Текст книги "Я тебе не ровня (СИ)"
Автор книги: Лариса Шубникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
От автора:
Богиня Рада – Богиня памяти, счастья и радости, духовного блаженства, Божественной Любви, красоты, мудрости и процветания.
«Наследную грамоту дали» – поначалу звание бояр даровалось за особенные заслуги, но с 12 века передавалось по наследству. Укрепить род можно было хорошим браком: боярин-боярыня. Заключались выгодные союзы, ширились земельные наделы, увеличивалась численность дружин. Так формировалась элита на Древней Руси, будущее дворянство.
Мятель – мятл (стар.) – широкая верхняя одежда (дорожная, осенняя и зимняя), похожая на плащ или мантию.
Глава 10
– Аришка, сюда иди, – прошипела боярыня Ксения. – Стой за нами и голову-то не задирай высоко. Помни, чему учила тебя.
– Слушаюсь, матушка-боярыня, – Аринке совсем не до наставлений!
Сказать стыдно, но когда добралась она до Богуново, чуть не плакала, что пора с Буяна слезать и оставить Шумского-то… Теплый он, сильный.
Ворохнулось в Арине женское. Девки-то звание своё теряют не токмо на лавках, да сеновалах. Вот как голова-то кругом пошла, как коленки начали подгибаться при виде его одного, считай, пропала девка, а родилась баба.
С того Арина была как в тумане, покрывалась счастливым румянцем, сияла негой и счастьем девичьим. К слову, парни такое всегда примечают, не знамо как, но безо всякого сомнения. Вон, огольцы, на рыжую-то уставились, почитай все, как один и подзатихли.
На воеводском подворье народу видимо-невидимо. Все вперемешку: гости, ратники, холопы! И все красивые, да веселые.
Аришка нарядная. Ксения не поскупилась на подарок-одежку. Рубаха тончайшая, белоснежная, вышитая. Запона дорогая, поясок и очелье работы лучшего берестовского мастера. Навеси небольшие, но уж из золота. Сапожки-невелички, ровно по ножке, блескучие. А сама она – тонкая, звонкая. Коса тугая, да толстая. И как тут не глазеть, а? Эх!
– Здравствуй, сынок. Вовремя ты, – воевода сошел с крыльца встречать гостей дорогих. – Ксюша, краса ты моя ненаглядная! Машка, вся в тебя. А это кто тут?
Фрол Кузьмич приметил Арину и к себе поманил.
– Вона как! Расцвела, славница! Эдак скоро от сватов отбоя не будет. Палкой всех отгонять придется, – смеялся боярин Фрол.
– Всех-то не надо, батюшка. Одного хоть оставь, а то век в девках просижу.
– Ты то?! Да только пальцем ткни, кого надобно! Тебе чубатого аль усатого? – воевода развеселился и обвел крепкой рукой подворье, на котором тех женихов цельная сотня была.
– Мне бы умного, – поклонилась Аринка и услыхала смех.
Воевода и сам хохотал, смеялись и те, кто слышал ответ Аринки. Боярыня Ксения улыбалась, но бровями знак дала ученице своей непутёвой, мол, много болтаешь. Аринка упрёк приняла и поклонилась воеводе поясно.
– С именинами, Фрол Кузьмич. Долгих лет тебе.
– Спаси тя Бог, славница, – потрепал по рыжей макушке добро так, по-дедовски и отошел к другим гостям.
Женщины потянулись в бабьи хоромы, поздоровкаться, поболтать перед службой в церкви. Семейств собралось немало и все разные, да чинные. Ксения шепнула Машке и Аришке, чтоб помалкивали и слушали. Со словом своим глупым, да юным, не лезли вперед старших.
Когда уж толпа нарядных баб взошла в хоромы, когда все расселись по лавкам, Аришка и почувствовала свою бесчинность.
Определили ей место у самой двери, с краешку. Разговор шел все больше о хозяйстве, но непростой, а с вывертом. Похвалялись все, но исподволь, будто намеками. Кто говорил о дочке-красавице, кто о муже славном воине, а кто и златом бахвалился.
– Вот местечко-то досталось, – шептала Аришкина соседка справа – румяная баба с тонкими бровями. – Вона, сиди теперь рядом с Павлинкой.
Ариша глянула на соседку слева, бледную тётку, скудно одетую, но прямую, будто палочка-тростинка.
– А что за Павлина? – Аринино любопытство мало когда ее покидало-то.
– Не знаешь? Да ты ведь не местная, – и зашептала радостно. – Так ее в жены взял боярин Сормов. Она-то из простых сама. В приданое ничего не принесла, а Сормов-то погорел. Дружина разбежалась, дом с дырявой крышей стоит. Князь вона уж и грозит грамоту боярскую отнять. Ить воинскую повинность несть не могёт. А все через Павлинку! Ох, такая любовь была промеж них, а когда все сплыло, он ее поколачивать стал. Бьет и орет, что жизнь ему поломала.
– Так чего ж бьет-то? Он же хозяин. Сам погорел, нето. – Арина внимала тётке румяной и … Мысль родилась, завиляла, но схоронилась.
– Молодая ты еще, глупая. От него семейство отвернулось за такую-то жену. А у Павлинки и не было никого. А как без опоры-то? Вот ты дурёха, – хохотнула тонкобровая. – Неровню взять, все потерять.
Аринка хотела еще спросить, да умолкла. Враз припомнила Наталку с Дёмкой. Муторно как-то стало… С чего бы? Уразумела уж после церковной службы.
Колокол на церквушке звонил громко, малиново. Женщины урядно потянулись к службе. Мужья, да сыновья уж толпились у церкви, поджидали. Так и взошли толпой в святое, намоленное место.
Ариша скромно встала позади Ксении и Маши, взяла в руки свечку тонкую и голову опустила. Поп читал, а мысли у Арины совсем не святы были, не светлы.
Малое время спустя почуяла, Шумской рядом, и не просто, а прям за спиной. Будто ожила вся, затрепетала, по шее словно озноб и жар и все разом.
– Ариша, свеча клонится, – крепкая рука сжала ее ручку, свечу возвела прямо. – Гляди, полыхнешь.
Руку-то отнял, а придвинулся уж очень близко. Арина чуяла жар его, дыхание на шее, вот прямо в том месте, где коса начиналась и плавилась сама, как та свечка малая в ее руке. Волновалась, дрожала, и вымолвила токмо.
– Боярин, близко ты. Отойди, прошу. Люди смотрят. – Не отошел, не оставил.
– Не все ли равно, Арина? Пусть смотрят, – и голос уверенный, даже строгий. – Когда еще смогу вот так-то рядом побыть? Может не рада мне? Так ты скажи…
Дыхание перехватило, сердечко забилось пойманной пташкой. Колени едва не подогнулись, качнуло рыжую, да Шумской поддержал. Обнял тихо, горячей рукой ожёг, словно пламенем, но отпустил скоро.
– Что ж ты молчишь, золотая?
Так и не ответила, простояла всю службу рядом с Шумским, будто в тумане. И радостно, и горестно…
Когда уж вернулись на воеводское подворье – с шутками и смехом – разошлись по кучкам. Бояре отдельно, ратники своим калганом, а Аринка с дедом в стороне. Вот тут и поняла рыжая, кто она есть-то. Ни чернавка, ни холопка, но и не высокого чина. Заметила лишь, что бледная Павлина с мужем своим худым, места тоже не сыскала. Стояли вдвоем, будто не могли прибиться ни к одному из бережков.
А после, уж когда пировать мужи сели, услыхала то, отчего все ее мечты, да радость, померкли, покрылись пепельной золой. Счастье-то умерло, так и не родившись.
Женщины за стол общий не сели – не урядно. Поставили им свой, бабий, с мягкими лавками. Мужи расшумелись с вина и бражки, да так, что все и слышно было.
– Андрей, ты чего такой смурной-то? – воевода Шумскому. – Вот смотрю на тебя и думаю, женить тебя надобно! Глянь-ка, сколь вокруг красавиц. Вон боярышня Боровская, чем не невеста, а? И стать, и род – все при ней.
Ариша застыла, руки уронила на коленки.
– И то верно, Андрей. Чего ж ждать? – боярин Боровской вроде как шутливо, но … – Ты воин наилучший, богатства сам стяжал, отцу не жалился. Вороги от тебя, как от чумы щемятся по углам, а наш род завсегда рад таким-то мужам.
Андрей долго молчал.
– Спаси тя Бог, боярин, за такие слова. Дочь у тебя хороша, слов нет. Да не думал я пока о женитьбе.
– Так ты подумай. Знаешь, нето, где наш удел, так и приезжай в гости запросто. Поболтаем, винца глотнем, а?
– Благодарствуй, боярин. Как только ляхов погоним, там уж… – тем Шумской и перевел думки и беседы в иное русло, что так отрадно мужам смелым, да пьяноватым. Гвалт, выкрики, да похвальба.
А Ариша поняла страшное – любить больно, особо тогда, когда надежды нет. Для нее веселье кончилось. Так и просидела с опущенной головой весь пир, а потом уж, когда стало урядно, ушла поскорее в ложницу, которую ей определила боярыня Светлана. Спать полагалось вместе с румяной бабой – женой купца Еремеева.
Долго ворочалась на лавке Аришка, металась, а другим днем ушла подалее от всех, схоронилась в самом дальнем углу большого подворья, где холопы тесали лавки, да столы. Деревянная стружка золотыми горками лежала на сырой земле, отдавала запах свой смоляной. Арина глядела на сосновые завитушки, без всяких мыслей, словно жить перестала. Просто была на белом свете, дышала, видела, слышала, но… Вона как бывает.
После полудня, поутричав, гости начали разъезжаться по уделам, домам. Засобирались и берестовские. Воевода приказал подать свой возок – туда и сели Ксения, Маша и Аришка с дедом Мишей. Шумской ехал рядом на Буяне, жёг Аринку черными взором, но она ни единого раза на него не взглянула, будто отгородилась высоким забором, спряталась-схоронилась. Так и добрались до развилки с Берестово, распрощались.
А следующим днем случилась жимолость*…
– Аринка, чего, как неживая? Айда на реку. – Машка и Наталья пришли подругу звать. – Идем, нето. День-то какой погожий.
– Не хочу, Машуль. Идите без меня, – бледная Арина хотела токмо одного – не видеть никого и ничего.
– Ага, прям побежали. – Машка взъярилась. – Куда я без тебя, рыжая?
– Аринушка, идем, – Наташа обняла Арину, погладила по волосам. – Если огорчил кто, расскажешь, и легче будет. Идем, золотая.
Лучше б кричала, как Машка. Не снесла Арина ласковости подружьей, смягчела и поплелась за девчатками.
На бережку уселись в тенечке, сапожки скинули и ноги мочили. Машка балагурила, а Наташа с Ариной внимали молча.
– Нынче к Мартынке идем! Да чего такие снулые, а?! Ей Богу, морды кислые, как щи по весне.
– К Мартынке? – Арина взглянула на Машутку. – Зачем?
– Аришенька, да ты ж не знаешь, – Наталья ожила меленько. – Такой обряд у нас в Берестово. Уж и не упомнит никто с чего пошло. Как только жимолость вызревает, неженатые все собираются у подворья деда Мартынки. Видала нето, какие у него кусты? Будто заросли лесные. Так вот, как темень падёт, мы и лезем тишком ягоды брать без спросу. Дед Мартын как прослышит, как заорёт, как палкой-то своей стучать зачнёт, так сразу бежать надобно! Вот кого он догонит, палкой свой тронет – тому еще цельный год без пары ходить.
– Идем, рыжуха. То-то веселья будет. Орут все, мечутся, как куры. Смеху! Ты токмо беги проворнее, а то споймает парень какой и ну целовать, – Машка очами высверкивала, уж ждала, поди, вечернего гулянья.
– Пойдем с нами, Ариша, – Манила тихая Наталья. – Средь людей-то всякое горе полегче. Ты, вижу, запечалилась. Что так?
Арина посмотрела на Наталку: коса светлая, долгая, глаза, что незабудки, лик такой красы, что не оторвать глаз. Но, будто бездыханная. Глаза не светят, щеки румянцем не играют… Знала бы Аринка, что и сама ныне, как та Наталка, без свечения душевного. Но не знала, не видела себя со стороны-то. А про Наташу догадалась – все из-за Демьяна. Вмиг переложила на себя с Шумским и едва слезу не обронила.
Наталья сердцем-то рваным, девичьим, вроде как откликнулась, почуяла и обняла рыжую.
– Ариша, золотая, ну что ты. Идём. Вдруг самая распоследняя радость у нас, а? – ну у Наталки-то точно, распоследняя, девичья. Ить просватана, недолго гулять, да бегать девахе. По осени уж и свадьбу задумали, отдавали в соседнее городище богатому торговому мужу.
– Идем, Наташа, – сама уж обняла красавицу, приголубила, вроде пожалела.
– Тьфу, развели тут, – бодрая Машка вроде как осерчала. – Чего заскулили, а? Потом рыдать будем, когда подневольные станем. Вот не знаю как вы-то обое, но я прытко улепётывать не стану. Авось споймает какой красавец? Что уставились, курёхи? Нацелуюсь вдосталь!
Речка блестит, солнце светит, листва кружевная на ветру трепещет-танцует. Вёдро*. И Машка такая веселая, да решительная. Какие уж тут печали? Взяли и засмеялись все трое. А как инако? Юность-то, чай, не спрячешь. Кровь молодая беды скоро смывает.
Посидели еще сколько-то, посмеялись, да потянулись по домам: работу делать, уроки выполнять. Ариша с Наталкой проводили Машульку до подворья ее и направились к себе, а дорогой…
– Наташа, прости уж, но спросить хочу.
– Что?
– Знаю про тебя и боярича. Ты ведь любишь его? – Аринка остановилась на тропке, на Наталку смотрела.
А та, поникла вся…
– Люблю. Всегда любила. И он меня. Токмо, какая я для него пара?
– А как же ты… Как отпустил он тебя? – Аринка замолкла, а Наташа подумавши, ответ дала.
– Сказала, что не люб он мне. Не поверил сразу-то. А я ему, мол, надоел, остыла я. Что шебутной он, игреливый, чуб отрастил, а ума не нажил, – Наталья заплакала, тихо так, горестно. – Все соврала. За то и любила, Ариш. Разумеешь ли ты меня?
– Поверил? – Аринка обняла подругу. – Неужто, отпустил вот так?
– Отпустил. В дурное-то верится охотнее, а я постаралась. Лучше на мне будет грех, чем на нем. Ему высоко летать, а мне камнем на его шее быть невозможно.
Вздрогнула Ариша, крепче обняла светлую девушку, сама слезу уронила на подружкино плечо. Постояли малёхо и пошли дальше. Так и жизнь… Застынешь в горе-то, перемелешь, да и дальше ступать надобно, не стоять же истуканом.
Вечером у Аринкиных ворот толклись Дёмка с Машкой.
– Иди нето! Что копаешься, как кура в зернах? – Машка притоптывала сапожком, косу теребила, видать не терпелось гулять пойти.
– Рыжая, ты бы не наряжалась, – потешался Демьян. – Бежать-то надо прытко! Упадешь, запону угваздаешь. Бери, что поплоше.
Сам Демка был в обычной рубахе, портах и удобных сапожках. И то верно! Гулянки-то не чинные, так к чему боярский кафтан? Да и Машка проще была.
– Бегу! – Аринка скатилась с крылечка. – Идемте. Я туесок малый прихватила.
Брат с сестрой ажник смехом подавились.
– Дурёха, туда ж не за ягодами ходят.
– А зачем? – хлопала Аринка длинными ресницами, удивлялась.
– Челомкаться по углам, глупая, – Дёмка шапку-то свою на макушку сдвинул, подмигнул залихватски.
Аринка туесок на скамье-то и кинула. Шли бодро, будто чуя веселье. Да на дороге-то не одни были! Со всех подворий молодежь сыпалась, собиралась. Кучками шли, смеялись, аж воздух звенел.
У подворья деда Мартына собрались все, замолкли, будто ждали чего-то.
– Вона, село! – пухлая дочка кожевенного мастера, Мавра, указывала перстом на Воловью горку.
Аринка глянула, да узрела – солнце боком своим коснулось верха горушки низенькой.
– Идем, нето. Токмо тихо давай, а не как в прошлом годе, – скомандовал Демьян, и его послушались.
Двинулись большой толпой к кустам с жимолостью, что росли за забором деда Мартынки. Тихо стали обирать ягоды, шуршали ветвями, да и смех сдерживать трудно стало.
Дед Мартын сидел на скамеечке возле домка своего, щурился слеповато на темнеющее небо. Рядом с ним пес – сивый, старый. Положил башку свою седую на колено хозяина, глаза прикрыл. Дед пса гладил, жалел.
– Ну что, Снетко, пора нето? – взялся рукой узловатой за палку, что припасена была уж с утра. – Пойдем-ка, шуганём ребяток. Пусть себе бегут-радуются. Много ли у них счастья?
Встал тяжко со скамьи, пес тоже поднялся с трудом. И поковыляли оба старика через малый двор к кустам жимолости. Шли медленно, а темнело скоро. Уж у забора, дед Мартын вздохнул глубоко, да как заорал!
– А ну! Пшли отсель, лиходеи-воры! – палкой стуканул гулко по забору-то. – Вот я вас!!
Что тут началось! Крик, хохот на всю округу. Парни засвистали весело! Девчатки завизжали, но не со страху, с радости и как бросились врассыпную. Токмо и слышно.
– Петька, туда гони! Слышь?! Улепётывают!!
– Вань, куды бечь?! За Юлькой али за Настасьей?!
– Еленка! Еленка, к Хромовым скачи! В проулок!!
Аринка поначалу-то растеряхой стояла. Видела токмо, что Наталья метнулась вбок, а за ней припустил борзо Дёмка. Не успела удивиться, как Машка, подобрав подол, резво скаканула в переулок Поедовский, а за ней побежал дюжий Борька Кусаев.
– Ариша, бежим! – горячая рука схватилась за ледяную ее ладошку, окатила пламенем.
Андрей Шумской! Откуда тут? Хоронился?
Думки завихрились, сердечко застрекотало, а все одно, побежала за Андреем-то. Летела, будто крылья выросли! Счастье брызгало во все стороны. Так бы и бежала за ним, рука в руке, хучь куда. Была б нужда, и в пекло бы сиганула. Во как!
Несло их опричь сараев ратника Найденова, через лопухи и кусты. Андрей на бегу руками отводил, чтобы Аринку не хлестали. Вбежали в тупик, где заборы-то сошлись. Андрей остановился, развернулся к Арине и чернючим взглядом ожёг.
– Вот и свиделись. Все прячешься от меня, золотая? Напрасно, – подошел близко, обнял и к себе притянул.
Аринке бы отпихнуть, уйти, а сил-то и не стало. После бега сердце ухало, дыхание сбивалось, а близость Шумского добавляла какого-то радостного страху.
– Ариша, люблю я тебя. Моей стань, – голос Шумского дрогнул суровой нежностью, подарил Арине счастье.
Если и мелькнула мысль о том, что неровня они, то и сгинула в момент. Андрей рукой под косу ее золотую забрался, за шею обнял и на себя смотреть заставил.
– Молчишь опять… Не молчи, Христом Богом прошу. Ведь измучила совсем, согнула подковой. – Шепот жаркий, глаза блескучие, а пуще всего его крепкое тело, что прилепилось-прижалось к ее, Аринкиному, слов сказать не дали никаких. Токмо вздохнула рыжая, будто в последний раз.
Что уж Андрей увидал в глазах ее ясных – неведомо, только разум обронил и целовать стал. Ариша и сомлела. Пала на грудь боярина, руки белые взметнула, обняла за шею и к себе притянула.
Шальной поцелуй едва искры не высекал из обоих. Вот она, любовь-то…
Шумской оторвался от Аринки с трудом, дух перевел, и снова пристал с допросом. Аринка повисла на нем лоскуточком – ноги-то держать перестали. Уж больно горячо и крепко боярин целовал.
– Арина, не ответишь, сим днем к себе отвезу и без всяких разговоров! – а сам ткнулся в ее шею, ожег губами.
Рыжая не столько опомнилась, сколько слова его уразумела. «К себе»… И что дальше-то? Как боярин Сормов и несчастная Павлинка? Ариша обнимала Андрея, чуяла руками плечи крепкие, запах его – будто свежей сосновой стружки и кожаного мятеля – и боялась! Боялась узреть в нем того слабого мужа Павлины, в которого он мог переметнуться. И все из-за нее, Арины.
Если б любила меньше, может и смолчала бы, приняла его, а так…
– Нет, Андрей. – Тот все еще обнимал и целовал, не понял видать, что молвила. – Не надобен ты мне.
Шумской застыл, оторвался от Аринки и в глаза заглянул. Рыжая все увидела разом – любовь, нежность, но и боль, будто она своими руками его по-живому резала.
– Ты что говоришь? Не пойму…
– Не люб. – Вот и сказано слово-то.
– Не люб? – брови его сошлись грозно. – Врешь! Измываешься. Ты в руках моих только что была, думала не пойму ничего? Ведь таяла свечой и меня сжигала. Арина, не люб?!
– Не люб, – а сама дрожит листком осиновым.
Припомнила слова Наталки, науку ее, и вымолвила, едва себя тем не убив.
– Любопытно было, как сарматы-то милуют. Инакий ты, боярин. Не люб, и лицо у тебя резаное, и щеки голые. И поцелуи твои не такие уж и сладкие.
На Шумского смотреть стало страшно, и в светлой ночи видно – ликом почернел, глазами и вовсе озверел. Аринка ждала, что ударит, а он нет… Руки его скользнули с ее тела-то, повисли. Сделал от нее шаг, другой, посмотрел, будто запомнил ее всю и ушел. Тихо. Словно в ночи растворился.
Ариша спиной о забор оперлась, да не устояла на ногах-то, скользнула в траву и взвыла. Если б кто слышал, так сразу понял – выла-то как Мавка, когда подыхала одна у ворот.
От автора:
Жимолость – цветок любви и влюбленных, традиционно он считался символом верности, страсти и удачи у влюбленных пар. Ягода поспевает самой первой – в мае-июне, голубого цвета, съедобна.
Вёдро – теплая ясная сухая погода (не о зимней поре).
Глава 11
Дёмка и Андрей лежали, хоронясь в зарослях. Опричь ратники, и тоже схроном. Все ждали появления ляхов. Место, что выбрал воевода Фрол для засады было так себе, но он голова, ему и решать. С того приятели и расположили воинов своих между рекой и полуразрушенной крепостицей, что когда-то была вотчиной боярина Копцева. Род пресекся, удел передать было некому, земли свободные – ни людей, ни нелюдей. Здесь и паслись ляшские воровские отряды.
Демьян уж почитай пятый день наблюдал Гарма. Шумской за все дни обронил слов десять от силы, ликом был схож со смертью. Муторный, равнодушный и будто неживой. Дёмка-то поначалу лез с вопросами, но Андрей в ответ молчал, только гнул бровь свою чёртову и все.
– Андрюх, дай сухарь чтоль. Уж два дня без горячего варева, пузо сводит с голодухи, – Дёмка подполз ближе к другу.
Шумской полез в подсумок, нащупал там что-то, да и замер. Потом достал не то бусы, не то камни, Дёмка так и не уразумел. Поглядел на них, кулак сжал, видать выкинуть хотел, да передумал. Пхнул обратно, а вместо них вытянул сухарь и отдал.
– Спаси тя Бог, друже. Прям щедрый до усрачки. – Сухарь-то маленький, поломанный.
Андрей никак на подначку не отозвался. Промолчал, только мордой еще суровее стал.
– Сармат, ты как нелюдь. Молчком все. Говори, нето, что стряслось?! – И опять без внимания.
Дёмка уж рот раскрыл ругаться-собачиться, а тут Еська Сокол подлез. Глаза по плошке, шелом набок.
– Бояре, идут они, ляхи-то. Две ладьи, а по берегу отряд десятков семь.
Дёмка с Андреем приподнялись и переглянулись! Значит, ошибся воевода, когда решил, что лиходеи полезут через Вятники. Там-то основная сила и сторожила!
– Андрюх, жарко будет. У меня два десятка и твои три. У ляхов – две ладьи и семьдесят воинов. Они хучь разбойные, но обучены мало-мальски. Надо было Фаддея с собой тянуть!
– А может и лучше так-то… – молвил Шумской и слова эти, ох как Дёмке не понравились. – Еська, вели брони проверять. Лучников в кусты, да не спать! Отведи десяток к овражку, пусть ждут и не суются в пекло-то.
Еська кивнул и утёк. Дёмка поправил броню, проверил бармицу на шеломе, меч ощупал. Прикоснулся к крестику нательному и выдохнул. Оглянулся на Шумского, а тот как лежал, так и лежит. Ни те сверкания очей перед сшибкой, ни куража… Как есть мертвяк!
Пока удумывал, чем друга подначить, ляхи показались у крепостицы. Ох, и много! Вот один, дюже нарядный, в светлом доспехе, пригляделся и как заорет! Вмиг стрелы завизжали. Ратники, что у реки прятались, ответили борзо. И двинулась сшибка, началась бойня.
Бой-то он такой – накатывает споро, да быстро. Вот сидишь ты, сухарь жуешь, а через минутку малую уже по уши в кровавом месиве.
Ляхи навалились, теснили, сминали ратных-то. Дёмка, даром что молодой, но муж опытный, в боях побывавший, сразу понял – не сдюжат, не устоят супротив такого-то отряда. Взыграла, очнулась ярость – помирать, так только с ворогом в обнимку! Уж было вскочил, меч тяганул из ножен, а тут Андрей…
Встал во весь свой немалый рост, будто нарочно под стрелы выставился. В обеих руках по мечу, шелом ровно, глаза адским пламенем полыхают. Дёмка и не то, чтоб суеверный был, но тут понял сразу – Гарм вызверился, проявил сущность свою.
Шумской побежал, да не петлями, а будто коршуном полетел! Взрезал собой толпу ратящихся, словно корабль волну рассек и начал кровавый свой танец.
Сам Демьян побежал на подмогу, и остановился, застыл, как новик* нещупаный. Андрей рубил так, словно в него вселился бес! Без куража, без ярости, и без опаски за свою жизнь. Страшно и жутко свистали его мечи, выпивая жизни, разваливая врагов от шеи до тулова.
Ляхи и те попятились, ужас суеверный вселился даже в них, лихих и отчаявшихся! А Шумской сёк без устали. Демьян и сам уловил в себе ярость Гарма, плечи развернул, меч вскинул и пошел в сечу. Ратники с громким, страшным воем бросились на врага, смяли, погнали к овражку, где сидел в схроне десяток свежих воинов! С двух сторон припёрли и добивали кошмарно.
А Шумской не остановился – догонял, рубил, убивал…
Дёмка не помнил, не разумел, сколько времени-то сеча шла, очнулся токмо тогда, когда горло свое надсадил страшных воплем воинским и охрип. Кровь глаза заливает, меч в руке осклизлый и дыхание сбито. Оглянулся и аж обомлел!
Шумской насёк гору… Опричь кровь, стоны… и вонь. Рубленый воин себя не помнит. Кто перед смертью порты мочит, а кто и нутро не держит. Дерьмо, грязь и боль. Вот она война и смерть, во всей своей красе.
Ляхов добивали уж. Сбежавших настигали и не щадили. Не было пленных-то, не взяли.
Шумской стоял среди мертвяков и молчал. Токмо с мечей текло красное, тягучее. Дёмка сунулся к другу, намерился по шелому треснуть, чтоб в разум ввести – бывало такое с ратниками – но понял, не надо ему. Все видит и понимает. Но подошел все равно, хоть слово молвить. Уж рядом был, когда увидел глаза Андрея! Те раскрылись на всю ширь, брови взметнулись, и вслед за этим Дёмку снесло наземь от мощного удара в плечо!
Сам Андрюха остался стоять, но качнулся, начал оседать. Пал на колено, на меч оперся и с жуткой улыбкой молвил.
– Дёмка…хорошо-то как…Теперь тут не болит, – и треснул себя кулаком в грудь.
Из-под доспеха, аккурат в боку, торчала стрела. Лучника-то на месте Еська Сокол развалил от уха до брюха. Аж взревел от злости за Шумского!
А Дёмка, подскочил с земли и обнял друга. Ить от смерти спас! На себя принял! Еще не известно, куда бы стрела угодила, прилети она в него, Демьяна.
Ратники на плечах снесли Шумского подале от места сшибки. Кликнули обозного старшину*, тот рассупонил доспех Андрея.
– Выживет, нето. Боюхо цело. Токмо жилы рассекло маненько, – стрелу переломил, велел калить железку на огне.
Ратники костерок запалили – теперь-то можно – раскалили меч и подали. Стрелу дернули и тут же прижгли. Паленым мясом занесло почитай на всю округу, а Андрей только зубами скрипнул – ни стона, ни гримасы больной. Вот так Гарм…
Шумского дотягали до подводы, уложили в душистое сено, а уж потом принялись за тяжкий, муторный труд. Мертвых снести, раненых подлатать, уложить. Так и вошкались до утра. Вздохнули малое время, а потом и отправились на встречу с воеводским отрядом.
Дёмка улегся рядом с Шумским в подводе, плечом к плечу. Андрей лежал смирно, в небо смотрел и молчал. А Демьян…
– Вот что, Андрей, спрошу еще токмо раз и более не стану. Чего у тебя? Знать хочу не из праздного интереса, а с того, что ты друг мне, брат, считай. Сколь вместе уж воюем? Никогда ты меня не подводил, спину-то прикрывал. Да и в жизни не раз выручал. А я что? Тварина бездушная? – повернулся и на Шумского глянул. – Братка…кто тебя так? Ить дурной стал. Думал, не увижу?
То ли голос Дёмкин, то ли совсем худо стало, но Андрей вздохнул, подтянулся на руках, присел в телеге-то. Морду малёхо сморщил – видать, рана тревожила.
– Арина, – вот и все, что молвил.
А Дёмке большего и не надобно. Вмиг разумел! Сам поди знал, как это по славнице простой печалиться.
– И что она?
– Ничего она! – вызверился было Андрей, но тут же плечми поник. – Дёмка, присушила намертво… Дышать перестал. Не знал, что так-то бывает.
И поведал чубатому братке обо всем: о Буяне-Хряпе, о крупчатом хлебе, о щене, о ладанке и об Аришкиных горьких, обидных словах.
Дёмка слушал молчком, да диву давался. Раз – что все под его носом, а он ни сном, ни духом! Два – что Гарма-то так пришибло. Три – вот не могла Аринка так-то… Хучь бей, хучь режь, а слова-то совсем не ее. Не такая она девка…
Пхнул в рот травину, пожевал, задумался и улегся на спину. Шумской замолк, вроде как выдохнул.
– Андрюх, ты пузо давай береги. А остальное…порешаем, – спиной повернулся к Шумскому и улегся в телеге, начал думки перемещать туда-сюда, измысливать.
С головным отрядом перехлестнулись уже на другой день. Шумской-то уж ходил, хоть и кривил морду свою бесноватую. Дёмка об Арине более не напоминал другу – к чему?
Пока грузились, пока посылали смену охранным, что остались стеречь ляшские ладьи, еще день миновал. А там уж и тронулись по домам. Мертвых везли, раненых. Обычнее дело опосля похода. Ну и золотца-рухляди взяли богато, а стало быть тоже надо доставить с бережением.
Уж когда подъезжали к Берестово, Дёмка высказал Андрею – тот уж и верхами шел, заживало на нем, как на псе. Одно слово – Гарм.
– Братка, я к тебе наведаюсь другим днем-то. Бражку ставь. – Тот кивнул безучастно, стараясь не глядеть в сторону берестовской крепостицы.
Выкриком заставил ратных своих поворачивать в Савиново и утёк первым.
Берестовские своих встречали по уряду: выстроились бабы, дети, старики вдоль дороги, ждали. Демьян первой увидел мать, за ней Машка-сестрица топталась, улыбалась, глядя на живых отца и братцев. Усмотрел Наталку, ожил весь, но улыбку с лица стер. И Аринку приметил. Стояла позади всех, тоненькая, как тростинка! Эва как…Видать тоже не радовалась жить-то. Вона, глаза по плошке, лик бледный. Даже коса блестит не так, как всегда.
Уж после бани пошли Дёмка с Фаддеем в бабьи хоромы. И не нечему тут дивиться! Опосля похода воину надобно душой отмякнуть, понять, ради кого и чего он кровь-то ворогам пускал, души отнимал. А кто ж, кроме женщины может такое дать? Вот то-то же.
Мать, Маша… Кинулись, обняли, щебетали обо всем, кроме рати. Дом-то родной, люди близкие, да дорогие. Вот за что ратились-то!
Дёмка слушал мать, а сам думал о Шумском. Вот ему сейчас каково, а? Один там, в богатых хоромах, а слова теплого сказать некому. Думал, думал и придумал, чёрт чубатый!
Вечером надел рубаху чистую, накинул кафтан поверх плеч – тепло, нето – и отправился к Аришке. Шел, травину жевал. Шапка на макушку заломлена, чуб богатый торчит, а рожа постная.
От ворот узрел рыжую – сидела на скамье у хоромцев, близ нее вился подросший щеня, игрался с палкой какой-то. Ариша руки уронила на колени, будто застыла, заиндевела. А как Дёмку увидела, подскочила.
– Здрав будь, боярич! – кинулась встречать.
Дёмка ухмыльнулся, смекитил – ждет вестей о Шумском, и тут же мысль родилась!
– Аринка, как ты тут, рыжая?
– Все хорошо, Дёма. Своим порядком идет. Как ты-то? Не ранен?
Дёмка подошел к скамье, уселся, спиной привалился к стенке и морду такую изобразил, будто тоска его взяла, аж не вздохнуть. Аринка присела рядышком и смотрит. А глаза-то огромные, печальные…
– Я-то хорошо, Ариш. Токмо вот Андрюха… – и глазами погрустнел, шельмец. – Ранило его, ох как! Вот не знаю, что там с ним. Может уже…
Договорить не успел и обомлел! Аринка белая сделалась, будто смерть! Вскочила, заметалась и бросилась к воротам-то. Насилу поймал за подол и остановил.
– Ты куда, заполошная? Разум обронила?
– Дёмушка, миленький, пусти! – рвалась.
– Куды пусти-то? Чумная!
– Мне в Савиново надо… – заплакала так, что щеня ее пузатый заскулил. – Очень надо… Помрет ведь…
