотный огонь, чтобы враг бросился в этом направлении: тогда два других взвода бросятся на укрепления напротив наших позиций в Байбузах.

Наши солдаты бросились в атаку и смогли опрокинуть врага, произведя в его рядах полный переполох. Мы вернулись на рассвете.

Я нес на себе совсем молодого волонтера, который, бросившись первым в советский блиндаж, получил автоматную очередь. У него были перебиты оба колена. Ни одного стона не было слышно из его губ. Его еще детские волосы локонами приклеились к мокрому лбу. Бедный паренек, терпящий страшные муки в то время, когда в целом мире миллионы людей заканчивали праздничное веселье новогодней ночи.

Первое января… Пять часов утра… Нежно-красное солнце вставало над белым и рыжим лесом, степь теряла свою голубизну. Стихла пальба в долине. Повсюду в мире в этот момент люди танцевали, пили вино; слышался веселый женский визг; полупьяные мужчины несли на своих лицах стигматы всех пороков, что владели ими… И в этот день, медленно поднимавшийся над белой степью, умирал один паренек, потому что он поверил во что-то великое, потому что чистые и сильные идеалы уносили его на жертвенный путь…

В то утро рядом с моей избой я устало положил на адамантовый снег ребенка со смерзшимися локонами: его глаза перестали смотреть на мир, всю низость которого он не смог измерить, за спасение которого он отдал жизнь…

Закревки

Сорок четвертый год начался плохо. Советские войска мощно наступали на северо-востоке, так же как и на юго-востоке нашего участка фронта. Их продвижение было впечатляющим и бесспорным. Между тем, в приказах, получаемых нами, не было никакого следа беспокойства. Казалось, что мы расположились у слияния Ольшанки с Днепром до конца света.

На позиции в нескольких километрах от наших окопов прибыли даже актрисы из Берлина. Связисты-мотоциклисты, как раз обрызгавшие грязью этих баядерок, красноречиво описывали их прелести, понимающе подмигивая нам.

Однако с каждым днем советские тиски приближались и сжимали нас. Но нам не надо было тревожиться из-за этих обстоятельств. Для солдата война – это его участок фронта, остальное же – дело генералов и журналистов.

* * *

Штурмовая бригада «Валлония» в ночь с 3 на 4 января получила приказ приступить к операции, в которой должны были участвовать наши бронированные самоходные орудия. Целью была известная деревня Закревки, через которую ломились уже в ночь 1 января. На этот раз нам предстояло взорвать укрепления, построенные в глубине леса.

Особо нам предписывалось захватить пленных. В 1941—1942 годах мы не знали, что с ними делать, куда направлять. Теперь же советские солдаты дрались до смерти или проскальзывали сквозь наши порядки, как ужи. Генерал Гилле, командир «Викинга», хотел иметь по меньшей мере пятерых пленных, чтобы можно было твердо установить действительные намерения врага.

Первая рота должна была, форсировав Ольшанку в три часа ночи, замаскироваться во вражеском лесу на северо-востоке от Закревок, чтобы помешать подходу любого подкрепления во время боя.

Моей роте предстояло пересечь реку на надувных орудийных понтонах в два часа ночи, проскользнуть к западному подходу к Закревкам и ожидать момента атаки. Вторая рота должна была подойти с юга, пройдя по лесной дороге от Староселья.

Ночью саперы незаметно разминировали эту дорогу. В пять часов утра штурмовые орудия трогаются с массой людей на броне; они продвигаются к Закревкам, и тогда пехота начинает атаку, рассредоточившись между бронетехникой.

Это была суровая операция. Наши штурмовые орудия могли подорваться по дороге. На фронте без этого никуда.

* * *

Моя рота изготовилась к бою недалеко от Ольшанки, приблизительно в трехстах метрах к северу от обычных наблюдательных постов врага. Наши длинные белые шинели идеально сливались со снегом. Я спустился к реке в густой темноте ночи. Ни один всплеск не тревожил течения.

Саперы закончили надувать понтоны пушек и мягко положили их на черную водную гладь. Потребовалось надуть три, так как течение было быстрое. Пятьсот человек по очереди переправились на правый берег.

До леса оставалось пройти с тысячу метров. С моего командного пункта как раз перед Закревками я с нервным напряжением вслушивался в вой ветра. Он то выл, то мяукал над степью, но не доносил никакого шума, ни уханья неясыти, ни бряцанья оружия.

Мои люди добрались до лесистых холмов. Прошло какое-то время. Вскоре послышался далекий шум нашей бронетехники, подходившей с юга. Наши саперы уже проскользнули мимо советских постов, находя и извлекая мины. Лес был наполнен этим немым присутствием. У меня сжималось сердце при мысли о всех этих смелых парнях, которые вот так просто в ледяной ночи продвигались вперед и делали свою работу, или выжидали, или ползали по снегу, чтобы передать приказы.

Время приближалось к пяти часам утра. Шум гусениц был слышен яснее. Красные, занимавшие край леса на южной стороне, не успели даже как следует проснуться: наши солдаты, спрыгнув с брони, бросились на их укрытия с гранатами в руках!

Ошеломленные русские в спешке хватали автоматы. Но неожиданность атаки была такой, что все были сметены, убиты, ранены или взяты в плен. Не останавливаясь, наши танки продолжили марш, сея ужас по лесу.

Я выпустил ракеты к атаке с той минуты, когда увидел в небе блестящие параболы ракет второй роты. Одна группа моих людей устремилась через Закревки с северо-востока и востока в спину врагу, навстречу нашей бронетехнике, выходившей с юга. Другие мои солдаты на лесистых гребнях нейтрализовали истребителей танков.

Рукопашный бой, в котором валлонцы были мастера, решил исход операции. Советский офицер, командир артиллерийской батареи, видя, как были уничтожены его орудия, сам подорвал себя гранатой.

С десяток стычек произошло у начала леса. Протыкали друг друга штыками в избах, в овражках, вокруг стогов соломы. На восточном участке этого боя враг зацепил одну из групп наших телефонистов: за несколько секунд пятеро из них, запутавшись в своих бобинах и телефонных аппаратах, были смяты и утащены в лес, исчезнув навсегда.

Одна из наших самоходок была задета. Мы довольно легко помогли ей выйти из этой переделки. Мы захватили впечатляющий арсенал, что находился в Закревках. Мы привели более трех десятков пленных, как всегда оборванных, но крепких как звери; они, впрочем, и жили как звери, в любом логове, завернувшись в свое грязное тряпье.

Эти солдаты кормились тем, что находили в избах, на зимних полях или на трупах: замшелые головы подсолнухов, грязные початки кукурузы, черствый хлеб.

Они сопротивлялись как пещерные люди, но в добавление к своей животной силе они имели ультрасовременные автоматы с магазином в семьдесят патронов. В завшивленных вещмешках за спиной они имели все, чем можно было воевать с неделю-две, засев в сосняке, на изгибе леса, у въезда в деревню.

Эти мохнатые гиганты, эти ушастые с дынеобразными черепами монголы с черной жесткой щетиной, с плоскими, как свиная кожа, щеками, эти кошачьих повадок азиаты с маленькими блестящими глазками, никогда не мытые, в лохмотьях, неутомимые, – казались нам доисторическими монстрами в сравнении с нашими солдатами с их нежным телом и тонкой кожей.

Мы приводили этот захваченный сброд, как если бы мы поймали кабанов в их укрытиях.

Эти широкие дикие лица смеялись, потому что мы их не убили и потому, что мы им давали сигареты.

Но, хотя мы и взяли тридцать дикарей, десять тысяч их еще оставались перед нами. И сотни тысяч на востоке, северо-востоке, юго-востоке. Эти лохматые массы двигались на нас. Мы уже угадывали, мы уже чувствовали кольцо этой орды.

Первые неудачи

С севера постоянно приближались советские части. На западе в восьмидесяти километрах за нашей спиной оставался лишь небольшой участок в сто пятьдесят километров между двумя советскими соединениями, двигавшимися на нас.

7 и 8 января 1944 года можно было подумать, что у Днепра все было потеряно. Танки красных, продвигаясь с северо-запада, устремились через тылы немецкой линии, покрыв за два перехода сто километров.

Тактика красных была простой. Некоторые из их танков были полностью заполнены винтовками и боеприпасами: гражданское население городов, оцепленное пятью, шестью, десятью танками, было немедленно мобилизовано; каждый оборванец, каждый малец в лохмотьях получал автомат или винтовку. Через час без какой бы то ни было военной агитации с три сотни оборванцев сопровождали советские танки.

Советская армия постоянно возрождалась без особых трудов и инструкций по мере продвижения танковых прорывов. Эти резервы человеческого материала были практически неисчерпаемыми.

К счастью, удар красных 7—8 января 1944 года был всего лишь военной удачей, улыбнувшейся отважным. В одиночку десяток советских танков прошел сто километров вглубь от линии фронта, протащив с собой эту разнузданную, невиданную камарилью. Спешно сгруппировавшись, немецкие танки в конце концов обложили их.

Русским танкистам не хватало горючего. Они попытались спрятать свои танки в лесистой местности. Через два-три дня их всех вычислили и уничтожили одного за другим.

* * *

Но тревога была поднята сильная. Если бы Советы более собранно бросили в бой свои силы, их прорыв определенно удался бы.

По правде говоря, наша позиция как клин у Днепра была ненадежной. Мы занимали своеобразный «наконечник длинной пики». Дивизия «Викинг» и штурмовая бригада «Валлония» были единственными частями всей армии на юго-восточном направлении, зацепившимися за великую украинскую реку. Рано или поздно нас должны были отрезать от основных сил.

По нашему прибытию в ноябре 1943 года уже было очевидно, что мы обречены. В начале января 1944 года эта реальность стала еще более явной. Только ликвидация этой палочки для фасоли, этого длинного выступа и жесткое выравнивание фронта могли, если сделать это быстро, спасти нас от верного окружения врагом. Мы подумали, что Верховное командование это поняло, так как мы получили приказ сняться с позиций и закрепиться сзади, на второй линии, в двадцати километрах к юго-западу. Это было гениально, но это, несомненно, был первый шаг. Передислокация должна была произойти ночью. Мы уже узнали про новые позиции. Все было готово.

В одиннадцать часов вечера другой приказ из штаба дивизии аннулировал всю диспозицию. Сам Гитлер жестко потребовал не отступать от Днепра, оставить который означало моральное поражение, это значило потерять последний плацдарм у реки, откуда когда-нибудь, может быть, могло начаться наступление немцев в направлении Харькова и Донецка. Во всяком случае, этот «контрприказ» был формальным.

Солдат – консерватор по своей сути, к тому же плохо знающий положение, и он слез с грузовиков и с философским спокойствием опять занял посты у слияния Ольшанки с Днепром. Но мы, каждый день слушавшие по радио советские сводки и отмечавшие по карте продвижение врага на севере и юго-востоке, мы знали, что находимся в крайне бедственном, губительном положении.

Мощные кабаньи удары сотрясли весь участок фронта. Дивизия «Викинг» должна была оттянуть от Днепра половину своих частей и бросить их на запад от города Черкассы.

На этом втором секторе Теклинский лес образовывал мощный выступ, и этот лес был полностью занят Советами. Все наши контратаки были безрезультатными.

Генерал Гилле решил бросить в атаку на этот лесной массив валлонцев. Вечером 13 января 1944 года мы оставили берег Ольшанки и скрытно, за одну ночь, через снега и гололед на наших грузовиках подошли к голубоватому лесу Теклино на несколько километров с запада.

Теклино

Атака на Теклинский лес должна была начаться на следующий день, 15 января 1944 года. Офицеры до темноты должны были разведать позиции для начала атаки. Мы проследовали несколько километров по большой дороге, ведущей в Черкассы, затем свернули влево. По ухабистой дороге мы дошли до одной высотки, откуда была видна вся окружающая местность. Обширные снежные поля поднимались к лесу, постепенно расширявшемуся к востоку.

Каждый командир получил задачу, сверил карты и сориентировался. Спускались сумерки. Лес уже представлял собой только одно большое фиолетовое покрывало. Мы с тревогой смотрели на эти снежные поля, голубые овраги, через которые ночью наши люди пойдут до этого леса, где, по словам немцев, уцелевших в бесплодных контратаках, были исключительно сильно укрепленные позиции врага.

Нас должна была поддерживать дивизионная артиллерия, расположенная в полном комплекте на западных высотах.

За несколько дней до этого я стал офицером по особым поручениям командира нашей бригады. Вместе с ним в три часа ночи мы встретились с генералом Гилле. Мы устроились в небольшом командном пункте с телефонной связью с каждой ротой.

Эти роты уже с часа ночи, как волки, проскользнули по оврагам, чтобы занять боевые позиции для атаки. Широкие белые сани, как у финнов, бесшумно подвозили боеприпасы по глубокому снегу степи. Через каждые четверть часа на другом конце провода почти неразличимые голоса командиров рот докладывали о ходе продвижения.

* * *

В четыре часа утра артиллерийский потоп обрушился на край леса. Пушки «Викинга» были старые. Они уже прошли полтора года русской кампании без ремонта. Надо было каким-то математически сказочным чудом регулировать стрельбу. Но эти залпы оказались на удивление точными: четыре тысячи снарядов обрушились на врага, размолотили траншеи и окопы с неслыханной мощью.

Наши солдаты, пригнувшись под этой волшебной стальной крышей, широко открыв глаза, со звоном в ушах бросились в атаку точно в тот момент, когда артиллерия вступила в бой.

Моя бывшая рота, третья, бросилась в рукопашную с такой яростью, что потеряла связь, оторвавшись от бригады. После неимоверного взлета на крутые и голые, как скалы, высоты, на которых русские, несмотря на обстрел артиллерии, отчаянно сопротивлялись, они овладели ими.

Особенно яростно, как сумасшедшие, с воем, дрались молодые женщины – солдаты. Наши солдаты не привыкли убивать женщин. К тому же эти женщины были красивые. Особенно одна, с красивыми веснушками на лице, дралась как львица. Одна ее маленькая грудь в пылу боя выскочила из гимнастерки. Она так и погибла. Веснушки блестели на ее лице, как цветы зимнего вереска, и грудь, маленькая и ледяная, слегка поблескивала в лучах утреннего солнца. После боя мы засыпали эту женщину снегом, чтобы облегчить тяжесть смерти на ее теле.

После захвата этих сильно укрепленных позиций третья рота сразу же бросилась в атаку на другие блиндажи и укрепления в лесу, представлявшие собой эшелонированную оборону глубиной в четыре километра.

Преодолев один километр, потрепанная рота с трудом зацепилась на отвоеванной территории. Но напрасно ждала она остальную часть бригады с правого крыла.

Другим ротам пришлось очень худо. С большим трудом им удалось углубиться на пятьсот метров вглубь холмистого леса. Бой был жестоким. Артиллерия «Викингов» поддерживала их и прижимала красных на холмах под деревьями.

Вот тогда в бой вступила артиллерия Советов. У них в восточной части леса находились артиллерийские установки залпового огня – катюши. За одну минуту они накрыли целый сектор ужасным градом снарядов. За один час мы потеряли сто двадцать пять солдат убитыми и ранеными.

С командного пункта мы видели, как наши маленькие сани спускались по снежному склону, увозя раненых. Санчасть роты была забитой. Десятки несчастных людей, лежа на снегу, дрожа от холода, полуголые, с замерзшей от мороза кровью мучительно ждали своей очереди, пока санитары беспрерывно возили свои окровавленные сани к лесу.

* * *

Русская контратака отбросила нашу бригаду. Только третья рота осталась, зацепившись на своих высотках, отрезанная от всех.

Мы бросились с командиром, чтобы остановить отступление, но солдаты давили так сильно… Мы увидели, что за исключением третьей роты вся бригада вот-вот будет выброшена из леса в голые поля, где поражение приняло бы характер бойни.

В пять часов вечера положение немного стабилизировалось, оставаясь тем не менее трагическим: лес не был захвачен нами; бригада была лишь на двести метров от края леса; третья рота была потеряна. Мы даже точно не знали, где она находилась. С часу на час она могла быть уничтожена.

В одной избе в лощине мы провели импровизированный военный совет. Все с тяжелым сердцем качали головой, – отступать. Генерал Гилле по своей привычке минут десять не говорил ни слова. У него был суровый взгляд, плотно сжатые челюсти, резко выступающие скулы. Он поднял голову, встал в полный рост:

– Атаку продолжаем, – просто сказал он. Он прямо посмотрел на нас, без тени улыбки:

– И вы захватите лес, – добавил он.

* * *

Наступила ледяная ночь. Было двадцать градусов ниже нуля. Люди на опушке леса не имели ни малейшего убежища и не могли развести огонь. Они умирали от холода, несмотря на зимнее обмундирование. Они прижимались друг к другу в снегу, чтобы согреться, пока караульные охраняли их отдых.

Саперы разматывали колючую проволоку, привязывая ее от дерева к дереву, минировали территорию, за исключением узких проходов, едва заметных для наших разведчиков.

Мы попытались восстановить связь с третьей ротой. Один взвод, состоящий исключительно из добровольцев, углубился в лес в северо-восточном направлении.

Но наши сведения были неточные. На самом деле третья рота выдвинулась не так далеко, как мы думали. Наш взвод углубился слишком далеко на восток и наткнулся на сильное укрепление врага. Ночью произошла мощная потасовка.

Наш командир взвода, настоящий великан, своеобразный локомотив роты, бросился всем своим весом в середину вражеского блиндажа. Его принесли с животом, простреленным автоматной очередью. В медсанбате он пыхтел, как локомотив. Его перевязали без особой надежды на то, что он выживет. И все же он выжил. Через восемь месяцев он вернулся к нам в казарму в Бреслау, такой же монументальный, как и раньше, с Железным крестом первой степени. Но ужасные раны, полученные им в низ живота, постоянно давали о себе знать. Через несколько недель он почувствовал, что никогда больше не сможет жить как другие. Тогда он взял в оружейной комнате толовую шашку в один килограмм, вышел на берег Одера и взорвал себя. На берегу нашли одно легкое и несколько позвонков. И все. На своем маленьком столике в казарме он оставил свои последние слова.

* * *

Ночная атака взвода этого спартанца не дала результатов. Наша третья рота исчезла без следа. На следующее утро я один попытался разыскать наших молодых ребят.

Бронетехника нашей бригады была замаскирована в долине, тянувшейся вдоль северного края леса. Лежа на одной бронемашине, я доехал через степь до края леса, на два километра восточнее места, откуда началась наша вчерашняя атака. По расчетам штаба, именно там должна была быть наша потерянная рота.

Это была ошибка. Она находилась только на полпути от этой точки, а я въехал в дубняк километром выше. Изумленные и беспомощные, наши солдаты увидели бронемашину впереди себя в долине, прямо на своем участке!

По горячему приему, что я получил вблизи первых деревьев, я понял, что там не найти друзей. Водитель машины с трудом вывез меня среди двух десятков снопов огня от разрывов снарядов.