Текст книги "Восемьсот виноградин"

Автор книги: Лаура Дейв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Холмы Себастопол-Хиллс, Калифорния, 1989 г

Однажды Марри сказал, что в сельском хозяйстве, в том числе в виноделии, результатов стоит ждать через десять лет. Десять лет на то, чтобы понять, как ведет себя земля и как нужно с ней обращаться.

И вот прошел десятый год – начало и конец всего. Сегодня они устроили вечеринку в честь сбора урожая – довольно скромную. В этом году Дэн занял побольше денег и построил домик винодела, где мог спокойно работать. Идею подала ему Джен. Решила отделить церковь от государства.

Дэну идея не понравилась, однако спорить он не стал и теперь был этому рад. Рад, что может сидеть на крыльце домика и наблюдать, как работники поглощают отличную пиццу и бесплатное пиво.

Не бог весть какая вечеринка, но все-таки. Хорошо, что он может как-то отблагодарить своих помощников. Они заслужили. Довольные работники сидели под зонтиками на стульях, которые расставила для них Джен. На заднем плане негромко пел Боб Дилан.

Несмотря на холодную погоду, урожай собрали достойный. Ягоды не осыпались. Жаловаться не на что. Кроме разве одного: пятилетняя дочка Дэна объявила, что хочет стать виноделом, как папа. Это разбило ему сердце. И в то же время он был счастлив. Дэну не хотелось думать о том времени, когда она останется здесь одна, а его не будет рядом. Сейчас виноградник для Джорджии – радость, чистая, незамутненная радость. Но что, если он станет для нее чем-то другим? Впрочем, нельзя решать за детей, когда они уже взрослые. Когда им пять, а того и гляди стукнет пятьдесят.

Джорджия сидела рядом с Дэном на крыльце и читала книжку, когда к ним подошел Марри.

– Дэн!

Марри улыбался. В одной руке он держал бутылку собственного вина, другой прижимал к себе внука – Джейкоб приехал из Нью-Йорка погостить.

Дочка Дэна бросила книжку и побежала к братьям, которые играли в мяч. Финн тут же протянул ей перчатку. Бобби молча грыз ногти. Это была игра для двоих – он не хотел, чтобы сестра им мешала. Финн обнял Джорджию за плечи и так и стоял, пока Бобби не сдался и не бросил ей мяч. Джен однажды обратила внимание Дэна на то, как дети ведут себя друг с другом, и теперь он тоже заметил. Бобби всегда бросал мяч так, чтобы Джорджия смогла поймать. Осторожнее, чем Финн. И ждал дольше. Бобби спускался до уровня сестры, а не требовал, чтобы она поднялась до его. Поэтому они с Джен почти не вмешивались в детские раздоры – пусть разбираются сами. Родители знали: хотя с виду Финн больше заботится о сестре, на самом деле Бобби ему не уступает.

– Как дела, Марри? – спросил Дэн.

– Хорошо, не жалуюсь.

– Угощайся, – Дэн с улыбкой указал на пиццу.

Марри взял кусок и подал Джейкобу.

– Хочешь пойти поиграть? – спросил он внука.

Джейкоб кивнул и побежал во двор, где танцевали дети и Джен. Он спрятался в тени дерева, чтобы не отобрали пиццу, и достал книжку комиксов.

– Он у нас городской ребенок, не слишком любит играть на природе. Но я над этим работаю.

Старый винодел сел на ступеньку, и Дэн налил ему вина.

– А я как раз думал о тебе, – сказал Дэн.

– Правда?

– Вспоминал твои слова: «Нужно дать винограднику десять лет. Главное, запастись терпением, и тогда все получится».

Марри взял бокал и наклонил его в сторону Дэна.

– И я оказался прав. Вон какой виноградник – любо-дорого смотреть.

Дэн улыбнулся. Он знал: Марри говорит от чистого сердца. Но он также знал, что в прошлом году старик получил десять миллионов прибыли. А прибыль для него превыше всего.

Марри улыбнулся в ответ.

– Хочу сделать тебе одно предложение.

Дэн покачал головой. Настойчивость старика впечатляла.

– Ты уже делал, а я поблагодарил и отказался.

– Напомни-ка почему?

– Я не могу производить сто тысяч ящиков вина такого же качества.

– Пятьсот тысяч ящиков.

– Пятьсот тысяч.

– Ты ведь думал, что Себастопол превратится в центр виноделия, верно? Не превратился.

– Пока, – с улыбкой кивнул Дэн.

Марри сделал большой глоток.

– Тут ты прав.

– Приезжают новые люди. Дальше по дороге появилось еще два виноградника.

– И тут ты прав. Кажется, по пути сюда я один видел. Какая там площадь? Акров пять?

Дэн не обратил внимания на его насмешливый тон.

– Если ты настолько уверен, что ничего дельного из Себастопола не выйдет, зачем тебе мой маленький виноградник?

– Он мне и не нужен. Мне нужны твои навыки винодела. Хочу, чтобы ты работал на «Марри Грант». Виноградник можешь оставить за собой, а я в благодарность буду его финансировать.

Дэн тоже отпил вина. Только бы старик не прочел по его взгляду, что значат для них подобные деньги. Финансовая стабильность была бы обеспечена. А Дэн смог бы по-прежнему заниматься любимым делом, смог бы остаться жить в этом доме, с женой и детьми, и больше ни о чем не беспокоиться. Однако Дэн производил вино не только ради самого вина, но и ради земли, которой постоянно помогал меняться к лучшему, даже спустя десять лет. Он еще не достиг задуманного. Куда бы ни двигался Дэн, предложение Марри пошлет его в противоположном направлении.

– Я не согласен.

– Ну что же… – Старик наклонил свой бокал в сторону Дэна. – Время еще есть.

Терруар и его секреты

Мама любит рассказывать о том дне, когда влюбилась в папу. Они ужинали в маленьком китайском ресторанчике. Тем же вечером ей предстояло выступать с оркестром, а ему – вернуться в Соному. За китайскими голубцами и пельменями со свининой мама спросила, чем занимаются виноделы. «Если винодел чего-то стоит, – ответил папа, – он создает хорошую почву». Ей понравилось, как он это сказал, хотя смысла его слов она не поняла. Прошло немало времени, прежде чем мама осознала, что он имел в виду.

Отец считал, что почва – главное в виноделии. Год от года она становится лучше, а с ней и вино. Он тщательно следил за ее состоянием и удобрял девятью биодинамическими составами, приготовленными из травяных отваров и компоста. Семь из них смешивал с почвой, двумя опрыскивал и смазывал лозы. Зимой закапывал глубоко в землю коровьи рога. Никаких химикатов – ничего, произведенного вне фермы. Хлопотно, зато делает экосистему более стабильной. Именно этим отец гордился больше всего: благодаря ему земля стала сильнее.

Когда забираешь что-то из почвы и не возвращаешь обратно, страдает вино. Страдает земля. Нужно найти способ сделать почву лучше, чем она была до твоего вмешательства, и тогда винификация пойдет сама собой.

Многие фабричные виноделы с этим несогласны. Как только виноград снят с лозы, они начинают вмешиваться в процесс, пытаясь добиться желаемого эффекта: добавляют химикаты, яйца и сульфиты, чтобы способствовать брожению и сделать вкус вина более тонким. Отец не добавлял в сусло ничего. Его винодельня выглядела почти аскетически: тиражный стол, дробилка для отделения ягод от гребней, открытые бродильные чаны. Отец ждал, пока виноградный сок не забродит самостоятельно. Так называемое спонтанное брожение, когда между пятнадцатым и тридцатым днем сусло начинает вырабатывать алкоголь. Никаких химикатов. Никаких культурных дрожжей, делающих брожение более предсказуемым. Такой подход требует необычайного терпения – и столь же необычайной веры.

Отец говорил, что лучший момент в работе виноградаря – когда ягоды, за которыми ты так тщательно ухаживал, сами делают свое дело. Не потому, что ты их принуждаешь. Вино начинает бродить, потому что готово. Потому что после всех твоих усилий виноград знает, что от него требуется. Он использует собственные соки и становится тем вином, которым должен стать.

Если мои слова звучат излишне сентиментально, посмотрите при случае своими глазами, как делают вино. Меня это зрелище восхищало всякий раз: сусло бродит в чанах, отец погружает мезгу на дно, пока виноград не превращается в нечто новое. Отец знал, как дать ему необходимую основу, а потом отойти в сторону и не мешать.

Мама говорила, что влюбилась в папу именно поэтому. Сидя в китайском ресторанчике и слушая, как он рассуждает о почве, о важности прочной основы, она поняла его главное убеждение, его подход к виноделию: если хорошо потрудиться, можно с самого начала придать чему-то сил, которые понадобятся ему в будущем. Еще прежде чем оно само поймет, насколько эти силы ему необходимы.

* * *

Мы с Беном шли рядом; Мэдди – в нескольких шагах впереди. Она вела себя тихо – сосредоточенно глядела на лозы, словно пыталась определить, какие побеги надо оставить, а какие удалить.

Бен дотронулся до моей руки.

– Если ты готова выслушать, у меня есть план.

– Какой еще план?

Он замедлил шаг, потом совсем остановился.

– План по спасению наших отношений, конечно.

– И в чем же он состоит?

– Мы не будем говорить о случившемся.

– Таков твой план?

– Да, – с гордостью ответил Бен и пошел дальше, стараясь не выпускать дочь из поля зрения. – От разговоров о Мишель и Мэдди станет только хуже. Уж лучше беседовать о погоде.

– Ты серьезно?

Он кивнул.

– Бобби считает, что погода для сбора урожая идеальная. Похоже, она продержится до конца сезона. Ты так не думаешь?

Я взглянула на небо, голубое и безоблачное. Я не знала, что думаю, и в любом случае не хотела это обсуждать. Бен приложил ладонь к моей щеке и заставил меня повернуть к нему лицо.

– Пожалуйста, хотя бы попытайся.

– И до каких пор я должна пытаться?

– Пока не вспомнишь, что это в наших отношениях не главное.

Бен с вызовом посмотрел на меня, как бы спрашивая, хочу ли я постараться все исправить. Я сделала глубокий вдох. Мне очень хотелось все исправить. Возможно, он прав, и я сама решаю, насколько важно для нас случившееся. Почему же я решила, что оно важнее всего остального?

– Ты обязательно влюбишься в Мэдди. Уже начинаешь влюбляться.

– Мэдди тут ни при чем.

– При чем, по крайней мере отчасти. Даже если ты не поймешь, почему я скрывал от тебя дочь, ты все равно меня простишь – хотя бы ради нее самой.

Бен поцеловал меня в щеку. От мягкого прикосновения его губ внутри все перевернулось. Оно напомнило мне о том, о чем я почти успела забыть.

Бен улыбнулся и указал на Мэдди: девочка присела среди растений, из которых отец готовил отвары, и осторожно дотронулась пухлыми пальчиками до кончиков листьев. Если не считать жгучей крапивы, растущей далеко в задних рядах, Мэдди ничего не угрожало. Поэтому я не стала ее останавливать: пусть себе исследует.

– Судя по всему, мне достался будущий фермер, – заметил Бен.

– Похоже, ей здесь нравится.

– Похоже, что так.

Он взглянул на меня краешком глаза, пытаясь определить, подпала ли я под очарование Мэдди. Разве могла она кого-нибудь оставить равнодушным, эта милая девочка, исследующая сад в предвкушении новых открытий? Однако Мэдди явно не отвечала мне взаимностью – избегала всякого общения и делала вид, будто, кроме нее и Бена, в винограднике никого нет.

Когда мы приблизились, девочка подняла голову и улыбнулась отцу. Бен присел рядом и взял в ладони соседний цветок.

– Привет! – сказала она. – Что это такое, папа?

Папа…

Бен улыбнулся и указал на табличку.

– Тут написано, что это листья одуванчика.

– А зачем они?

– По-моему, ими удобряют землю. Джорджия, как по-другому называется земля? Есть какое-то умное слово…

Мэдди встретилась со мной взглядом. Похоже, ей не хотелось выслушивать от меня объяснений – даже о земле и листьях одуванчика. Однако Бен не обратил на это внимания и жестом пригласил меня присесть между ними.

– Так что там за умное слово, Джорджия?

Скрепя сердце я ответила:

– Терруар.

Мэдди серьезно кивнула.

– Терруар, – повторила она.

Я принялась объяснять, что терруар – это не просто земля. Каждый винодел взаимодействует с почвой по-своему: один помогает проявиться одним свойствам ландшафта и климата, другой – другим. Но тут Мэдди посмотрела на меня, и я заметила, что улыбка у нее точно такая же, как у Бена. Я замолчала, не в силах продолжать, и только улыбнулась в ответ.

Потом она задумчиво поглядела на цветы. Выражение ее лица опять напомнило мне Бена, и я стушевалась еще сильнее.

Я присела рядом с Мэдди. Бен отодвинулся, уступая мне место.

– Травяные отвары помогают заботиться о винограднике. Каждый из них делает для почвы и компоста что-то свое.

– Что такое компост?

– Тебе лучше не знать, – рассмеялась я.

Мэдди пододвинулась поближе. Теперь мы сидели рядом, окруженные цветами.

Она указала на тысячелистник.

– Зачем нужен этот?

– Настой тысячелистника помогает винограду расти. Он наполняет почву калием и серой.

Я сорвала стебелек и поднесла к ее носу.

– Понюхать? – спросила она у Бена. Он с улыбкой кивнул.

Мэдди нагнулась и тут же сморщилась.

– Фу…

Я рассмеялась. Надо было показать ей лаванду.

Мэдди сорвала ромашку и осторожно поднесла ее к носу.

– А этот зачем?

– Ты сорвала цветок, из которого делают самый важный отвар.

– Правда?

Девочка широко распахнула глаза, довольная собой.

– Да. Когда виноград собран, мой папа опрыскивает этим отваром весь виноградник. Так лозы узнают, что пора засыпать на зиму.

– Как молоко с печеньем?

Мы с Беном засмеялись.

– Именно, – произнес он и дотронулся до ее спины.

Бен посмотрел на меня и улыбнулся, словно хотел сказать: «Вот видишь? У нас получится». Я улыбнулась в ответ, невольно с ним соглашаясь. В небе ярко светило калифорнийское солнце, и, пока я описывала Мэдди устройство виноградника, в глубине моей души что-то происходило. Я вспоминала, как то же самое объяснял отец, когда я была маленькой. Блок за блоком папа открывал для меня виноградник, а мне казалось, что он открывает передо мной целый мир или, по крайней мере, самую важную, самую волшебную его часть. Все, что он тогда говорил, навсегда впечаталось в память.

Мэдди подняла руку с цветком.

– А как он называется?

– Ромашка, – ответила я.

– Ромашка, – повторила девочка. – Кажется, мама любит ромашковый чай. Правда, папа?

Я по-прежнему находилась под очарованием момента, ощущая свою близость с Мэдди – свою близость с Беном.

Потом я увидела его лицо: ему было явно не по себе.

– Не знаю, Мэдди, – смущенно проговорил Бен.

Девочка вскочила и побежала вперед, вверх по склону, в сторону винохранилища и винных подвалов.

– Мне жаль, что она это сказала, – произнес Бен.

– Почему?

Он хотел было что-то ответить, но оборвал себя на полуслове.

– Сам не знаю.

– Бен, чего ты не договариваешь?

– Ничего, – ответил он, пряча глаза.

Бен всегда так делал, когда пытался что-то от меня скрыть. Обычно что-нибудь незначительное: забыл вынести мусор или заплатить за аренду дома. Но на этот раз дело явно шло о чем-то более существенном.

Последний семейный ужин (Часть первая)

Пока Бен укладывал Мэдди спать, я пошла на кухню, чтобы найти маму. Она стояла перед раковиной и мыла овощи, которые собрала в огороде на ужин. В маленькой плетеной корзине лежали помидоры, огурцы, брокколи, лук и чеснок.

Громко играла музыка. Мама, все еще в широкополой садовой шляпе, танцевала. Вернее, неловко топталась на месте. Привычное зрелище. Они с папой совершенно не умели, зато просто обожали танцевать, особенно друг с другом. В детстве, войдя на кухню, я часто видела, как родители неуклюже переминаются с ноги на ногу перед корзиной с помидорами и радостно размахивают в воздухе руками.

Правда, сейчас мама танцевала одна. Когда я вошла, она не обернулась.

– Как по-твоему, тушеное мясо с овощами сгодится для семейного ужина?

Я подошла сзади и приникла головой к маминому плечу. Мне хотелось спрятаться у нее на плече. Хотелось, чтобы она сделала так, чтобы все снова стало хорошо. Увы, мама сама была частью наших бед.

– Я спрашиваю чисто из вежливости, – продолжила она. – Ничего другого я готовить не собираюсь. Финн с Бобби, не сговариваясь, заказали тушеное мясо. Хоть в чем-то они согласны.

– Ну, тогда пойдет.

Мама улыбнулась, довольная моим ответом. Затем подвинулась вправо и жестом предложила мне помыть помидоры.

– Слышать не могу, как все называют этот ужин последним, – сказала она. – Уж очень драматично звучит.

– А разве это неправда?

Оставив мой вопрос без ответа, мама опустила глаза и протянула мне несколько помидоров.

– Довольно никудышные. Такое уж время года. Конец сезона сбора урожая. А значит, пора отдыхать. Значит, папа может заняться чем-нибудь другим. Но помидорам, увы, тоже конец.

– Во всем есть свои плюсы и минусы.

– Точно. – Мама принялась резать огурец. – Похоже, у нас будет еще два гостя?

– Уже познакомилась с Мэдди?

– А откуда, по-твоему, взялся кекс?

Я начала мыть помидор, не обращая внимания на мамин пристальный взгляд.

– Что случилось? – спросила она.

– Бен считает, нам надо быть вместе, чтобы во всем разобраться.

– Я понимаю, почему он здесь. Но почему ты позволила ему остаться – по крайней мере, на ужин? Не потому ведь, что Бен обожает наши семейные застолья? Хотя он их действительно обожает. Возможно, даже больше, чем папа.

Я пожала плечами.

– Я сердита на Бена, хотя думаю, что нужно его простить. Отчего сержусь еще больше, если понимаешь, о чем я.

– Не особо…

– По-моему, Бен все еще что-то скрывает. А значит, придется вытянуть из него правду. Мне очень тяжело с ним разговаривать.

– Если все время пытаться, постепенно разговаривать станет легче.

– А надо ли прилагать столько усилий?

Мама рассмеялась и стряхнула нарезанный огурец в миску.

– Это и есть любовь, детка. Прилагать усилия, когда не хочется.

Я положила овощи рядом с раковиной.

– Сама-то ты следуешь этой заповеди?

Мама подняла на меня взгляд. Кажется, она хотела возразить, затем передумала и провела рукой по лицу, оставив на щеке мокрый след.

– Наверное, ты права. Сейчас я не прилагаю достаточно усилий, но виновато в этом не одно-единственное недоразумение.

– По-твоему, это просто недоразумение?

– Бену позвонили и сообщили, что у него есть ребенок, так? Нужно было как-то разрулить ситуацию… Впрочем, никто не говорит, что он с этим справился.

Неужели мама наконец-то меня услышала – поняла мои противоречивые чувства? С одной стороны, мне было жаль Бена. С другой – я злилась, потому что он во мне усомнился.

– Впрочем, справился Бен или нет – неважно. Ваше будущее зависит от того, как разрулишь ситуацию ты.

У нее завибрировал телефон – на экране возник улыбающийся Генри. Мама покраснела, словно школьница, а я закатила глаза.

Я украдкой прочитала эсэмэску:

«Ла Гар». 10 ч?»

«Ла Гар». Французский ресторан. Единственный ресторан в Себастополе, работающий так поздно. Единственный, куда мама сможет успеть после семейного ужина. Последнего семейного ужина в честь последнего урожая.

Она встретилась со мной взглядом и хотела что-то сказать, но тут же закрыла рот.

– Я перезвоню ему потом. Но не потому, что ты держишься так чопорно.

– А чего ты от меня ждала? Что я стану над тобой подшучивать?

– А тебе разве трудно? – Она выключила воду и добавила: – По крайней мере, не смотри на меня так сердито. Я же не смотрю на тебя сердито.

– За что тебе на меня сердиться?

– Я задам этот вопрос только раз – подумай над ним как следует. Тебе не приходило в голову, что ты хочешь сохранить виноградник не столько ради нас, сколько ради себя самой?

Я посмотрела в окно на раскинувшийся внизу виноградник. Грозди раскачивались под ветром. Было жарко, но ветер давал винограду некоторый отдых.

– Ну и?

– Нет, – ответила я.

– «Нет, не приходило»? Или «Нет, это не так»?

– А ты не задавала себе вопрос, почему готова расстаться с виноградником?

– Задавала, дорогая. И нашла на него ответ. Только не тот, который бы тебе хотелось.

Снова ожил телефон: Генри прислал еще одну эсэмэску.

– Какой нетерпеливый! – заметила я.

Мама поджала губы.

– Уйди!

– Он в курсе, что ты терпеть не можешь французскую кухню?

– Уйди, пожалуйста!

Мне хотелось объяснить так, чтобы мама услышала. Она считает, будто я забочусь только о себе, а сама, похоже, виновата в обратном – совсем о себе не заботится.

– Вы с папой вложили в виноградник столько сил, а теперь готовы просто взять и отдать его человеку, который пустит все ваши труды насмарку. Разве это не трагедия?

– Даже если ты права, – а я не говорю, что ты права, – это наша трагедия, не твоя.

– Не может быть, что ты действительно так думаешь!

Мама сняла хозяйственные перчатки.

– Тебя интересует мое мнение? Так вот оно: поменьше волнуйся.

– То есть?

– Ты умная, успешная женщина, которая много трудилась, чтобы устроить свою жизнь. Но ты по-прежнему считаешь, что твоя главная обязанность – заботиться о других: о нас с папой, о Бобби и Финне. Вот почему я обрадовалась, когда ты переехала в Лос-Анджелес.

– Ты плакала. И прислала мне карту Сономы, чтобы я не забыла, где родилась.

Мама закатила глаза.

– Речь о другом. Я тогда подумала: «Теперь-то она начнет заботиться и о себе». А ты опять взялась за старое – думаешь о наших проблемах вместо собственных.

– Неправда.

– Уверена? По-моему, милая, пора смириться с тем, что Бен совершил ошибку, и прислушаться к своему сердцу.

– Одно связано с другим, и это немаловажно.

– Боже мой! Ты говоришь так, словно отстаиваешь дело в суде. Немаловажно только одно – чего ты хочешь.

Мама указала на парусиновый шатер на краю патио.

– Мы бы никогда не стали покупать парусиновый шатер ради одного вечера. Сбор урожая можно отметить и на лужайке. Кто-то должен отпраздновать в этом шатре свадьбу: он слишком прекрасен, чтобы стоять без дела.

– По-твоему, это хороший повод выйти замуж?

Мама снова включила воду и отвернулась.

– По-моему, неплохой.