Текст книги "Каменные клены"
Автор книги: Лена Элтанг
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Хедда. Письмо четвертое
Кумараком, январь 2001
В мастерскую привезли два старинных ковра, один расписан единорогами, на другом – мальчики, целых сто мальчиков на одном ковре! Это хороший знак, сказала Куррат, такие ковры дарят с пожеланием большого потомства, теперь у тебя точно будет сын. А если будет девочка – тебе не сдобровать, сказала она радостно.
Дядя Раджива (я наконец-то выучила его имя целиком, но написать не в состоянии) учил меня тонкой работе – три дня мы сидели на корточках и подклеивали рисовую бумагу на шелк – а потом сказал презрительно: этого ты, Бала, не сможешь никогда! Он зовет меня Бала, что значит молодая, хотя волосатая Куррат моложе меня лет на восемь.
И слава Богу, что не смогу. Китайский клей воняет, как пол в портовом кабаке, а коричневая краска делается из гранатовых корок и красит пальцы раз и навсегда Я пыталась объяснить им, что для такой работы нужны резиновые перчатки, в нашем Дейланде такие стоили два фунта за десяток, но эти люди смотрят на меня как на сумасшедшую.
Не правда ли, удивительно, Аликс?
Да, я знаю, что ты читаешь это письмо, ведь именно ты ходишь к Эрсли за почтой и ни за что не удержишься – откроешь конверт и прочтешь, верно?
Не правда ли, удивительно, ты столько лет считала меня Злой Мачехой, а себя – бедной падчерицей, а теперь мы как будто поменялись ролями: я перебираю золу, а ты владеешь дворцом и, как я подозреваю, помыкаешь моей дочерью.
И все же, подумай, дорогая – не слишком ли легко все в твоей нынешней жизни произошло по-твоему?
Я помню тебя в первый год, когда твой отец привез нас с Дриной в пансион – ты стиснула зубы и терпела, не говоря ни слова, целыми днями ты носилась по дому с пыльной тряпкой, как будто хотела затереть следы нашего присутствия. Тебе казалось, что мы воруем Уолдо у твоей мертвой матери, и ты хотела нашей смерти, я это чувствовала.
Одного ты так и не поняла, Александра, дитя мое – отцу было страшно жить с тобой, он боялся тебя, твоей суровой складки на детском лбу, твоего ведьминского начала, перешедшего от матери, всех этих пучков травы над плитой, и внезапных слез, и вспышек ярости.
Тогда я не могла этого понять, как не смогла полюбить твоего отца.
Я не плакала, когда он умер, это верно.
Ты не можешь этого забыть и даже теперь, наверное, читаешь мое письмо, держа его двумя пальцами, будто дохлую мышь.
Дневник Саши Сонли. 2008
Воспоминание это не то, на что можно положиться. Другое дело – бумага.
Даже теперь, когда я читаю страницы Травника, написанные года три назад, то немного теряюсь: мне кажется, что это писала не я, не могла же я так бессовестно все перепутать. Бедная мама, она, наверное, глазам своим не верит.
В старой книжке – о Боже, есть ли что-нибудь в моей голове, что появилось там не из старой книжки? – я прочитала про дух и костяк, никогда раньше не видела такого сочетания слов.
Так вот, дух в этой истории мог передвигаться отдельно от костяка, у него была некая бескостная, но вполне различимая плоть, его можно было увидеть, но не так, как видят тень на стене или круги на воде, а полностью – янтарную кожу, выбритый до блеска череп, серебряное шитье на рукавах кимоно.
Еще там было про людей, которые приходят в монастырь Киото с сумой, желая стать послушниками, а их грубо прогоняют, оставляют сидеть за воротами, под дождем и снегом. А потом, когда впускают, велят четыре дня молча сидеть лицом к стене. Это у них испытание такое: отсутствие речи и пищи для глаз.
С первым я бы справилась, никаких сомнений, я уже несколько дней ни с кем не разговариваю, и мне совсем не хочется, разве что постояльцы немного нервничают, когда им подсовываешь записки вроде: будьте добры, оплатите счет за телефон, не правда ли, сегодня дивная погода?
Но смотреть в монастырскую стену я бы не стала. И дня не проживу без того, чтобы не посмотреть с крыльца на вествудские холмы.
И зеленый и золотой я был охотником и пастухом, телята
Пели в мой рожок, лисы на холмах лаяли ясно и холодно,
И воскресенье звенело медленно
В гальке священных ручьев.
Так вот, про передвижения духов – я ни разу не видела своих родителей, с тех пор, как их не стало, что бы там в городе ни говорили. Просто однажды я сказала Прю, что пишу дневник для покойной матери, чтобы хоть немного развлечь ее, когда она добирается из своих холодных ольховых краев. Воробышек не может не чирикать, вот она и разболтала.
А выстави я дуреху Прю за дверь, и не с кем будет чаю выпить: Эдна в бегах, надменная Гвен от меня отворачивается, Лейф, хозяин «Медного Якоря», решил, что в крышу кафе ударила молния, потому что его близнецы забрались ко мне в сад – теперь к Лейфу тоже не зайдешь.
Отец переживает за меня, я это чувствую. И мама тоже. Я знаю, что оба они где-то здесь и хотят как лучше. Им неприятно сознавать мою нищету, бестолковость и смятение. Они желали бы выдать меня замуж.
В детстве они пугали меня участью мисс Мойл, которую никто не хотел брать в жены из-за мужских замашек и привычки к неразбавленному джину.
Коренастая, коротко стриженная мисс Мойл, старая дева из усадьбы в лощине, давно умерла, но вовсе не от пьянства – в восемьдесят пятом году ее случайно зашибли насмерть на бирмингемском стадионе, там была драка местных болельщиков с парнями из Лидса.
Вернее, мисс Мойл уронили там на землю, а когда она приехала домой, то стала понемногу чахнуть и через полгода почти уже не вставала. Так же, как мой папа после той аварии на Кардиффском шоссе – он вернулся из больницы на своих ногах, а через пару месяцев у него начались боли в костях и почечные колики.
Я помню, как мы с Прю и Сомми решили, что у мисс Мойл в матрасе зашита куча денег – может быть, тысяча фунтов! – и залезли к ней в спальню в тот день, когда Фергюсон забрал старуху на осмотр в больницу графства. Окно было закрыто, но Сомми подделкакой-то крючок спицей, и оно распахнулось, пропуская нас в сырую спальню, с отстающими от стен обоями. Мы разрезали матрас перочинным ножиком по шву, выпустив клубы противной сероватой пены, а потом разошлись и вспороли все кресла в гостиной, даже скамейку для ног, обтянутую тисненой кожей.
По дороге домой Сомми показал нам бронзовую ящерицу с дыркой в голове:
– Это держалка для зубочисток, я сразу догадался. Вряд ли старой Мойл понадобятся зубочистки, а мне пригодится – девчонок в школе пугать. Она прямо как живая!
Зубочистки мисс Мойл и правда не пригодились – она умерла в больнице, а «Сосновая лощина» долго еще стояла пустой, почему-то с двумя табличками сразу: ПРОДАЕТСЯ и СДАЕТСЯ.
В «Сосновой лощине» не было ни одной сосны, так же как в «Каменных кленах» не было кленов.
Иногда я с облегчением думаю, что мисс Мойл так и не увидела своей изувеченной мебели.
Может быть, моя сестра тоже радуется тому, что я никогда больше не видела испорченного ею Дрессера.
***
… Нет, я предпочитаю свежую, росистую, тугую розу Сомерсетшира любой из этих аляповатых и болезненных диковин, которые годятся лишь в стихи.
Сегодня я зашла в лавку на Джеффри-роуд и сразу вышла – у меня нос заложило от запаха лука, гуталина и лавандовых духов. Хозяйка объявила о своей помолвке, собрались ее подруги, и в лавке стояли жужжание и чад, как будто гарпии мучили там Финея, фракийского царя.
…подумать только, темнолицые, толстогубые, немытые деревенские девахи с приплюснутыми носами и есть «синеокие рейнские девы»!Это писал Теккерей, но что он знал о немытых девахах, ему бы в графство Пембрукшир заглянуть.
Мне хотелось купить свежих хлебцев, но смотреть на невесту в бисерном платье было невмоготу, и я отправила горничную в Старый порт, в чайную бывшей папиной подруги. Я бы сама с удовольствием прошлась до Трилистника, но не могу, я больше не вижусь с Гвенивер, вернее, она не видится со мной – давно, с тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года.
Раньше она меня любила и говорила, что у меня волосы, как на картинах малых голландцев, а ее сын Дерек учил меня играть в шахматы, у них в гостиной стоял старинный столик с фигурами из нефрита. Прозрачно-зеленую пешку я однажды унесла в кулаке, поддавшись внезапному желанию. Вечером мама нашла ее в моей постели и велела отнести обратно, но Дерек меня даже не ругал – просто поставил пешку на место.
Когда мама умерла, Гвенивер взяла меня к себе на несколько дней, а потом отец с ней крепко подружился, я это хорошо помню – каждое воскресное утро она присылала нам свежую выпечку в промасленной бумаге, и так продолжалось целый год, пока в доме не появилась новая папина жена. Лучше бы он женился на волоокой хозяйке Трилистника, у нее тогда была волнистая коса вокруг головы – как на бронзовом бюсте Юноны в Британском музее.
Господи, то Финей с Фетидой, теперь Юнона – почему я все утро думаю то о греках, то о римлянах? Может быть, потому, что учитель античной истории поселился у меня в голове, король-пастух, не умеющий улыбаться, мнимый полицейский, непойманный вор, чокнутый лондонец, собирающий мусор на берегу Ирландского моря.
А может быть, потому, что мой корабль несется по морю в грозу без руля, полный перепившихся фракийцев, покуда рулевой спит и видит бестревожные усладныесны об Итаке?
Если бы отец женился на кондитерше Гвенивер, то ее сын был бы моим братом, его покойная жена – моей невесткой, Эдна А. жила бы себе в своей глухомани, ходила там на танцы и знать не знала бы про лиловое озеро Вембанад, а Фенья – та и вовсе не родилась бы.
***
Я не знаю, почему эти свитера такие жесткие на ощупь, когда их покупаешь в магазине. Наверное, пряжу обрабатывают гусиным жиром, чтобы она не пропускала воду. Или растительным маслом.
Я даже не знаю, для кого я вяжу этот свитер, просто неделю назад я проходила мимо лавки, и мне понравилось название в витрине – шерсть тонкорунной мериносной овцы, в этом было что-то медленное, травяное, успокаивающее.
Дейдра учила меня вывязывать аранские узоры, когда мама была еще жива, и я хотела связать для нее свитер к Рождеству. Она показала мне лестницу Иаковаи рыбацкий жгут, но я запомнила только жгут, он самый простой.
Дейдра говорила, что в старые времена в каждой семье были свои узоры, по этим свитерам можно было опознать погибшего в шторм рыбака, и даже у пророка Даниила был такой свитер, сказала она, но в это я, конечно, не поверила, хотя Дейдра и поклялась, сложив пальцы домиком.
Свитер для мамы я связать не успела, получился только рукав, да и тот кривой, Дейдра потом пристроила его под связку чеснока в кладовке, зашив нижний конец и привязав петельку.
Этот свитер я, похоже, не довяжу и до конца рукава, да и дарить его некому. Останавливаться, однако, нельзя – на меня разозлится норна Верданди, она не любит брошенного вязанья, а еще больше не любит запутанного.
Книгу я тоже писать не умею, но вот начала – и нельзя остановиться. На меня тогда разозлится норна Урд, она не любит запутанного прошлого, а еще больше не любит забытого.
Лицевой травник
2000
Есть трава мята польская, сок ее в уши пускать – черви уморит, тем же соком помазуем язвы, в которых черви, и тако те умрут и выпадут. Которая трава мята ростет при водяных местех, и ту траву по разсуждению приемлют женки.
Когда в августе Саша хватилась маминого веджвудского блюда, она и думать не думала на сестру. Сначала она грешила на пожилую канадскую пару, тайком съехавшую в конце июля, не оплатив телефонного счета, но позже поняла, что канадцам пришлось бы немало потрудиться, чтобы вынести из «Кленов» две золоченые чайные пары, бисквитную вазу, менажницу и еще кое-что, по мелочи.
К вечеру на кухонном столе лежал список из шестнадцати вещиц, собранных толковым вором по разным углам пансиона. Самой большой потерей было все-таки блюдо – черный яшмовый фарфор с белым рельефом, высокая крышка обвита выпуклой виноградной кистью. Мамино любимое.
Это блюдо Хедда порывалась продать еще в девяносто седьмом, заявив, что папины похороны обошлись непомерно дорого, но Саша молча вынула его из буфета, завернула в газетную бумагу и поставила у себя под кроватью. Там оно и простояло до Хеддиного отъезда, которого, впрочем, не пришлось долго ждать. Как только театральный индус-любовник увез мачеху на озеро Вембанад, блюдо было распаковано, вымыто и поставлено на комод в родительской спальне.
И вот теперь оно пропало по-настоящему.
Подумав немного и дважды перечитав список потерь, Саша надела плащ и пошла в верхний город, в «Хизер-Хилл». Там она попросила портье вызвать администратора Брана и устроилась ждать на широком подоконнике, под пожелтевшей веерной пальмой. Встревоженный Сондерс пришел минут через десять и сел рядом, подложив под себя папку с бумагами: на нем были светлые форменные брюки.
– Ох, а я подумал: дома что-нибудь случилось, с братьями, – сказал он, удивленно разглядывая Сашу, губы его побледнели, невинная улыбка напрасно пыталась расцвести.
– Случилось, ты прав, – Саша взяла из кадки горсть ровных, искусственных камушков и стала пересыпать их из ладони в ладонь. – Только не у тебя дома, а у меня. Зачем тебе понадобился наш фарфор? Эдна ведь для тебя его стащила, я знаю.
– Не стащила, а взяла то, что ей принадлежало, – спокойно ответил Сондерс. – Я покупал снаряжение для дайвинга, и мне не хватило нескольких сотен, вот она меня и выручила. Все эти штуки дешевле купить заранее, в Англии, особенно гидрокостюм, а не то придется выписывать с доставкой на острова, сама понимаешь.
Про острова Саша слышала впервые, но виду не подала.
– Это был мамин коллекционный веджвуд, – сказала она. – Эдна его украла, и завтра я сообщу в полицию. Верни мне блюдо, Врана, а то хлопот не оберешься.
– Тебе еще дешево обошлось, – сказал Сондерс, слабо улыбнувшись. – Знаешь, во сколько теперь обходится малолетняя блондинка в кардиффском борделе? Сам я не интересуюсь, клиенты рассказывали.
– Дешево? – Саша разжала руку, и пальмовые камушки высыпались на пол с глухим резиновым стуком, лицо Сондерса поплыло у нее перед глазами – белое, с сочным улыбчивым ртом будто заснеженная карусель с алыми лошадками. Она замахнулась, чтобы стукнуть по карусели и остановить ее, но удержала руку и сунула ее в карман плаща.
Вот так же она удержала ее на школьном крыльце в Хеверстоке, когда Синтия Бохан угостила ее вкусненькимиз мятого коричневого пакета, в таких лавочник продавал ириски на развес.
– Там на самом дне осталось, – сказала Синтия, – доставай же, чего ты ждешь?
Саша засунула руку поглубже и вытащила горсть липучих плодов репейника, девочки, обступившие Синтию, радостно смеялись и катали ириски за щеками. Дора Кроссман даже выплюнула свою, чтобы не подавиться. Несколько репьев вцепились в рукав вязаного свитера, будто противные зеленые жуки, Саша разжала ладонь и высыпала добычу на каменный пол. Незнакомая брезгливая усталость заливала ее изнутри, заставляя щуриться и сжимать губы покрепче.
– Да не дуйся ты, ишь побледнела, – Синтия потрепала ее по плечу. – Сейчас еще кого-нибудь разыграем. Держи конфетку, – она вынула розовый комочек изо рта и протянула Саше. – Это тебе поцелуйчик, ты же меня любишь.
– Да не дуйся ты, – сказал Сондерс, поднимаясь с подоконника и отряхивая брюки от несуществующей пыли, – мне и дали-то за твою посуду всего триста с мелочью. Вот разбогатею на островах, куплю тебе новый фарфор, хоть целый сервиз, и без единой щербинки.
1999
Есть трава баклан, добра давать коровам и коням, кой дряхлы не ведутса, а которой человек труден и забываетса – пей и хлебай, парь и тело, и главу складывай, поможет Бог, и пот страшен пойдет, и скорбь выдет вон.
Весну они провели как будто во сне: все удавалось, все складывалось, всего хватало, в конце марта им даже повезло по-настоящему – со случайной группой туристов, купивших уэльский тур и застрявших в Вишгарде вместе со своим апельсиновым автобусом. Автобус сломался в воскресенье утром, и шоферу пришлось дожидаться понедельника: владелец гаража уехал на выходные к своей матушке, а помощь из Пенфро обещали не раньше полуночи.
Девять путешественников остановились в «Кленах», остальных разобрали владельцы пабов по соседству. В каждом уважающем себя заведении имелось несколько сыроватых темных комнат над пивным залом, они стоили дешевле, зато в «Кленах» была терраса с видом на пустынный весенний берег, а к чаю подавали настоящий валлийский джем из ревеня.
Утром Младшая явилась в кухню, побрякивая глиняной копилкой для чаевых:
– Двести пятьдесят фунтов! – сказала она – Я выписала счет на агентство Саута и Лэндера. И не меньше двадцатки мелочью в нашем кувшинчике. Теперь-то мы сможем купить собаку, верно, Аликс?
В конце весны Саша не поехала в Сноудонию, где ждал ее учитель, заранее оплативший неделю в «Белом Льве», она послала открытку с извинениями, но не получила никакого ответа. Тогда она отправила ему кольцо, и в ответ получила семейную реликвию Монмутов в длинном палисандровом футляре, на дне которого лежала записка: Все правильно. Бала не повторяется.Еще в футляре были шомполы, запасные кремни и сосуд с загустевшим костным маслом.
На озере Бала они уже были в девяносто шестом, ранней осенью, учитель Монмут как раз перестал быть учителем и занялся комментариями к Данте, так никогда и не дописанными. Там он и купил Саше кольцо – гладкое и тонкое, похожее на то, что в заповеднике надевают на чаячью лапу.
– Тут нужно выбить твой номер телефона и просьбу к нашедшему: вернуть в Монмут-Хаус, – сказала Саша, открыв бархатную коробочку, но Дэффидд даже не улыбнулся.
Позже, за завтраком – они жили в миле от озера, в коттедже под названием Картреф и готовили себе сами – он сказал, что однажды уже дарил девушке кольцо, лет двадцать тому назад, но все кончилось плохо, и теперь он считает бриллианты плохой приметой.
– Там был такой розоватый камень в резной оправе, – сказал Дэффидд, не поднимая глаз от тарелки с омлетом, – я хорошо его помню. Пришлось снять со счета почти все деньги, чтобы купить его. Прости, что рассказываю тебе это, но ты имеешь право знать.
Начало октября было холодным и сухим, вереск уже пожух, а дрок зацвел еще раз – золотистым густым цветом, озеро покрылось мелкой зыбью, как будто озябло от самой мысли о зиме. В самом начале они много гуляли, ездили на рынок в Ланнуишлин, хотели прокатиться по игрушечной железной дороге – старинный паровозик тянул вдоль берега несколько деревянных вагонов – но оказалось, что опоздали ровно на день, дорога закрылась второго октября.
– Не сезон, – объяснил им станционный сторож в вязаном жилете, – приезжайте весной, весной совсем другое дело. А теперь-то здесь ни души не будет до самого апреля.
Саша сочла это дурным знаком и всю дорогу обиженно молчала. Оставшиеся три дня она провела с книгой на берегу, примостившись на хлипких дощатых ступенях, ведущих к воде. Учитель тоже читал – воспоминания какого-то замшелого полководца, но больше по вечерам, в постели.
В Картрефе была одна кровать – просторная, со множеством мелких вышитых подушек и кружевным подзором. Саша спала в шерстяных носках, найденных в хозяйском гардеробе, в ноги ей сильно дуло из окна. В первый вечер в коттедже Дэффидд попытался обнять ее, как только они легли спать. То есть, сначала он покорно улегся головой к окну, потом принялся гладить ей ноги, а потом встал, стянул с себя смешную фланелевую майку и лег рядом с Сашей, лицом к лицу, положив руку ей на живот.
– Какая ты все же худенькая, – сказал он, – все ребра можно пересчитать, придется миссис Боу кормить тебя пудингом с утра до вечера.
Куриные ребрышки, вспомнила Саша. Вот ведь куриные ребрышки, говорил отец, проводя ладонью по маминому боку, и мама ежилась, сводила тонкие выгнутые брови – притворялась, что злится. Злиться по-настоящему она не умела, а вот Саша умела, да еще как.
Учитель Монмут прижал ладонь чуть покрепче, Саша оттолкнула его и резко села в постели, ей вдруг показалось, что пальцы Дэффидда отпечатаются у нее на коже, будто на восковой табличке, навсегда – как пальцы мальчишки, разорившего голубиное гнездо, отпечатались на камне из Лланваэса. [62]62
…пальцы мальчишки, разорившего голубиное гнездо, отпечатались на камне из Лланваэса– имеется в виду камень из церкви св. Давида в Лланваэсе. Согласно одному валлийскому преданию, этот камень схватил за руку мальчика, который пытался разорить гнездо голубя, жившего в этой церкви.
[Закрыть]
– Не сейчас, – сказала она, не оборачиваясь, зная, что Дэффидд недоуменно смотрит ей в затылок. В темноте, подсвеченной алым огоньком приемника, его тело – блестящее, в розовых родинках, как у речной форели – показалось ей слишком тугим, слишком жестким, наполненным какой-то противной упругой жизнью. Саша сидела, опустив голову, чувствуя, как холод струится из щелей в оконной раме, молчание Дэффидда холодной струйкой стекало по ее плечам и спине.
Миссис Боу кормит его пудингами с утра до вечера, а мне придется это делать до самой смерти, подумала она и заплакала.
