Текст книги "Секретное досье"

Автор книги: Лен Дейтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Дом с привидениями. – Он улыбнулся, потирая мундштуком трубки усы. – Эти люди, – Найтли всегда называл городскую полицию «эти люди», – проделали для вас очень большую работу. «Отпечатки пальцев». Обычно мы проверяем только за пять лет, кроме случаев убийства и измены, для них и для вас мы проверили всю коллекцию за восемнадцать лет. – Он помолчал. – Затем они проверили специальные подборки, подборки «с места преступления», картотеку индийских моряков… – Найтли ткнул спичкой в чашечку своей трубки и втянул щеки. – Дезертиров с судов и святотатцев. – Он снова помолчал. – Ничего нигде. Научная экспертиза, – он постучал указательным пальцем, – мы сделали обычные анализы. Старые пятна крови были группы «0», но с другой стороны, у сорока двух процентов населения в стране группа «0»…

– Найтли, – перебил я, – ваше время ценно, мое тоже, я все это знаю. Просто скажите мне то, ради чего вы прислали сообщение.

– Процедура: внешний вид дома. – Он побарабанил следующим пальцем. Я понял, что это бесполезно. Мне придется услышать все. Заставить Найтли немедленно перейти к кульминации было все равно что пытаться достать из бутылочки аспирин, не вынув прежде вату. Он поведал мне обо всем: перекопанный на восемнадцать дюймов в глубину огород, обследование миноискателем полов, обшивки и штукатурки и сада. Он перечислил обнаруженные ими книги и баллоны с кислородом, консервированные продукты и сложные привязные ремни безопасности, привинченные к резервуару. – И только тогда, сэр, мы нашли эту коробку с кинопленкой. Не думаю, чтобы ее вообще прятали. На самом деле сначала мы подумали, что, должно быть, ее принесли с собой ребята из судебно-научного отдела.

К этому моменту я догадался, что Найтли говорит о жестяной коробке. Я протянул руку в надежде, что он передаст ее мне. К сожалению, нет. Найтли пленил слушателя и отпускать его не собирался.

– Мы проверили все оборудование, затем я решил, что если они носили вещи в машины, стоявшие на подъездной дорожке, и очень спешили… а они, без сомнения, очень спешили. – Я кивнул. Найтли встал, изображая для меня, как это было. – Выходя с полными руками вещей…

– Каких вещей? – спросил я. Мне было интересно познакомиться с миром фантазий Найтли; в такой день, каким складывался этот, меня радовала любая возможность отвлечься.

– Ах… – Найтли наклонил голову набок и посмотрел на меня. Повторил: – Ах… – Он был похож на сомелье в «Тур д’Аржан», которого просят принести бутылку дешевого, непритязательного алкоголя. – Это вам придется сказать мне, сэр, каких вещей.

– Тогда давайте скажем «кораблей в бутылках», – ответил я.

– Военных кораблей, сэр?

– Да, ядерных подводных лодок, ракетных комплексов морского базирования, плавучих учебных лодок «Кока-Колы», адмиральских катеров из цветной секции журнала «Лайф», транспортных судов со сменными фильтрами для думающих людей, психологически устаревших танкеров и кораблей для поставки пончиков глубокой заморозки.

– Да, сэр. – Найтли сделал вид, что его трубка потухла, и забренчал спичечным коробком над чашечкой трубки, устраивая целое представление из раздувания в ней красной искры жизни. Его щеки втягивались и надувались. Он посмотрел на меня, слабо улыбнулся и сказал: – Вероятно, вам будет приятно это услышать, сэр. – Он открыл коробку и извлек бобину с четвертьдюймовой пленкой. – Однако помните, сэр, я не говорю, что они принадлежат жильцам.

– Они? – Я надменно уставился на него. – Вы хотите сказать, что эта запись и фильм, который вы послали Россу в Военное министерство?

Это сразило Найтли. Поймите, я не виню его. Он просто пытался всем угодить, но не винить его и не пытаться предотвратить дальнейшие инциденты подобного рода – опять же разные вещи. Найтли повращал воспаленными глазами. Мы посидели в молчании секунд тридцать, потом я сказал:

– Послушайте, Найтли, отдел Росса полностью военный. Все, что проходит перед вашими глазами или касается вашего слуха и имеет хоть малейшее отношение к гражданским делам, направляется Долби или, как в настоящем случае, ко мне, а если нет – то к Элис. Если когда-нибудь у меня появится причина думать, что вы направляете любую информацию, Найтли, любую, не по тем каналам, вы станете младшим капралом, отвечающим за конфиденциальные документы в офицерской столовой в Адене. Если я не придумаю ничего хуже. Я больше не повторю эту угрозу, Найтли, но не воображайте, что она не будет вечно висеть над вами как дамоклов меч. А теперь давайте посмотрим, что вы нашли в глубине сада. И только попробуйте снова забарабанить, черт бы вас побрал, пальцами.

Он показал мне запись на большом сером феррографе. Качество звука было абстрактным. Походило на постановку «Мессии», прослушиваемую через стену и проигрываемую на половинной скорости.

– Животные, овощи или минералы? – спросил я.

– Эти люди говорят, что голоса человеческие.

Я прослушал волнообразное и монотонное мяуканье, блеяние, ослиные крики, лай с завыванием и обнаружил, что эти «голоса» столь же трудно слушать, сколь и определить их принадлежность. Я кивнул.

– Мне это ничем не помогло, но я заберу пленку с собой и подумаю над ней. Может, и разберусь.Отдав мне пленку и коробку, Найтли тихо попрощался.

16

На следующий день я не отправился в контору с утра. Я проследовал вверх по Чаринг-Кросс-роуд в автобусе 1-го маршрута, затем пошел напрямик через Сохо. Мне хотелось купить кое-что из продуктов – кофе, баклажанов, острых копченых свиных сосисок, черного хлеба, в таком духе. Девушка в магазине деликатесов выщипала брови – так они мне понравились меньше. Выглядела девица постоянно удивленной. С покупателями этого магазина, возможно, другой и не будешь. Я решил выпить кофе в «Ледсе». Кофе там, может, и неважный, но чизкейк приготовили отличный, и посетители мне нравятся.

Внутри после жаркого солнца казалось мрачно. Я пнул протертую до дыр часть коврового покрытия и опустился на шаткий деревянный стул. Шумно булькали два кофейника «Кона».

Принесли мой кофе. Я расслабился с «Дейли экспресс». Основанное на слухах сообщение из надежного источника извещало, что девушка, еженедельно снимающаяся в плохом телесериале, вполне вероятно, родит ребенка.

На полицейского, получающего 570 фунтов в год, напали подростки с ножами у кинотеатра, где девятнадцатилетняя звезда рок-н-ролла давала сольное выступление, за которое получала 600 фунтов.

«Будет ли Джим Уокер играть за Суррей?» Помещена фотография Джима Уокера и 600 слов. Будет или нет – не говорилось.

«Ожидается, что теплая солнечная погода сохранится. В Кельне и Афинах зарегистрирована рекордная для этого времени года температура».

«Британское тяжелое электрооборудование по-прежнему лучшее в мире», – заявил какой-то англичанин, торгующий электрооборудованием. Я мысленно сыграл тихий реквием по стольким напрасно загубленным деревьям.

Просидел я там с полчаса или около того. Курил «Галуаз» и размышлял о Найтли и Россе и о том, как кто-нибудь поумнее меня разобрался бы с Чико. Мюррей был единственным во всей этой бригаде, с кем мне хотелось бы дружить лично, и единственный в этом деле случайный человек. Он не прошел ни тщательной проверки, ни подготовки в качестве оперативного сотрудника. Я подумал о своем письменном столе, где меня ждал обычный поток макулатуры, которую надо прочитать и разметить, прежде чем приступить к чему-то важному. Образ этого стола мучил меня.

Утром мне, как правило, доставляли небрежно собранную папку с материалами из Вашингтона – Министерство обороны США, Директор по особым операциям, Государственный департамент, Военная контрразведка США. Раз в неделю я получал так называемый дайджест «Оценки национальной разведки», это они представляли и президенту. Дайджест означал, что я получал копии тех ее частей, которые они решали мне показать.

Затем присылали от шести до восьми страниц с переводами из иностранных газет – «Правды», «Народной ежедневной газеты», главной газеты китайского коммунистического режима, и «Красного флага», теоретического органа китайского Центрального комитета, и возможно, несколько обзоров югославской, латвийской или венгерской печати.

Все эти бумаги копились у меня последние несколько дней. Я решил пособирать их еще денек. Стоял теплый лондонский летний день, покрытые сажей деревья шелестели покрытыми сажей листьями, а девушки нарядились в легкие хлопчатобумажные платья. Я расслабился, все казалось просто. Попросил еще чашку жидкого кофе и задумчиво откинулся на стуле.

Она ворвалась в старую разбитую дверь «Ледса» и в мою жизнь, как железнодорожный экспресс Лондон – Глазго «Королевский шотландец», но без всего этого пара и шума. Темноволосая, спокойная и опасная с виду. Заколотые назад волосы, по-детски широко раскрытые глаза – она стояла, на мгновение ослепленная сменой освещения.

Медленно, не мигая, она огляделась вокруг, встречая дерзкий напор губошлепов-ловеласов из «Ледса», затем прошла и села за мой маленький круглый стол с пластиковой столешницей. Заказала черный кофе и круассан. Лицо у нее было гладкое, как на слепке со статуи ацтекской богини; всему статичному в ее чертах противоречил мягкий, обволакивающий, быстрый взгляд глаз, в которых зритель тонул, не сопротивляясь. Волосы ее, грубые и восточные по фактуре, были собраны в пучок на макушке. Она медленно пила черный кофе.

На ней было то «маленькое черное платье без рукавов», которое каждая женщина держит в резерве для вечеринок с коктейлями, похорон и премьер. Ее стройные белые руки сияли на фоне тусклой ткани, а ладони были длинными и изящными, ногти подстрижены коротко и покрыты лаком нейтрального цвета. Я наблюдал, как ее ровные, очень белые зубы впиваются в круассан. Она могла бы быть прима-балериной Большого театра, первой женщиной капитаном корабля в Швеции или пресс-агентом актера Сэмми Дэвиса. Она не приглаживала волосы, не доставала зеркальце, не подкрашивала губы и не хлопала ресницами. Беседу начала в застенчивой английской манере. Звали ее Джин Тоннесен. Она была моей новой помощницей.

Элис, хитрая старая кукла, которая никогда своего не упустит, дала мисс Тоннесен досье срочного характера, включая записку от Чико, где говорилось, что он «уехал на день, позвонит во время вечернего чая». Это бесило, но мне не хотелось начинать деловой день, выйдя из себя.

– Выпейте еще кофе.

– Черный, пожалуйста.

– Из какого отдела вы к нам пришли?

– Я уже работала у Долби… на телефонной станции в Макао.

Должно быть, на лице у меня отразилась горечь оскорбленного самолюбия.

– Полагаю, нам нужно перестать говорить «у Долби» теперь, когда нами руководите вы.

– В этом нет необходимости. Он отсутствует временно. Во всяком случае, так мне сказали.

Она улыбнулась, улыбка у нее была приятная.

– Ужасно, наверное, вернуться в Европу – даже в прекрасный летний день. Помню, как ходил в ресторан в Макао. Он был надстроен над казино. На иллюминированном табло отражались результаты игры за столами внизу. Официантки принимали ставки, брали деньги, ты ешь, на табло появляется результат: «Угадал! Несварение!»

Она снова улыбнулась, качая головой. Мне нравилось сидеть здесь, наблюдая за ее улыбкой, ясной, белозубой улыбкой. Она ухитрилась позволить мне сыграть в начальника, не превращая это в похороны. Я смутно помнил Джин по Макао, в смысле помнил ее случайные сводки и отчеты.

– У меня с собой моя переводная карточка, – сказала она.

– Давайте посмотрим.

Я начинал подтверждать свой портрет, грубо набросанный Элис. Хотя «Ледс» был неподходящим местом, Джин подала мне бледно-зеленую регистрационную карточку размером примерно шесть на десять дюймов. Такие карточки подшивают в личное дело, например, в больших коммерческих фирмах, но на месте ее имени и адреса были только нерегулярные ряды прямоугольных отверстий. Под этим в клеточках помещалась информация. Родилась двадцать шесть лет назад в Каире. Отец норвежец, мать шотландка, вероятно, люди обеспеченные, поскольку между 1951 и 1952 годами она училась в школе в Цюрихе и решила там жить. Вероятно, работала на Британскую дипломатическую службу в Швейцарии – не впервые посольская машинистка переходила в этот отдел. Ее брат имеет норвежское гражданство, работает в судоходной компании в Йокогаме – следовательно, можно предположить Гонконг, затем Макао, где она работала неполный рабочий день в туристическом бюро, Португальский комплект. Графа, помеченная буквой «Т», пестрела данными. Она говорила по-норвежски, по-английски, по-португальски, по-немецки, по-французски, аббревиатура рядом с ними обозначала, что она «бегло говорит и пишет» на этих языках, и владела мандаринским диалектом китайского языка, японским языком и кантонским диалектом китайского, на этих – «немного говорит». Уровень допуска к секретным материалам был у нее GH7 «без ограничений»; это означает: не обнаружено ничего, что может препятствовать повышению ее уровня допуска, если отдел захочет перевести Джин на новый уровень.

– Тут не сказано, умеете ли вы шить, – заметил я.

– Не сказано, – согласилась она.

– А вы умеете? – спросил я.

– Да.

– Брюки? – поинтересовался я.

– Да.

– Вы приняты.

Поблагодарив ее, я вернул карточку. Это было прекрасно: она прекрасна, мой самый первый красивый шпион, если, разумеется, считать, что это карточка Джин Тоннесен и это действительно Джин Тоннесен. И даже если и нет, она все равно мой самый первый красивый шпион.

Джин убрала карточку в свою маленькую дамскую сумочку.

– Что у вас там? – спросил я. – Маленький короткоствольный автоматический пистолет двадцать второго калибра с перламутровой рукояткой?

– Нет, его я ношу за подвязкой. А здесь у меня пистолет-зажигалка.

– Хорошо. Что бы вам хотелось на ленч?

В Лондоне, имея красивую голодную девушку, ты должен показать ее Марио в «Террацце». Мы сели на первом этаже у окна, выходящего на улицу, под пластмассовыми виноградными гроздьями, и Марио принес нам кампари с содовой и сказал Джин, как сильно он меня ненавидит. Чтобы сделать это, он практически откусил ей ухо. Джин это понравилось.

Мы заказали Zuppa di Lenticchie, и Джин поведала, что этот чечевичный суп напомнил ей о поездках вместе с отцом на Сицилию много лет назад. У них там жили друзья, и каждый год они подгадывали свои визиты к празднику святого Иосифа 19 марта.

В тот день более богатые семьи заготовляли громадное количество еды и открывали двери своих домов для всей деревни. Праздник всегда начинался с чечевичного супа и спагетти, но в день святого Иосифа сыр есть нельзя, поэтому вместо него блюдо посыпали смесью из поджаренных хлебных крошек, сардин и фенхеля.

– Ничего лучше тех дней под жарким солнцем я не помню, – задумчиво проговорила Джин.

Мы съели кальмары и курицу, в которой глубоко внутри были искусно спрятаны сливочное масло и чеснок. На них натыкаешься, как на жилу ароматного золота. Джин взяла блинчики и крошечную чашечку черного кофе, не упоминая о калориях, и за всю трапезу не выкурила ни одной сигареты. Выказав этим, что достаточно добродетельна, она должна была проявить какие-то пороки.

Марио, решив, что я нахожусь на пороге грандиозного и важного обольщения, принес нам бутылку холодного игристого «Асти» «за счет заведения». Он наполнил и долил бокал Джин, затем повернулся, все еще держа бутылку в руке. Ткнул в мою сторону горлышком.

– Хорошо?

Так это, без сомнения, и было. Вино и Джин сговорились привести меня в состояние нежной эйфории. Солнечные лучи падали пыльными полосами на скатерть и освещали ее лицо, когда она улыбалась. Я наблюдал за перевернутым отражением Джин в чистой прохладе вина в ее бокале. На улице водитель влажного рыбного фургончика яростно спорил с печальным инспектором дорожного движения. Поток машин слился в металлическую реку, а из такси в нескольких шагах отсюда вышли двое мужчин, расплатились с шофером и продолжили свой путь пешком. Стекло такси лишь на мгновение позволило увидеть отражение мужчин, затем влилось в двинувшийся поток, закрывшись, как затвор фотообъектива.

Один из мужчин телосложением напоминал Сойку, на другом были туфли в стиле Долби. Внезапно эйфория исчезла.

17

Водолей (20 января – 19 февраля). Это может быть неделя смешанных эмоций. Не упускайте ни одну из подвернувшихся возможностей и будьте готовы изменить свои планы.

На картотечном шкафу стоял кувшин с желтыми маргаритками, мой новый ковер был затоптан, а окно открыто впервые за многие месяцы. Внизу на улице двое молодых людей, схожих между собой одеждой от Сесила Джи, насиловали барабанные перепонки окрестностей своими мотороллерами. В диспетчерской грохотал шахтерский духовой оркестр с ксилофоном, от которого вздрагивали мои маргаритки. Элис услала Джин с каким-то поручением, затем принесла мне настоящее досье на Джин Тоннесен. Толстая папка, состоящая из отдельных листков, скрепленных коричневым шнурком с маленькой пронумерованной металлической печатью.

Досье в общих чертах повторяло карточку, хотя с нашими людьми не всегда так бывает. Упоминалась история в Цюрихе – роман с мужчиной по фамилии Мейдью, каким-то образом связанным с Государственным департаментом США. Ее брат в Йокогаме тревожил составителей этого досье – антиядерная деятельность, заявления, письма в японские газеты и т. п., но в наши дни это весьма обычное дело. Брат, пропавший в 1943 году в оккупированной немцами Норвегии. На последней странице резюме стояло слово «Норвегия» со знаком плюс. Это означало, что Джин не следует привлекать к работе, которая поставит под вопрос ее лояльность норвежскому правительству, но рекомендуется любая деятельность, касающаяся сотрудничества с Норвегией. Все прямо и недвусмысленно.

– Говорю… не хотите посмотреть на последние? Новая подборка цифр, на которую вы можете просто…

Я застонал:

– Сейчас нет времени, боюсь.

Мне еще очень долго не хотелось видеть Карсуэлла, но я не мог собраться с силами, чтобы перевести его. В любом случае, теряя его, мы потеряем Мюррея, а я желал бы удержать единственного крепкого интеллектуала из числа наших взрослых представителей мужского пола.

Карсуэлл подошел поближе и отряхнул от пыли старую бархатную подушку.

– Как дела? – спросил я, сдаваясь.

Похрустывая суставами, он устроился на моем плетеном стуле.

– Чувствую себя очень хорошо, на редкость хорошо. Значительная физическая нагрузка и свежий воздух, вот и весь секрет… на мой взгляд, и вам это не помешало бы. Слегка перерабатываете, старина. Это видно, синяки здесь! – Он провел пальцем под своими большими, широко раскрытыми, покрасневшими глазами.

Дверь бесшумно отворилась, и вошла Элис, чтобы забрать досье Джин. Я начал привыкать к тому, что у меня есть свой отдел. Мои исторические книги, записки и неоплаченные счета были в таком изобилии разбросаны по нашему единственному светлому чистому кабинету, что я почти забыл о строгом порядке, царившем здесь при Долби. Элис, однако, не забыла и постоянно выравнивала стопки папок и убирала вещи по местам, где «хранит их мистер Долби». Я обнаружил кроссворд, над которым все еще бился. Элис заполнила его. Десять по вертикали я угадал правильно. Это было «иго».

– Невеселая штука – ревматизм, – говорил Карсуэлл.

«Диферамб» оказался ошибкой. Не знаю, почему я вообще взял это слово…

– Намазать мазью «Белая лошадь», – говорил Карсуэлл, – и прямиком в постель.

Мне хотелось, чтобы Карсуэлл замолчал и отправился домой. Он курил свою сигарету, с нервной сосредоточенностью обязательно вынимая ее изо рта, но никогда не дальше чем на три дюйма. Элис наблюдала, как Карсуэлл почесывает лопатки о резную спинку гостевого стула. Она знала, как и я, что он устраивается надолго. Элис закатила глаза, изобразив сочувствие. Я притворился, что не видел решенного кроссворда.

В этот момент на кнопку «А» нажимал Чико.

Мой внешний телефон зазвонил. И все заговорили.

– Откуда ты? Да, где ты сейчас? Какого черта ты делаешь в Грэнтеме?

– Позвольте мне поговорить с ним, сэр. Нужны заявки на фильмы, он не составил их, а эти заявки нужно отправить сегодня.

– Тебе нечего делать в Грэнтеме. Кто подписал твою командировку? О, правда? Что ж, тогда она пойдет за твой счет.

– Мюррей, – безжалостно продолжал Карсуэлл, – отличный сотрудник, заметьте, но без вашей уверенности – ничто. Я это ценю. Работает очень тщательно, сдерживает стремление к поспешным выводам. Скрупулезность – суть статистического анализа.

– Ну а мне какую роль ты отводишь в этой драме твоей жизни?

– Да, сэр, понимаю, сэр, начальник, сэр, но когда я увидел…

– Правильно, Чико, это верно, хоть раз ты ответил правильно. Я именно начальник, и в данный момент – твой начальник. Но ведь тебя это не волнует, не так ли? Ты скрылся бы неведомо куда, если бы Долби по-прежнему руководил отделом… а?

– Я видел Долби, сэр, говорил с ним. Сегодня вечером я снова с ним увижусь.

Карсуэлл разложил на моем столе несколько листов бумаги и сказал:

– Эти цифры, которые я сюда принес, всего лишь кратчайшая возможная выжимка, я не хочу утруждать вас сутью. Вам нужен результат, а не причины невыполнения, как вы всегда говорите. Нужно проделать гораздо больше работы, чтобы придать им убедительности. Я имею в виду настоящей убедительности. На данном этапе это скорее аналитическое предчувствие.

– Ты не имеешь права встречаться с Долби.

– На открытой линии нельзя говорить «начальник», сэр.

– Не вмешивайтесь, Элис.

– Аналитическое предчувствие, но тем не менее предчувствие.

– Ты не имеешь права действовать через мою голову. Это крайняя низость и чертовски не по-военному.

– Не следует говорить «не по-военному»… это открытая линия. Он говорит по обычной телефонной линии.

Карсуэлл все еще бубнил:

– Мастерство приходит при чтении результатов, старина, я всегда говорю. Просто требует тренированного ума. Я знаю, что некоторые из наших причуд иногда кажутся вам странными. О, я знаю. Нет, нет, нет, конечно, вы человек действия. Патер такой же, точно такой же.

– Я узнал этого парня, сэр. В фильме в Военном министерстве, сэр. Друг, сэр, моего двоюродного брата и отлично соображает в химии. Правда, сэр. Сегодня вечером я снова увижусь с Долби. Он считает, что мне нужно несколько дней побыть здесь, сэр. Долби запретил мне сообщать о своем местоположении, но я знал, что вы поинтересуетесь, где я. К тому же мне нужно написать заявки на фильмы, сэр. Я пропустил уже несколько дней.

Карсуэлл собирал листки со статистическими данными и складывал в большую прошнурованную папку.

– Мюррей возьмет на себя всю деятельную сторону, звонки и ведение дела. Но я хочу, чтобы вы дали ему разрешение называться представителем Особого подразделения городской полиции. Я собирался прийти к вам на прошлой неделе, но Мюррей сказал, что без каких-либо отправных данных нечего и начинать. Нам придется проверить больницы, дома престарелых, санатории… дома умалишенных тоже, старина, сказал я, раз они ученые. Ха-ха. Но это убедительно, заметьте.

Дома умалишенных, размышлял я, интересно, что Карсуэлл придумает в следующий раз. А Чико тем временем говорил:

– Мне перезвонить вам завтра после разговора с Долби, сэр?

– Джин здесь, сэр, – сказала Элис, пытаясь спрятать личное дело Джин под розовато-лиловым кардиганом с голубыми пуговицами.

– Здравствуйте, моя дорогая юная леди.

– Нет, не вешайте трубку, я еще не закончил!

– У меня возникли большие трудности, Элис. Они сказали, что сводка будет готова только к утру.

– Сядьте на мое место, там не слишком удобно.

– Они ясно сказали: в четыре тридцать. Всегда одно и то же. Чем больше времени им даешь, тем меньше можно на них рассчитывать.

– Этот друг моего кузена, сэр, сотрудничает с разработчиками химического оружия. Я бы знал, если бы поговорил с ним.

– Нет, я целый день сидела.

– Как получилось, что ты виделся с Долби?

– Долби приходил после объявления в «Стейдж».

– Ну и почему вы мне не сказали, Элис?

– Я, правда, лучше постою.

– Нет, я говорю с Элис. Как ты встретился с Долби?

– Могу я тогда сказать Мюррею, чтобы он продолжал, сэр, действуя, разумеется, со всей осторожностью? Мы не должны огорчать стражей закона.

– Они сказали, в какое время утром, Джин?

– Совершенно случайно. В жуткой забегаловке. Там, где он обычно встречается с вами.

– Я в жизни не был в Грэнтеме, из поезда, во всяком случае, не выходил.

– Это очень меня подбадривает, моя дорогая. Когда вы состаритесь, солнце согреет ваши кости.

– Напомните ему о заявках, сэр. Только он в них разбирается.

– Нет, если мне понадобится стул, вот еще один стул, правда… м-м-м…

– Совершенно точно – где он обычно встречается с вами. Так он сказал.

– Я пройдусь по всем результатам вместе с вами, если захотите. Я знаю, они произведут на вас впечатление. Вы в два счета с ними разберетесь.

– Нет, трезвый как стеклышко.

– Мне подождать, сэр? Почти пять тридцать.

– Я, сэр. Нет, сэр. Вы же знаете, я почти никогда не пью, сэр.

– Хорошо, – сказал я. – Ты мне нравишься, Чико. Позвони в это же время завтра. К тому моменту я составлю твои треклятые заявки, если начну сейчас.

Репутация отдела нуждалась в новом сумасшедшем плане Карсуэлла не больше, чем в новых заявках на фильмы. Но я слишком ослабел от короткого телефонного разговора с Чико, чтобы спорить. Я дал добро в надежде, что Мюррей достаточно умен, поэтому избежит неприятностей. Карсуэлл зашаркал прочь, унося свою большую коричневую папку со статистическими данными. Это была среда. К десяти тридцати я закончил составлять заявки, выпил у «Фитцроя», а затем пошел в контору, чтобы вызвать машину. В числе машин для служебного пользования у нас было много такси. Совершенно неприметные машины, а через голубое стекло хорошо вести наблюдение. Когда я переходил через улицу, там уже стояло одно из наших такси. Казалось невероятным, чтобы Джин или Элис с точностью до нескольких минут спрогнозировали, сколько времени займет составление заявок. Я заглянул в такси, но там было пусто. Поднявшись на верхний этаж, я увидел свет, пробивающийся из-под двери моего кабинета. Я выключил его. Подошел ближе. Внутри кто-то перебирал бумаги на моем столе. Слышно было, как на улице внизу ссорятся два человека. Рядом с моей головой мягко тикали офисные часы. Я взял со стола Элис большую металлическую линейку и поймал себя на том, что потираю шрам, оставшийся от прыжка в игорную комнату. Бесшумно и медленно я повернул латунную ручку. Затем пинком распахнул дверь и упал на колени, занеся линейку для удара.

– Здравствуйте, – сказал Долби и налил мне выпить.

Долби был в убогом твидовом костюме. На фоне красного от неоновой рекламы неба серело очертание охапки маргариток, принесенных Джин. Долби тяжело сидел за столом, свет настольной лампы, которую можно было поворачивать во все стороны под разными углами, падал на большую стопку несекретных офисных документов, с которыми я, похоже, так и не справился. В свете низко опущенной лампы его темные глаза казались глубоко посаженными. Быстрые, нервные движения компенсировали медленную реакцию Долби. Я осознал, что он не перехитрил меня, когда я ввалился в дверь. Он просто еще не начал реагировать.

Вопросов у меня к нему, похоже, накопилось много. Интересно, следует ли мне тут же пойти со шляпой в руке к Россу и сказать, что мы будем счастливы получить досье на «Джумхурию»? Долби налил мне большую порцию виски «Тичерс», и в этот момент оно пришлось очень кстати – меня затрясло. Держа стакан обеими руками, я с благодарностью прихлебывал. Взгляд Долби медленно сфокусировался на окружающем, словно он вернулся из долгого, долгого путешествия. Мы смотрели друг на друга, наверное, минуты две, потом он заговорил своим хорошо поставленным низким голосом.

– Вы когда-нибудь видели взрыв бомбы? – спросил он.

Мне хотелось, чтобы Долби все мне объяснил, а он лишь усиливал мое смущение, задавая вопросы. Я покачал головой.

– Теперь увидите, – сказал он. – Министр специально попросил нас присутствовать при следующем испытании американцев. Американское министерство обороны говорит, что они нашли способ блокировать сейсмографы, они хотят сделать попытку вдвое перекрыть показатели русских. Я сообщил ему, что у нас есть досье на некоторых находящихся там британских ученых.

– На некоторых из них, – согласился я. – Если мы готовы считать, что Карсуэлл хоть чего-то добился, тогда у нас есть досье на восемнадцать из пятидесяти британцев, эти пятьдесят включают одиннадцать лаборантов.

– Да, – оживился на мгновение Долби. – Элис сообщила мне, чем вы тут с Карсуэллом занимались. Можете это оставить и вывести Карсуэлла и сержанта из отдела, у нас теперь слишком много сотрудников.

Хороша же помощь от Долби: его не было пару месяцев, затем он без предупреждения возвращается среди ночи и делает только критические замечания.

– Этот взрыв бомбы назначен на вторник. Я полечу. Вы можете захватить помощника, если хотите.

Интересно, знает ли Долби о Джин и, если я по-прежнему имею право на помощника, вернулся ли он к руководству?

– Вы хотите, чтобы с нами полетел Чико?

– Да, позвоните ему. Пусть займется билетами и паспортами.

– Сейчас одиннадцать пятнадцать, – сказал я. – Вы знаете, где его найти?

– Знаю ли я? Кто здесь руководил последние несколько недель? Ведь у вас есть его номер? Я не видел Чико несколько недель.

– Он в Грэнтеме, – вяло откликнулся я.

– Кто его туда послал и зачем?

Я не знал, почему Долби так темнит, но решил прикрыть Чико.

– Нам нужно было перевезти досье, а курьера с достаточным уровнем допуска не оказалось. Он вернется где-то через день.

– О, ну и ладно. Элис все устроит.

Я кивнул, но впервые заподозрил, что происходит нечто странное, и отныне решил не высовываться.

На следующее утро я завершил маленькое личное дело, которое занимало у меня час каждые два месяца. В одном месте неподалеку от Лестер-сквер я забрал тяжелый конверт из коричневой бумаги, исследовал содержимое и отправил назад, на адрес, с которого его получил.

18

Водолей (20 января – 19 февраля). У вас могут появиться новые интересы, но не забывайте о старой дружбе. Влюбленных ждет захватывающее развитие событий.

Атолл Токве казался горстью хлебных крошек на синем покрывале. У каждого островка была своя маленькая зеленая бухта, сопротивлявшаяся синеве безбрежного Тихого океана, который ударял о рифы молотками гнева и разбивался, окутывая вихрем белизны потерпевшие крушение суда, тонувшие у береговой линии с 1944 года. Открытые беззубые рты десантных судов для переброски танков зияли, направленные в сторону затянутого колючей проволокой пляжа. Повсюду виднелись яркие красные пятна ржавеющих танков и рельсовых тележек, разбитые, расплющенные и открытые вечному небу. Снизившись, мы начали различать крашеные ящики для боеприпасов и разбитые деревянные ящики. Огромный вертолет «Вертол», забравший нас с авианосца, где всего час назад мы наслаждались ледяным апельсиновым соком, кукурузными хлопьями и вафлями с кленовым сиропом, пронесся над водой, направляясь к бетонному «Лабораторному полю» – взлетно-посадочной площадке, десять недель назад не существовавшей. Когда мы спустились на землю, к нам направился джип, выкрашенный в белый цвет. Сидевшие в нем четверо представителей воздушной полиции были в шортах (на американцах шорты всегда смотрятся нелепо), защитного цвета рубашках с расстегнутым воротом и при белых пистолетах и портупеях. Их имена значились на кожаных полосках, прикрепленных на правой стороне рубашки, на груди.