Текст книги "Портфолио в багровых тонах"

Автор книги: Лариса Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

10

Одиннадцать?! Время подвело Нику, время обмануло! Оно же пролетело как реактивный самолет, только бесшумно, в результате ничего не успела. Ника занималась платной работой, которая находится на первом месте приоритетов, так как денежки еще никто не отменял и как следствие – в магазинах не подают милостыню в виде продуктов и одежды. Подтолкнул же черт всего лишь взглянуть на снимки куколки Ленки! Ника увлеклась просмотром и кое-какими пробными правками, позабыв, что деньги – решающий стимул на данном этапе. Но снимки получились…

– Я гений, – призналась Ника сама себе.

М-да, скромность – не лучшая ее чета. Но это чистейшая правда, подтверждение тому – кадры под ливнем. Это просто каскад диалогов между жизнью и смертью в духе экзистенциалистов. Ну вот, пожалуйста… Лицо дивной красоты, по которому стекают струи воды, лицо с глазами морской сирены, смертельно-печальные и в то же время дерзкие, пугающе непримиримые. Или вот. Мокрая ткань облепила изумительный стан от плеч до щиколоток, через ткань просвечивает обнаженное тело, голова запрокинута назад, лица почти не видно, руки слегка разведены в стороны. А вот кадр… Шедевр! Добавили тонкий шарф, замаскировавший дурацкую прическу, и получился роковой образ. И дождь. Он пляшет вокруг женской фигуры, выступающей из туманной завесы, а там, где струи соприкасаются с поверхностью кожи, отскакивают брызги. Пол кипит. Нет, пола вообще не видно, Лена стоит в бурлящем потоке или даже висит в воздухе, едва касаясь ступнями кипящей воды.

– Бегущая по волнам!

Впрочем, название не подойдет, оно отдает романтизмом, а на снимке нечто большее, можно сказать, трагичное. Так и проторчала Ника до одиннадцати, занимаясь совсем не тем, чем должна. А когда очнулась, на нее разом навалились: усталость, сонливость, голод, боль в шее и плечах.

– Лечь бы сейчас… – размечталась, вытянув вверх руки.

Но лечь негде. А сил нет. Если бы в студии стоял нормальный диван, Ника провела ночь здесь. Имеющийся диванчик (канапе) не пригоден для сна, на нем и сидеть-то некомфортно, только фотографироваться и можно, изображая высший свет (обычно из-под Жмеринки). Все же Ника рухнула на канапе. Ноги, конечно, остались стоять ступнями на полу (для удобства она сняла обувь), зато тело поместилось полностью. Спина приятно заныла, расслабляясь, и малыш-диван уже не казался изобретением для мучений. Ника прикрыла веки, на глаза положила руку, чтобы даже тусклый свет не мешал уставшим глазам. Замерла. Всего минутку-две полежит (это целых сто двадцать секунд), а после без раздумий встанет и – домой. Итак: раз, два… десять… двадцать… тридцать…

Кажется, она немного вздремнула. Во всяком случае, отключка произошла, наверняка длилось это состояние недолго, ведь Ника приучила себя к контролю. Еще бы минут десять полежать, но она убрала руку и открыла глаза…

О, боже, что это?!

Ника чуть не закричала от ужаса. Она встретилась с темнотой! Темнота была настолько густой и безусловной, что напугала одним своим фактом, противоречившим логике. Как в могиле! Под толстым-толстым слоем земли! Но пока еще хватало воздуха. Ника не поняла, в чем дело, почему так темно, не могла же она внезапно ослепнуть!

– Что за черт… – И резко села.

И поблизости никого нет, в это время этаж пуст, позвать некого. От ощущения абсолютного одиночества ужас усилился. Ника крепко зажмурилась, надеясь, что, открыв глаза, увидит свет, студию и все, что находится в ней.

Открыла. И не увидела. Ни света, ни студии. Одна темень кругом.

– Фу-ты! – с облегчением выдохнула Ника, потому что дошло, правда, с трудом: свет погас.

Что-то случилось и – погас. Например, отключили электричество, а в студии нет окон, поэтому свет ночных огней не попадает сюда. Вообще-то одно окно имеется, но оно в комнате-складе, куда Ника сваливает «декорации». Все же от сердца отлегло, хотя это жутко – ничего не видеть, кроме мрака. Теперь надо найти телефон и позвонить охранникам, узнать, почему нет света. К тому же телефон хоть какое-то освещение, с его помощью можно найти фонари, которыми Ника дополнительно освещает натурщиков.

Она встала… Вот странность – страшно сделать шаг, кажется, пола нет, там пропасть. Но пол на месте. Ника двинулась наобум, потому что, как оказалось, не помнила точно, куда нужно идти. Ну, приблизительно вперед и вправо. Выставив руки, Ника продвигалась, «ощупывая» пространство. До чего же это неудобно – не видеть.

И вдруг! Ее рука коснулась чего-то… Нет!!! Она коснулась КОГО-ТО!!! Кого-то живого. Ника отпрянула, не вскрикнув. Ее охватил настоящий ужас, который знаком всем, кто столкнулся с реальной угрозой жизни. Этот страх сдавливает горло, останавливает в жилах кровь, сигналя: «Здесь чужой и враждебный…»

* * *

Они давно не ходили в ресторан вдвоем, а тут вдруг Митя предложил поужинать, и Анжела решила: сегодня тот самый день. Пусть не в «Поднебесье», а именно там по негласным правилам принято делать предложение, не столь уж это важно. Она так долго ждала, что теперь все равно, где услышать заветные слова, от которых женщины дуреют. Итак, это случится сегодня! А то она весь день промучилась, не зная, как сообщить новость, что ее ждет. Проще говоря, Анжела жутко боялась отрицательной реакции со стороны Мити.

Она переступила порог кабачка со светлыми надеждами и счастливыми глазами. Зал небольшой, с уютными круглыми столиками на двоих, полумраком и негромкой музыкой, в общем, уголок для людей цивилизованных.

Время пошло. Первый бокал Митя предложил выпить за удачный поворот в его делах, Анжела решила, это только начало, надо же ему как-то примериться. Потом он ел и ел с удовольствием, а она ждала. Потом он с не меньшим удовольствием слушал певца, стонущего на крошечной эстраде о дикой страсти под гитару, струны которой он же и терзал. Анжела в это время смотрела на своего Митю, посылая установку: «Ну скажи, что любишь меня. И хочешь, чтобы всю жизнь я будила тебя по утрам…» Потом Митя опять ел, а она опять ждала. Со временем внутренний монолог становился короче, посыл терял силу, Митя не улавливал биотоки. С каждой минутой Анжела грустнела, в конце концов, ей нестерпимо захотелось, как говорится, открыть карты и посмотреть, что будет. Да так погрузилась в поиск подходящих слов и интонаций, что вопрос Мити услышала только со второго раза:

– Анжела… – Митя тронул ее за руку, она напряглась, приготовившись к важному в своей жизни событию. – Ты где?

– Ой, прости, задумалась… Ты что-то хотел?..

– Я спросил, как дела на твоем телевидении?

– А, хорошо. Мне дают вести передачу о бизнесе и рубрику о красоте.

– М! Сразу пошла в гору? А почему грустишь?

Ну, вот он, удобный момент. Не хватило духу выдать свою главную проблему сразу, она выпалила ее в самом конце:

– Устала. Работа интересная, но непривычная, многому придется учиться. Меня это не пугает, наоборот, я люблю узнавать новое… Сначала планировали дать только рубрику о красоте, но директор сказал, что я перед камерой абсолютно свободная и органичная, как будто ничем другим не занималась. И решил дать серьезную программу, ну, я разбавлю для многих скучную тему бизнеса, а рубрика – это так… Митя, поехали домой, мне завтра рано вставать, с утра запись… Я залетела, сегодня была у врача – два месяца.

Вот теперь можно вдохнуть. Анжела уставилась в тарелку, чтобы не видеть застывшего от неожиданности лица Мити. Нет, не так. Не хотелось ей смотреть в его глаза – недоверчивые, подозрительные, растерянные, совсем не те глаза, к которым она привыкла и которые любила.

– Не понял, что ты сказала? – вымолвил он через силу, что очень расстроило Анжелу.

Принципиально не стала повторять, потому что он все прекрасно услышал и понял. Анжела поднялась:

– Поехали. Я очень устала.

Митя не задал ни одного вопроса по пути к машине, не задал и в машине, когда ехали по ночному городу. Проспекты сияли, светились, искрились яркими вспышками огней, даже в этот час улицы были оживленными и праздничными. А у Анжелы душа погрузилась в траур, потому что воображение рисовало… Собственно, какая разница, что она воображала? Реальность значительно хуже фантазий, финал предсказуем, жизнь разбита. Анжела догадалась: сегодня он не останется, но когда автомобиль затормозил у подъезда, она, открыв дверцу, все же спросила:

– Не зайдешь?

– Тебе рано вставать, боюсь, помешаю выспаться.

– И ты ничего не скажешь мне?

Он, всегда решительный и дерзновенный, принимающий решения быстро и непринужденно, попал в затруднительное положение, будто ему предстояло решить некий вопрос вселенского масштаба. Анжела усмехнулась про себя: что с ним случилось? Тем временем Митя закурил, выпустил струю дыма в окно и каким-то обиженным тоном, словно она уже подала на алименты, сказал:

– Неожиданно, знаешь ли…

– Для меня тоже… – А что ей было говорить?

– Вообще-то я не планировал… Это надо как-то пережить…

– Ну что ж, переживай. До свидания.

А чего ей стоило пережить его ответ! Разочарованная Анжела вышла из машины и гордо зашагала к подъезду, ни разу не оглянувшись. Но она не героиня, способная стойко вынести напасти, в подъезде, не доходя до квартиры, Анжела села на ступеньку и, подавляя рыдания, позвонила маме:

– Ма… вы не спите?

– Нет. А что случилось?.. Анжела, что там у тебя? Ты плачешь?

– Ма, у меня… у меня…

Мама моментально сообразила, как говорится, что к чему:

– Поссорилась с Митей?

– Хуже.

– Хуже?.. Детка, бери такси и приезжай. Или послать папу?

– Нет, я сама… на такси…

Машина примчалась быстро, с этой услугой в городе полный порядок. А куда еще деваться, с кем поделиться проблемой? И кто даст совет, поможет найти выход, да пожалеет, в конце концов, кто? У Анжелы это родители. Между ними не строились отношения по типу «подружки с мамой и папа друг», всегда существовала дистанция. Но она знала: родители платформа, куда можно приземлиться, и опора, за которую можно ухватиться, если тонешь.

Лето и осень родители проводили в загородном доме, туда и приехала Анжела. Двухуровневый домик в середине участка почти не виден, светилось только два окна внизу, это столовая. К нему вела светящаяся дорожка, бордюром служат крошечные фонарики, которые заряжаются от солнечного света и с сумерками загораются матовым светом. Мама стояла у дороги, ее плечи покрывала вязаная шаль с длинными кистями, это означало, что она вышла давно, наверное, сразу после звонка. Анжела расплатилась, вышла из машины вся понурая, кислая, а мама, увидев ее, с облегчением вздохнула и улыбнулась. В ее представлении, если дочь жива, остальное – мелкие неурядицы. Машина еще не отъехала, слегка забуксовав между матерью и дочерью, но Анжела выкрикнула с отчаянием:

– Ма, Митя меня бросил!

– Спокойно! Иди ко мне…

Дочь подбежала, когда такси отъехало, остановилась напротив, весь вид ее говорил: скажи что-нибудь такое, после чего я не умру. Разумеется, у матери всегда найдутся слова, даже не слова, а тон, способный хотя бы на короткий миг погасить отчаяние:

– Ничего страшного, с мужчинами это иногда случается. Идем, рыбка, в дом, чашка чая и пирожное – хорошие антидепрессанты. Поверь, моя милая, на свете есть только две страшных вещи: война и смерть.

– Мама, но я залетела! Уже два месяца!

– Ух ты! Поздравляю…

– С чем! Я только что устроилась на телевидение, Митя узнал и сразу дал задний ход, ему, видишь ли, нужно это пережить. Как стихийное бедствие! Бросил меня в такой момент… Ма, что мне делать?

– Не впадать в отчаяние. Идем, а то сыро.

* * *

«Кто здесь?» – панически пульсировал вопрос в голове Ники. Она прислушивалась к тишине в студии, ума хватило не задать вопрос вслух и тем самым обнаружить себя. Дотронулась она до… это была часть руки… а ткань на ощупь велюр, флис, вельвет – что-то из этой текстуры! Ника отскочила в противоположную сторону и теперь пыталась угадать, почувствовать, на каком она расстоянии от человека в велюровой одежде. И почему он, попав, к примеру, в студию нечаянно, не подал голоса? Хотя бы ойкнул – это естественная реакция, не так ли? Впрочем, Ника сама от страха не проронила ни звука, рот будто пластырем заклеен, но человек… он должен был что-то сказать, он же на чужой территории. Почему молчит?

Несмотря ни на что, Ника ориентировалась в своей студии прекрасно. Именно тогда, когда перестала об этом думать, она, что называется, с закрытыми глазами успешно обходила препятствия, неслышно ступая босыми ногами и положившись на интуицию. Не было слышно Нику, но и постороннего тоже. А может быть, рука привиделась со сна? Едва эта мысль мелькнула, человек споткнулся о ее туфли рядом с канапе! И снова ни звука.

Что это значит? Почему он молчит, таится? Что ему нужно? Явно заглянул не чайку испить. Ника вспомнила: ключ, вырванный винчестер – наверное, этого злоумышленнику показалось мало. Но она-то, она! Просто дура! Дверь-то не заперла, когда засела за обработку снимков! Решила, что после ограбления негодяям делать здесь нечего, да и не собиралась Ника задерживаться в студии допоздна. А все совсем наоборот. Нет, она не просто дура, она набитая самоуверенностью дура! Если сейчас загорится свет, Ника останется один на один… неизвестно с кем. На этаже ни одного человека ни в одном кабинете, иначе обитатели данной бетонно-стеклянной вышки уже переговаривались бы в коридоре, выясняя, почему погас свет.

Надо бы к двери пробраться. Бесшумно, конечно.

Тут до ушей долетел легкий шумок, как будто одежда резко трется об одежду через короткие паузы. Шумок раздался очень близко. Трудно вообразить, что в этот миг делал неизвестный, Ника лишь сосредоточилась на расстоянии между «гостем» и собой, вычисляя путь к выходу. Да тут идти-то… чай, не площадь надо пересечь. Не удариться бы лбом обо что-нибудь… Ника сделала шаг… два… три…

И вдруг острая боль! Как будто штук двадцать ос разом ужалили руку чуть пониже плеча. Ника коротко вскрикнула, схватившись за руку, при этом немного отшатнулась, что, видимо, и спасло ее. Теперь осы ужалили скулу ниже глаза, Ника второй раз вскрикнула. Она ничего не понимала, в то же время сообразила сделать несколько шагов от жалящего средства в чьих-то безумных руках…. То есть у кого-то голова безумная.

И опять незадача! Ника врезалась в стену, произошло это, само собой, не бесшумно. Чувство самосохранения у нее мощное: ударившись, она мигом присела на корточки и услышала шлепанье по полу. Шлепали в ее сторону. Какое счастье, что в студии темнота! Ника на четвереньках, быстро-быстро, проползла вдоль стены, ладони утонули в ворохе ткани – это шторы, которыми она преобразует интерьер для съемок. И это ориентир, как раз рядом стоит канапе, в данных условиях диванчик может стать неплохим щитом. К тому же от штор можно выстроить точное направление к выходу без препятствий.

Ника замахала рукой по воздуху, пытаясь найти канапе, но… Сзади она слышала шевеление. Ее ищет неизвестный… Враг! Ее ищет враг. И это он чем-то глухо ударяет по стене… Да где же канапе?

Ладонь коснулась спинки, и Ника чуть не закричала от радости, дело в том, что от счастья горло перехватило, крик не смог прорваться. Сразу появилась уверенность, и она подумала: «Ну, теперь я тебе покажу!..» Рывок – и Ника схватилась за спинку канапе, одним движением развернула диван, очутившись за ним. Теперь она отчетливо услышала быстрые шаги по направлению к ней. Еще чуть-чуть подпустить… Можно!

Собрав все силы, Ника толкнула диван вперед. Получилось! Он врезался в злоумышленника… Ника больше не прислушивалась к грохоту, сопению, а рванула наискосок – там свободное пространство, всего шагов пять… затем нужно повернуться и – прямо… Жаль, не побежишь, врезаться можно… Ника шарила по воздуху обеими руками… Вот он – выход. Еще несколько шагов… Дверь открыта… Коридор!

– Куда же мне, куда?.. – задыхаясь от перенапряжения, произнесла Ника шепотом. И вдруг заметила в конце коридора проблеск, там лестница. Не свет, а именно проблеск, довольно тусклый, шел он снизу и как бы двигался… Это фонарик! Там кто-то есть. Ника побежала в конец коридора, закричав севшим от страха голосом:

– Я здесь!.. Помогите!.. Сюда!..

* * *

– Не приехал, да. Причина была: на хвосте пассажир сидел, ты понял? Я не хотел рисковать…

Слушая Глеба по телефону, Слава поднял глаза на вошедшую в комнату Карину, улыбнулся, потому что приятно толкнулось сердце. Он понимал беспокойство друга, оставшегося один на один с собой, старикан не в счет, он сам себе приятный, в компаниях не нуждается. А на звонки Слава не отвечал из-за Коня. Пробыли в больнице несколько часов, стоило кому-нибудь позвонить, ищейка тут как тут, поэтому Калинин отключался, не взглянув на дисплей, когда звонил Глеб. А чего на него смотреть? В контактах всего две записи – старикана и Глеба, обе обозначены цифрами 1 и 2, мелодию поставил разную. А потом… О, потом пресловутая личная жизнь заставила забыть вообще обо всем, а сейчас пришлось оправдываться:

– Поверь, я не мог говорить… Нет, не по телефону. Выжду день-два и приеду. А ты ищи… Слушай, все нормально. Встретимся завтра часиков в пять в кафе, ну, ты помнишь… Я же должен и работать теперь за нас двоих. Все, пока.

– Это был Глеб? – поинтересовалась Карина, ставя на стол поднос с пиалой, пузырьками и ватой. Смочив тампон в пиале, она присела на диван и приложила его к раненой губе Славы. – Ты сказал ему о брате?

– Зачем? Чтобы добавить лишних переживаний? К тому же Валерка в норме, не считая сотрясения. Ой!.. – дернулся он от боли. – Чем это ты меня?..

– Лежи, лежи. Это раствор перекиси, она не жжет, просто я немного задела рану. Постоянно ношу с собой пузырек на всякий случай. Сейчас прижжем ранку марганцем… Это все, что нашлось в твоей аптечке. Даже аспирина нет.

– Я не собираюсь болеть еще лет тридцать.

Конечно, можно потерпеть, тем более почти не больно, губа разболелась после активных поцелуев со всеми вытекающими последствиями.

– Вот негодяй, рассек губу… – пожалела Карина Славу.

– Бил, скотина, по старинке: кастетом.

– Что теперь им будет?

– Братцу Дины и компании? Думаю, за групповое нападение… двойное, кстати, дадут… м… много. Но папа Дины позаботится о единственном сыне, в этом смысле Глебу не повезло.

– Что ты имеешь в виду.

– Папа постарается купить Фемиду со всеми потрохами. Тебе идет моя футболка. Как платье.

– Брюнеткам идет красный цвет. Ну вот, сделано. Можешь расслабиться.

Карина хотела встать, но он поймал ее за руку и потянул на себя. Рассмеявшись, она кинула тампон на стол (не попала, он упал на пол) и улеглась, положив голову на плечо Славы. М-да, история: когда Глебу крупно не повезло (не проходило ощущение, что судьба на нем отыгралась за всех удачливых красавцев), Слава в то же самое время поймал свою птицу счастья. И чувствовал некоторую вину…

– Мне, честно скажу, Дина не нравилась.

– Почему? – заинтересовалась Карина. – Она очень красивая.

– Красота еще не повод спать с женщиной. Нам привили плохую привычку – не вмешиваться в чужую жизнь. А если это друг – как быть, промолчать? Я теперь жалею, что не вмешался, надо было выложить Глебу свои впечатления.

– А что не так в ней было?

– Высокомерие. Убогость ума. Ну, высокомерие и убогость ума понятия взаимосвязанные, человек умный не будет возносить себя до небес. Но в ней еще и жлобство присутствовало, знаешь, она из этих – весь мир для меня, а вы, случайные попутчики, держитесь подальше, я вами брезгую. Говорить с ней вообще не о чем, она дура в кубе. Однажды попал я в кофейню с ней, мы там Глеба ждали, видела бы ты, как она официанта унижала – на его месте я бы убил ее. Познакомившись с братцем, я понял, что это у них семейное.

– Значит, плохо воспитывали мальчика с девочкой. Ты сказал, папа может купить Фемиду… Второй смысл твоей фразы – деньги дают ему право быть хозяином положения всегда и во всем? Но это право плодит смертельных врагов, так? А если кто-то отомстил именно ему, убив дочь? Выслеживал ее с целью, например, похищения, наконец, дождался идеального стечения обстоятельств: парк, Глеб убежал за фотографом, Дина осталась одна… Удобный момент переложить свое преступление на партнера девушки. Скажи, ну зачем этим заниматься в парке?

– Из-за Валерки…

– В городе полно гостиниц. Не понимаю, зачем в парке…

Слава думал о мотиве, подсказанном Кариной, она всегда умела ненавязчиво подкинуть то ценную мысль, то идею, способную спасти положение. Конечно! Отцовские грехи!.. Или маньяк? Нет, отцовские грехи как-то ближе уму и сердцу, так как в этом случае убийцу найти легче – так представлялось ему.

– Слава…

– М?

– Скажи, ты порядочный человек?

– Да. А что?

– Слава богу. А то мой папа-армянин с братьями – моими любимыми дядями – оторвут тебе все части тела. Догадываешься, за что?

Он уловил шутливый тон, но в каждой шутке, как известно, есть доля шутки. Однако намек подвинул Калинина на решительные действия, иначе он не решился бы еще долгое время на шаг, ограничивающий свободу.

– Ого, – сказал Слава, немного отстранившись от Карины и заглянув ей в лицо. – Выходит, папа не признает свободных отношений?

– Нет, не признает.

– Ну, тогда… А ты? Не боишься совершить ошибку?

– Не боюсь, – хихикнула Карина.

– Ну, тогда из уважения к твоему папе я…

– …и его братьям – моим любимым дядям, – дополнила Карина.

– Да, да. К ним тоже… И что, ты соглашаешься? – изумился Слава и даже приподнялся на локте.

– Как же я могу не согласиться? Папа и дяди – это очень серьезно, очень. Меня тоже накажут: закопают в землю по шею и закидают камнями.

– Круто. Тогда завтра же ты переедешь ко мне, и до официального статуса мы будем вместе держать оборону.

– Идет.

Не до конца веря в состоявшееся сватовство, Слава осторожно опустил голову на подушку, глядя на Карину с недоумением. Она повернулась набок, сунула под щеку сложенные ладони и провокационно улыбалась, что его огорчило.

– Шутишь, да?

– Нет, – сказала она. – А ты рассчитывал, что откажусь? Не повезло тебе.

Хотя все уже сказано и повода сомневаться нет, Слава несколько секунд взвешивал в уме процент игры и правды в черных глазах Карины. В нашей психике самой природой заложен растянутый период сближения, поэтому сложно поверить, что все может свершиться и без предварительных усилий за один вечер. В конце концов, пришло к Славе понимание, что игры-то, в сущности, нет, просто она (как и он) боится подвоха. Глупость, конечно, тем не менее неуверенность в себе – сильно действующий яд для психики, разумеется. Слава притянул к себе Карину, крепко обнял, а чтобы она избавилась от яда, который сильно портит жизнь, заверил:

– Я человек серьезный, за свои слова отвечаю. И раз я соблазнил бедную девушку, то женюсь. Таково мое правило.

– А твое правило на всех девушек распространяется?

– Нет, что ты. Только на тех, кого люблю.

– И много таких было?

– Карина, я еще не был женат.

Чтобы не начинать заново, Слава поцеловал ее, но раненая губа заныла. Он отстранился, застонав, а Карина рассмеялась. И что смешного в том, что разбитая губа болит? М-да, счастливые люди выглядят глупо: смеются без причины, говорят вздор… Впрочем, Карине пришла одна умная мысль, Слава ее продолжил:

– А насчет мести отцу Дины, думаю, стоит сказать Коню. Боюсь, он не способен догадаться сам.