Текст книги "Каменные клены"

Автор книги: Лена Элтанг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Табита. Письмо четвертое

2008. Саут-Ламбет

Я ужасно простудилась, ужасно.

Мистер Р. заставил меня искать в подвале какую-то муру, а там было сыро, я пришла домой и упала с температурой – сегодня пришлось позвонить в Архив и сказать, что не приду два дня, трубку поднял Р. и был страшно недоволен, хотя знает, что сам во всем виноват.

У меня кружилась голова, и я разбила градусник на кухне.

Ртутные шарики раскатились по всему полу, представляешь? Я полчаса сидела на полу и плакала от бессильной злобы. Потом я замерзла, встала и собрала всю ртуть пылесосом, теперь у меня – ко всем неприятностям – отравленный пылесос, а в холодильнике только сыр и два яблока, не знаю, как я буду жить и кто отправит тебе это письмо.

Тетя Джейн, почему я всегда одна?

В школе у меня не было подруг, и я придумала себе подружку Дорис с зелеными волосами до плеч, и гуляла с ней везде и разговаривала, мы с ней так чудно друг другу подходили. Потом вы с дядей спохватились и отвели меня к детскому психиатру – доктору Барбре.

Доктор Барбра носила слишком узкие бархатные платья, и, когда она садилась напротив, я считала складки на ее животе, каждый раз их было нечетное число, и они располагались по-разному.

Видишь, я не забыла. Зря вы это сделали.

Дорис исчезла, и с тех пор никто так толком и не появился.

Тем временем Луэллина нет уже четыре дня, двенадцать часов и двадцать три минуты.

Дневник Луэллина

зачем я повелся на это дурацкое пари? с какой стати я позволил им поймать себя на слове? с такой же покорностью я раскрашивал контурные карты на уроках географии в ненавистном гвинеде – высунув язык и по уши перепачкавшись красными чернилами

даром, что ли, я написал на первой странице дневника: нет женщины, мужчины, нет жизни, нет чувствующего существа, нет – все эти дхармы несущественны, подобно снам, вымыслам, подобно отражению луны в воде [63]63
  …нет женщины, мужчины, нет жизни, нет чувствующего существа… – мотив, характерный для буддийских сутр т. н. «Запредельной мудрости» ( Праджняпарамиты).


[Закрыть]

ну какое, какое мне дело до этой веснушчатой валлийской луны в воде, к тому же, она раздражает меня своей немотой, такой же нарочитой, как немота венецианской проститутки, надевшей маску служанки мореты, ту, где короткую резинку нужно было держать зубами, а значит, молчать до самого конца карнавала

вот она и молчит, покуда я кружу вокруг, прирученный ее похожестью, немного оробевший и подгоняемый своим любопытством, прямо как те триста рыцарей из мабиногиона: триста рыцарей живут у нее, и каждый, кто к ней приходит, должен выслушивать истории об их подвигах, которыми они стараются заслужить хозяйкину милость [64]64
  …триста рыцарей живут у нее… – фрагмент диалога Передура, сына Эвраука с Рыцарем поляны или Черным Человеком из валлийского эпоса «Мабиногион».


[Закрыть]

так и есть, между мной и сашей тоже одни только истории, рассказанные или утаенные, или нет, между нами однаистория, смиренная и беспощадная, как рыцарский роман, полный чудовищ и кромешной недосказанности – в рыцарских романах все было возможно: если надумали отрубить голову рыцарю четыре раза, то четыре раза и отрубали голову, такова горячка средневекового воображения!

однажды саша заговорит со мной или хотя бы засмеется

и в этом нет ничего удивительного, как и в том, что заговорила немая девица у стола во дворце короля артура [65]65
  …заговорила немая девица у стола короля артура– имеется в виду история из «Мабиногиона», когда карлица при дворе короля Артура, считавшаяся немой, вдруг заговорила при виде явившегося в замок рыцаря Передура.


[Закрыть]– просто, чтобы сказать персивалю, где ему следует сесть

***

не мог заснуть, начитавшись свирепого armies prydein, [66]66
  …начитавшись кромешного armies prydein– Armies Prydein, «История Британии» – суровая поэма-пророчество, наравне с «Битвой деревьев» является частью Книги Талиесина.


[Закрыть]найденного на полке для забытых гостями книг, и стал думать о ритуальном посвящении короля: оно похоже на индийскую ашвамедху, если не считать страхолюдности зрелища – браминам и в голову бы такое не пришло!

каково это – садиться в полную крови тушу лошади и лакать из нее прямо перед собой, заложив руки за спину, не имея возможности отказаться или хотя бы отхлебнуть из горсти, зная, что эти люди, обступившие тебя теперь, завтра станут твоими подданными, вассалами и женщинами

вот она суть кельтского терпения, восходящего к могилам у маг туиред, [67]67
  Маг Туиред(Cath Muighe Tuireadh) – известный сюжет ирландских саг. При Маг Туиред произошла битва племени богини Дану с фоморами.


[Закрыть]кровь течет по шее и животу, будто липкое горячее пиво, но тебе весело, ветреная близость смерти обдувает твое лицо, тебя ждет бесконечная ночь с хмельным крутобоким эфебом беспредельной власти, еще не вскрикнул под тобой камень и озеро не выбежало из глаза балора, [68]68
  … пока не вскрикнул под тобой камень и озеро не выбежало из глаза балора– в ирландской мифологии камень Лиа Фаль вскрикивает, когда на него садится тот, кому предназначено править Ирландией. Сила великана Балора заключалась в его глазе, который слуги открывали продетой сквозь веко палкой. После смерти тело Балора, по легенде, было повешено на священном орешнике, откуда оно излило свой яд и распалось надвое.


[Закрыть]но ты уже знаешь, как это будет, и знаешь почему

под утро мне приснился суконщик на вишгардском холме, говорящий с плотником по блестящему красному устройству, похожему на полицейский уоки-токи

надо же, мне в первый раз приснился суконщик!

лу, в сущности, не такой плохой мальчик, говорил он, с трудом раздвигая синеватые губы, я даже простил ему эту проклятую кошку

***

после полудня саша постучала в мою дверь, и я вышел в полутемный коридор, на дверную ручку был нанизан листок из ее блокнота: мне придется уйти примерно на час, если вам что-нибудь понадобится – спускайтесь в кухню без церемоний

ладно, я сам заварю себе приворотное зелье, сказал я вслед, но она уже спускалась по лестнице, на плечах у нее висел толстый свитер с исландским узором, дверь закрылась, сквозняк поднял пушистую пыль на ступеньках, где-то на моем этаже гулко хлопнула оконная рама, я прошел вдоль стены с пятью одинаковыми дверями, пытаясь понять, за какой из них ветер играет окном, рама грохнула еще раз, и я толкнул незапертую дверь в конце коридора

судя по убранству, это была спальня хозяйки, в номерах для постояльцев на стенах висели сепии в рамках – виды вишгардских улиц столетней давности, здесь же была только фотография полуголой девицы в блеклых кудряшках

я закрыл окно на задвижку, отодвинул штору и подошел поближе к портрету, девица стояла на четвереньках, будто иоанн златоуст на гравюре дюрера, и глядела на меня через плечо – фотограф явно велел ей облизнуть губы перед тем, как щелкнуть затвором

что же, это и есть александрина, невинно убиенная красавица?

ну да, разумеется: умножил тебя как полевые растения; ты выросла и стала большая, и достигла превосходной красоты: поднялись груди и волосы у тебя выросли; но ты была нага и непокрыта [69]69
  …умножил тебя как полевые растения… – слова из Книги Иезекиля 6:17.


[Закрыть]

похожие фотографии вешают на сайтах знакомств: джессика из дорсета ищет друга, конфиденциальность гарантируется

мой начальник уайтхарт водит таких девчонок в дешевый ягненок и флаг, это где-то в ковент-гарден, время от времени он подзывает меня к своему конторскому компьютеру, чтобы показать очередную трущобную аталанту

***

над комодом тускло сияло большое зеркало, все в старческих коричневых пятнах, наверняка его оставили прежние хозяева – зеркала почему-то часто оставляют, продавая дом, а я бы поостерегся, между прочим

к стеклу прислонился шерстяной медведь, набитый гречневой крупой, у меня был такой же кролик, но не белый, а пятнистый – наверное, поэтому я до сих пор не провалился в кроличью нору, хотя многое для этого сделал, до сих пор помню: герцогиня придет в ярость, если я опоздаю!

хозяйка кленовтоже придет в ярость, если я тут застряну, надо поторопиться

босоногая призрачная чтица остановилась у этой двери, значит, четвертинкахранится здесь, и мое любопытство без нее не уймется, expectatio eludendi [70]70
  expectatio eludendi– буквально: «ожидание обмана» (лат.).


[Закрыть]бьет меня, как простудная дрожь

дневник саши сонли не хуже кормчего-засони палинура [71]71
  …хуже кормчего-засони палинура(Palinurus) – в римской мифологии спутник и кормчий Энея. Когда корабли троянцев отплыли из Сицилии, Палинура, стоявшего у руля, охватила дремота, и он упал за борт. Волны прибили его к берегу. Палинур выбрался на сушу, но его схватили и убили местные жители – луканцы, оставив тело без погребения.


[Закрыть]расскажет мне о гибели корабельной команды, а дневник у нее непременно есть, раз не говорит, значит – пишет, иначе и быть не должно

я взял со стула шелковый халат и понюхал – вот он, слабый запах мяты и фенхеля, выходит, мне не померещилось, халат был похож на шкурку саламандры и неприятно холодил руки, со стены насмешливо косилась эдна александрина, погоди, сказал я, дойдет и до тебя очередь, и принялся выдвигать мелкие ящички комода, похожие на пчелиные соты

куда женщина может спрятать то, от чего она не может избавиться, хотя это напоминает ей о том, что она хочет забыть?

я открыл дубовый гардероб, изъеденный жучком, оттуда потянуло знакомым – шариками от моли, тем неуловимым дыханием залежавшейся материи, от которого сразу вспоминаешь мамины платья с тугими желтоватыми проймами и дачные наволочки с обломанными пуговицами

я заглянул за тяжелое зеркало, пошарил под креслом, приподнял матрас, встряхнул зеленое стеганое одеяло, и вот – дневник нашелся там, где следовало искать с самого начала, под узкой французской oreiller,похожей на рождественскую хлопушку, господи боже мой, как она только спит на такой?

я открыл расхристанную тетрадку, посмотрел на часы, сел в хозяйское кресло и приготовился читать

у меня оставалось еще семьдесят с лишним минут

Часть вторая
ВЕДЬМЫ НЕ МЫ

Лицевой травник

1999

Есть трава водяной пуп, утопи в молоке или в квасу, и хлебай, и грызи – отнюдь не услышишь внутри скорби и болезни, и будет по-старому на том же месте.

Однажды, поздней осенью, обнаружив забытый стул на веранде – всю ночь шел дождь, – мама велела занести его внутрь, но ведь он уже мокрый, сказала Саша, все равно занеси, сказала мама, но ведь мокрее он уже не станет, верно? сказала Саша, у нее было плохое настроение после глупой голубиной перепалки в школе миссис Мол.

Вещь, которая вымокла один раз, должна высохнуть, чтобы намокнуть еще раз, сказала мама, взглянув на Сашу сузившимися глазами, не то она так намокнет, что сама станет водой, и не найдешь ее потом, ведь очень-очень мокрые вещи сами не замечают, как становятся водой, сначала наполовину, а потом, глядишь, полностью и насовсем.

Вот и я, думала Саша, записывая это в дневник двенадцать лет спустя, так привыкла к Младшей, что сама стала Младшей, я впитала ее полностью, так молекулы дерева, если верить маме, замещаются молекулами воды, во мне так долго шел этот ее валлийский дождь – колючий, терновый, сплошной, не знающий никаких дождевых правил, а просто идущий себе куда глаза глядят – что я уже не вижу границы между графствами, где сухо, и графствами, где мокро, я не вижу границы между ней и собой, почему я тогда не занесла этот чертов стул с веранды, почему?

1997

Есть трава еиндринкът, и кто тебя не любит – дай ему пить, и он тебя станет любить и отстати не может до смерти, да быть, и зверя приучишь – дай ему есть.

Новые гостиничные карточки пришли к аптекарю Эрсли через три дня в плотном желтом конверте – вместо Уолдо Сонли, пансион Каменные клены, там было написано: X. и А. Сонли, завтрак и комнаты, Вишгард, Южный Уэльс. В верхнем углу была вытиснена красная кленовая веточка.

Повертев их в руках, Саша явившаяся за почтой, подняла на аптекаря глаза.

– Как вы думаете, кого она имела в виду, меня или Младшую?

– Полагаю, она имела в виду Александрину, – ответил старый Эрсли, не задумываясь, – ведь ты осенью переезжаешь в Саффолк-вудз, а они остаются здесь.

Он запустил руку в высокую банку для сладостей, достал миндальный сухарик, протянул его Саше и зачем-то сказал, мелко кивая:

– Твой отец был хорошим человеком, он никому не сделал ничего плохого.

Чтобы тебя считали хорошим, достаточно никому не делать плохого, думала Саша, переходя Нижний мост с тяжелой сумкой через плечо, по дороге она зашла к Доре за хлопьями и печеньем. Совершенно необязательно делать хорошее. Можно просто сидеть на месте, молча и не двигаясь, грызть миндальные сухарики и быть объектом всеобщей любви. Люди любят тебя за то, что им не нужно напрягаться, чтобы осмыслить твои слова и поступки. Расстояние между тобой и людьми должно быть тесно заставлено, думала Саша, спускаясь по Харбор-роуд, люди хотят опираться на знакомые комоды, перепрыгивать понятные стулья, миновать известные заводи зеркал. Люди не хотят видеть пустоту между собой и другими, они заполняют ее горячим рыхлым веществом – овсянкой своего равнодушия, сгущенкой своих объясняемых небес, да бог знает чем заполняют, даже думать неохота.

Меня-то никогда не полюбят, меня уже не любят.

Вернувшись, она высыпала карточки на стол в гостиной, и, услышав громкие голоса, заглянула в кухню – там ловкая Хедда в клеенчатом фартуке ловила вялых осенних ос на подоконнике и бросала их в высокое пламя газовой конфорки. Младшая стояла рядом и смотрела, не отрываясь. Осы трещали, будто маленькие хлопушки, мать и дочь раскраснелись и выглядели совершенно счастливыми. Часы на стене показывали половину пятого. В духовке светился медовый кекс для полдника четверых постояльцев.

Саша вошла, молча повернула красный выключатель на газовой трубе и принялась выгружать из холщовой сумки овсяные хлопья и крекеры. Руки у нее дрожали, хлопья шелестели в картонной коробке, будто сухие крылышки.

Огонь погас, в кухне наступила тишина.

Хедда сняла фартук, повесила его на стул, выпрямилась и внимательно посмотрела на Сашу, в глазах у нее еще шумело синее газовое пламя. Саша отступила назад. Две уцелевшие осы лениво ползли по оконной раме. Воздух в кухне загустел, будто медовая начинка, еще минута – и дышать им было уже нельзя.

Но минута прошла, Младшая схватилась за крекеры, зашелестев целлофаном, мачеха усмехнулась и вышла из кухни, а Саша осторожно перевела дух.

1990

Есть трава черной былец, ростет въместе с кропивою, добра та трава от черной болезни; сложить с плакуном да з болотным быльцом, то поможет. И коням давать весной, как зачесываютса.

С тех пор, как Дейдра ушла из пансиона, Саша старалась делать все по-дейдриному. Не для того, чтобы позлить Хедду или укорить отца, хотя немного и для этого, наверное, а потому что Дейдра знала столько занятных вещей про домашнюю жизнь, что из них можно было составить еще один Травник, если сесть и записать все подряд.

Теперь Дейдры-из-Кленов на свете не было, зато на другом берегу пролива жили Дейдра и Помм, новую фамилию служанки Саша забыла, а может, и не знала никогда – упрямая ирландка не прислала уведомления о свадьбе. «Клены» перестали для нее существовать с августа восемьдесят восьмого года, с тех пор, как хозяин Сонли привел в дом новую жену.

Саше всегда нравился Помм, так звали Дейдриного ухажера– фу, поморщилась бы мама, что за слово такое! – бретонский повар, скуластый, лысоватый лежебока Помм, не умевший готовить ничего путного, но отличавший любое ирландское пиво на вкус. На него даже заключали пари, и он рассказывал об этом, сидя на крыльце «Медного Якоря» и позвякивая выигранной мелочью в карманах. Горечь тоже бывает разной, говорил он, и Саша это запомнила.

– Бретонец – это чуть лучше, чем валлиец, и не намного хуже, чем ирландец, – говорила Дейдра, но Помма поначалу не слишком жаловала. Стоило ему появиться в «Кленах», как Дейдра принималась греметь посудой или еще хуже: бралась за стирку и крепко вставала поперек коридора, склонившись над корзинами с бельем и даже головы не поворачивая на тихие Поммовы приветствия.

Однажды Саша увидела, как тот, постояв минут пять за Дейдриной спиной и не дождавшись ни слова, засунул ей за тесемки фартука вялый букетик маргариток, сплюнул в сердцах, повернулся и ушел, а ирландка вдруг села на пол, между двумя постельными холмами, и заплакала. Она так тяжело села – почти что рухнула, и Саше показалось, что все дело в никудышных маргаритках, она подошла к служанке сзади, вынула букетик и швырнула его в раковину, полную мыльной воды.

Без Дейдры и мамы Саше приходилось туго. Ей казалось, что прежние привычки могут удержать дом в тепле во время многолетней зимы: она по памяти добавляла лимон в воск, когда натирала мебель, срезала яблочную кожуру серпантином и мыла сестре голову в бочке с дождевой водой – потому что Дейдра утверждала, что нет ничего лучше морской пены, отстоявшейся на небесах.

На заднем дворе ставили табуретку, и Младшая садилась на нее, повесив на шею полотенце и положив голову на край дубовой бочки. Запрокинутое лицо сестры смешило Сашу: полураскрытый рот казался глазом во лбу – с влажным зрачком языка и зубной жемчужной радужкой, потемневшие волосы плавали в воде, будто листья ламинарии в океанском прибое.

Когда волосы были вымыты и отжаты, Младшая сбрасывала платье и забиралась в бочку, расплескивая мыльную пену – чтобы воде не пропадать.

Однажды Саша застала ее там – всю в слезах, продрогшую до куриных мурашек, разъяренную, как китайский дух воды Гун-Гун, проигравший битву с огнем. Кто-то из соседских мальчишек открыл садовую калитку и отодвинул табуретку шага на три, чтобы посмотреть, как голая Дрина будет выбираться из ловушки.

Саша схватила трясущуюся девочку за руки и выдернула ее из бочки, будто упругую лисичку из сырого мха.

– Господи, что ты там прячешь, – сказала она, – тоже мне, невидимые прелести, вряд ли от них кто-нибудь ослепнет.

– Я его поймаю, – повторяла Младшая, зябко переступая с ноги на ногу и кутаясь в мокрое полотенце, – не будь я Эдна Сонли, я его поймаю, этого сопляка и надеру его красные уши, нет, я ему хуже сделаю – я поймаю его кошку и отрежу ей хвост!

Дневник Луэллина

элдербери, бузина, греческая дудочка, руна fehu – чай из ее цветов очищает кровь, а отвар из коры успокаивает сердце, так саша написала в тот вечер, когда я разбил ее садовую лампу, она пошла к себе в спальню и написала это, пока я принимал душ, развешивал на стульях мокрую одежду и смотрел из окна на черную рифленую крышу сарая – мне дали комнату без вида на море, это на десять фунтов дешевле

что она думала обо мне, когда ложилась спать, расплетая волосы, глядя из окна на липовые ветви, гнущиеся под мокрым ветром?

с тех пор, как я это прочел – торопливо, прислушиваясь к шагам на лестнице, к шороху гравия – с тех пор, как я это прочел, не могу успокоиться, лондонская квартира кажется мне темной валлийской пещерой, полной сталактитов, я спотыкаюсь о коробки и ящики, из одного ящика я достал альбом берн-джонса и уже полчаса листаю его как полоумный

похоже, он встречал немало женщин, похожих на сашу сонли! взглянуть хотя бы на его босую нищенку, нет – на лохматую худышку, спящую в шиповнике, нет – на андромеду, склонившуюся над колодцем, тьфу, да при чем тут вообще прерафаэлиты! все в кленах видится сквозь путаницу сада, вот при чем, во всем опиумная вялость и жестокость к себе, у всех доспехи, увитые ежевикой, темные круги под глазами, тяжелая голова, густые силки волос – вот при чем

пишет ли она обо мне теперь, когда я уехал? я хочу это читать, а больше ничего читать не хочу, про меня никто никогда ничего не писал, я даже не знал, что левый глаз у меня голубовато-серый, как мокрый мох на солнце

я представляю себе ее дневник, день за днем наполняющийся чернильными птичками: хорошо бы, чтобы луэллин э. приехал еще раз, я вижу эту фразу, как если бы она была написана на стене чертога царского, я всматриваюсь в нее, трогаю ее и чувствую себя улиссом у ворот пенелопы, обнаружившим, что он воевал только десять лет, а другие десять лет, как последний дурак, добирался домой

***

вот эпикур пишет, что все люди передают друг другу свою тоску, как заразу

похоже, эпикур был не такой уж профан, как многие думают

вот я – заразился же от саши ее печальной аккуратностью

вернувшись домой, я составил книги, со дня переезда валявшиеся на полу, в ровные стопки, вычистил ковер и даже пересыпал кофе и чай из надорванных пакетов в две стеклянные банки, найденные в кладовой

этого мне показалось мало, и, оглядевшись по сторонам, я сорвал хозяйские занавески и бросил их в ванну – стиральной машины у меня не будет никогда, в детстве я потерял щенка, уснувшего в барабане, полном грязных полотенец

вода в ванне стала цвета жженой охры, ради такого цвета один французский живописец извел два королевских сердца, [72]72
  …один французский живописец извел два королевских сердца, выброшенных из усыпальницы в аббатстве сен-дени– жженая охра – краска, лежащая в основе составов, которыми были забальзамированы сердца Бурбонов. После революции 1789 года началось разграбление гробниц, и художник Сен-Мартен купил два королевских сердца, чтобы использовать их для изготовления краски.


[Закрыть]выброшенных из усыпальницы в аббатстве сен-дени, не помню, где я это прочитал, но помню, что не удивился, хотя следовало бы

таская занавески взад и вперед по исцарапанному дну ванны, я думал о времени – наверное, потому что кровь прилила у меня к низко опущенной голове

время, думал я, похоже на кровь, про него говорят – бежит, или – останавливается, или – ваше время истекло, и еще – про него как будто бы все договорились: сколько в нем воды, белков и всяких там липидов, то есть сколько в нем движения, абсолюта и всяческой необратимости

один странный человек утверждал, что время его поедает, натурально, как дракон какой-нибудь, при этом три его головы – past, present и future, – очевидно, поедают еще и друг друга, ну да, еще бы, кому же быть драконом, как не субстанции, о которой все все знают, но никто никогда не видел

грызть – это вообще полезная практика, вот дракон нидхег, так тот грыз кости мертвых, чтобы они страдали и возрождались, а мое past perfectгрызет меня, чтобы я не успевал задумываться

***

сегодня я взял первого ученика в девять утра и ездил с ним по воображаемой ланкастер-элли, медленно, невыносимо медленно, при этом на руле я видел не его пухлые неуверенные руки, а другие – с темными веснушками на запястьях, белые и быстрые, лишенные колец и браслетов, похоже, она меня приворожила, сказал я вслух, и парень от неожиданности выпустил руль, на экране замигала беспокойная красная точка – пип, пи-и-ип

по иоанну дамаскину, зло есть небытие, пустое место, то есть просто отсутствие добра, думал я, проезжая кольцевую развязку на бейсуотер, по фоме аквинскому, вообще все – добро, а зло – мелкая его часть, необходимая составная, на клифтон-плэйс нет поворота направо, сказал я, нажимая кнопку сброса, давайте-ка вернемся на стэнхоп-террас

лондон с птичьего полета кажется мне более реальным, чем тот, по которому ходят люди, я владею простертым навзничь лондоном, сидя в своей башне с дисплеем и двумя педалями – если я попаду на настоящую ланкастер-элли, то непременно на ней потеряюсь

по лейбницу, зло – это недоразвитое добро, он утверждает, что зло становится существенным, когда оно непоправимо, то есть, когда люди не летают, а птицы не обладают речью, теперь поезжайте через паддингтон к госпиталю святой марии, сказал я и отпустил руль

по саше сонлисуществует лишь ее осознание зла, нет – скорее, ощущение зла, незаметное, как cum grano salis – негромкое замечание парацельса, без которого противоядие не сработает

скажем, засуха в верховьях ганга оставляет ее равнодушной, зло не касается ее, и, следовательно, это просто пятнышко на карте, мимолетный укол жалости, но убитые терьеры хугин и мунин – это зло, направленное к ней острием, оно рождает в ней ответное зло, пусть даже бесплотное, не осознанное, но поднимающее в ней пепельный, жаркий ветер

между ней и беспокойной красной точкой первого зла возникает некая связь, пип, пи-и-ип, и этой первой точке не поздоровится, как пить дать

***

черные лакированные коробочки из-под чая нельзя выбрасывать, они похожи на дарохранительницы в храме сетоса, там они стоят на ладьях и хранят никому уже не нужные дары

у табиты в кухне я насчитал восемь таких коробочек, в одну из них она сунула свернутое в трубку письмо александры, и я заволновался – а вдруг оно исчезнет, как заклинание времен среднего царства, написанное на глиняном сосуде

это займет время, важно сказала табита, русской программы для перевода у нас в архиве нет, мне придется кое-кого попросить, ну вы понимаете?

зрачки и рот у табиты темные и круглые, будто отверстия розетки – и смотрит она прямо и ровно, не отводя глаз, и стоит слишком близко, но это лондонская розетка, к ней ведут бесстрастные ломкие провода, в них звенит комариное назойливое электричество, поэтому свет не горит, и гореть не будет

зато он мерцает, чорт его побери, в каждом клочке бумаги, попадающемся на улицах ламбета, я то и дело смотрю себе под ноги, будто бродяга в поисках оброненной прохожим денежки, быстро же меня приучили к бумаге-посреднику, к письму наклонных струй, к словам, которые можно пролистать обратно, я всматриваюсь в гонимые ветром липкие обертки и фантики, как будто боюсь наступить на сашину записку или – на письмо, которое я не смог прочитать, и вот, украл

что бы сказала на это покойная миссис сонли, если бы мы встретились еще раз?