Текст книги "На сто восьмой странице (СИ)"

Автор книги: Лариса Фогель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

…Из издательства в итоге пришлось выбираться окольными путями. Многочисленные сотрудницы «Die erste Order Verlag», прознав о том, что скандально известная авторша внезапно оказалась автором, под любым предлогом старались заглянуть в приемную замдиректора; особо предприимчивые разыскали несколько экземпляров старых романов Дункельхайт – для автографов. Потом кто-то сообразил, что есть такая вещь, как селфи… Бен, не ожидавший подобного ажиотажа, выглядел слегка ошалевшим и послушно отправился вслед за Рей, когда она деловито протиснулась сквозь толпу новоявленных поклонниц со словами «Прошу прощения, герр Фарер, дело не терпит отлагательств, мы должны идти…». Вышли они через служебный вход, Бен какое-то время нервно оглядывался, а потом спросил:

– Чего это было, а?

– Это была слава. Привыкай.

– Я как-то уже не хочу…

– А придется. Это твои читательницы, они тебя любят; теперь – вдвойне любят, я бы сказала.

– Я себе любовь как-то по-другому представлял.

– Бен, да ты романтик, как я погляжу.

– Что ты несешь, какой еще романтик?

– Какой? Я бы сказала – классический. «Sturm und Drang», все дела…

– «Буря и натиск», говоришь? Ну, не знаю, я человек простой, в университетах, считай, не обучался…

– Правда, что ли?

– Вообще-то меня выперли после второго курса.

– Как это – выперли? Почему?

– Не «почему», а «за что».

– И за что же?

– Я сначала был типа на особом положении: дядя тогда в универе читал курс лекций по теории коммуникации. А у меня была своя компания – такие ребята, как бы тебе сказать…, короче, не слишком вменяемые. И вот как-то, бухие в зюзю, пошли мы в обсерваторию…

– Куда, прости?

– В обсерваторию, говорю, куда же еще?

– Действительно, куда еще спьяну можно пойти… Где же ты учился, что там даже обсерватория была?

– В славном Галле-Виттенбергском университете. Там, говорят, Гамлет учился, а Мартин Лютер преподавал. Это шутка такая, – на всякий случай поясняет Бен. – Ну вот, залезли ночью в здание обсерватории, и слегка там…покуролесили. А это, между прочим, исторический памятник восемнадцатого века.

– Надеюсь, обсерватория уцелела?

– Она – да. Мы в качестве студентов – нет.

– Понятно. А какая у тебя специальность была?

– Дефектолог.

– Что?

– Логопед, говорю.

– Никогда бы не подумала, – искренне говорит Рей. – Хотя… У тебя такое профессионально поставленное произношение, почти как у актера, я сразу заметила.

Бен промолчал, но по его лицу было заметно, что реплика пришлась ему по душе.

– А… куда мы, собственно, идем? – Рей огляделась вокруг.

– Мы… – Бен, казалось, затруднялся ответить на этот простой вопрос. – Мы просто гуляем… наверное…

– Подожди, ты меня с работы вытащил, и попутно фройляйн Дункельхайт рассекретил, чтобы просто погулять?!

– Дункельхайт – это вчерашний день. Надо смотреть в будущее. Ты не думай, я не такой уж спонтанный дебил, отдел рекламы давно предлагал рассекретиться, типа, будет круто, моя фотка на обложке и новый рекламный слоган – «тот, кто опишет ваши мечты в деталях». Продажи подскочат, опять же. Наверное.

– Бен, это больше похоже на рекламу порнографии.

– Любая творческая работа – это форма порнографии. Вообще, мы можем хоть полчаса не говорить о работе? Если не хочешь просто гулять – давать гулять целенаправленно. Тут недалеко сегодня одна группа выступает, давно хотел тебе их показать. Это как раз к вопросу о романтиках…

– Подожди, так это у нас сейчас свидание, что ли?

– Ну, что-то вроде. – Бен засовывает руки в карманы джинсов и независимо смотрит в сторону. – Я думал, ты поняла…

…Выступление музыкантов Рей запомнила плохо. Неизвестно, что было тому виной – то ли бутылочка «Warsteiner», то ли теплые руки Бена, которые она в какой-то момент обнаружила на своей талии – но все песни слились в сплошную танцевальную мелодию. Все, кроме одной, последней. Слова и мелодия так резко диссонировали с общим легкомысленным настроем, что Рей как-то разом пришла в себя. Бен тоже помрачнел, пробормотав:

– На фига я это слушаю?

– Нет, ты не прав, – заступилась за музыкантов Рей. – Смотри, какие слова красивые: «И в одиночестве тебе не быть одной,

Костром я стану для тебя в ночи зимой.

Разбито сердце пополам, навеки твой.

Не одинока ты, ты навсегда со мной».

– Припев ничего. Зато куплет – мрачняк. «Я здесь на поле брани пал, за лучший мир я воевал…».

– Ну, мрачняк тоже имеет право на существование.

Направляясь к себе домой, Рей продолжает вполголоса напевать эту песню, пока плетущийся рядом Бен возле самой входной двери не затыкает ее на полуслове неожиданным и каким-то отчаянным поцелуем. Целоваться с ним оказывается ужасно неудобно – либо вставай на цыпочки, либо тяни его за шею вниз, без вариантов. И его волосы лезут Рей в лицо, когда он наклоняется. И от него пахнет пивом (и от Рей пахнет пивом, и она это прекрасно помнит, вот в чем ужас-то!). И это все равно самый замечательный поцелуй в ее жизни, такой, что она едва находит в себе силы оторваться и сказать: «До завтра, Бен. Мы поговорим об этом завтра.»

…Но на следующий день Рей так и не пришла. Бен прождал ее до полудня, недоумевая, что могло случиться (не мог же он ее напугать этим поцелуем?). Потом решился позвонить. Телефон был выключен. И в издательстве она тоже не появлялась.

Комментарий к 8. Восходящее действие

Перевод песни Für immer Dein (“Навсегда твой”), которую слушают Бен и Рей:

“Я здесь на поле брани пал.

За лучший мир я воевал.

Мир станет лучше, знаю ль я?

Но знаю, что он будет без меня.

Кровавый дым пороховой,

Рассвет забрезжил над землей.

Терзая грудь, уходит жизнь моя…

Любовь моя, сказать о чем-то должен я.

И в одиночестве тебе

не быть одной,

Костром я стану для тебя

в ночи зимой.

Разбито сердце пополам,

Навеки твой.

Не одинока ты,

ты навсегда со мной.

Не отобрать им, хоть я упаду,

Мою надежду, волю и мечту.

Я в сны твои когда-нибудь опять войду,

И после смерти я к тебе приду.

Теперь я в месте том,

Где я и раньше жил.

Ведь в сердце я живу твоем,

Оставшись тем, кем был.”

Ссылка на оригинал песни: https://www.youtube.com/watch?time_continue=2&v=Q4PmICu0Q1s

========== 9. Перипетия ==========

Темно. Просто темно, и все. Ничего, кроме темноты. Почему, вроде было утро? Или не было? Приснилось? Может, и сейчас снится все это – темнота, холод… Почему так холодно, было же тепло? Когда-то, вот совсем недавно, было тепло…

…В полиции, куда Фарер отправился после двадцати четырех часов бесплодного ожидания, ему, ясное дело, сразу сказали – рано пороть горячку, девчонка молодая, умотала куда-нибудь с кавалером, забила на работу, молодежь сейчас такая безответственная… Вернется – вы ей штрафные санкции какие-нибудь впаяйте, чтоб неповадно было, или вообще увольте, и вся проблема. Когда Бен попытался возразить – мол, ничего такого быть не может, совершенно невозможно, какие еще кавалеры, какие прогулы? – пожилой шуцман, вздохнув, посоветовал расспросить общих знакомых, может, кто-то что-то знает. «И по больницам прозвонить не забудьте!» – как будто это не было сделано в первую очередь. А напоследок напомнил, что заявление о пропаже постороннего, в принципе, человека, у него, Бенедикта Фарера, никто не примет.

Все это было в общем-то ясно с самого начала. Поэтому Бен заставил себя вернуться домой, сесть и подумать спокойно – что могло произойти с того момента, как он поцеловал Рей на пороге ее квартиры, и десятью часами утра, когда она должна была уже варить кофе у него на кухне. И вариант вырисовывался только один – утренняя пробежка в парке. В любую погоду, зимой и летом, два круга по небольшому парку, больше похожему на сквер – это обязательная норма, которой Рей придерживалась с трогательным, по мнению Бена, энтузиазмом. Он и сам подумывал начать бегать вместе с ней. Не то чтобы Фарер ощущал настоятельную потребность в ранних утренних подъемах, но, в конце концов, почему бы и нет… наверное, это действительно бодрит…

«Вот если бы ты бегал вместе с ней, а не валялся, как бегемот, на диване, с ней бы ничего не случилось. Она бы сейчас сидела тут, вспоминала бы какую-нибудь очередную ерунду по поводу работы… или, может, кино какое пересказывала, она их до фига смотрит, и все про любовь, будь она неладна…» – не в силах сидеть на месте, Бенедикт метался по квартире, натыкаясь на мебель и сдавленно ругаясь. Пнул неудачно подвернувшийся под ноги журнальный столик – тот отлетел к стене, посыпались какие-то бумажки, квитанции, что ли… Одна из них привлекла внимание Бена. Нацепив на нос очки, он присмотрелся внимательнее: так и есть, штрафквитанция на имя Рей Джакксон, езда на велосипеде в ночное время без фонарика… стоп, куда это она ездила на велосипеде в ночное время? Да еще и без фонарика? И почему, если уж на то пошло, эта квитанция вообще лежит здесь, а не у Рей дома?

Впрочем, посмотрев остальные бумаги, он вспомнил, что несколько дней назад Рей пришла, необычайно довольная, размахивая удачно купленной на распродаже новой сумкой. Она потом еще долго возилась, перекладывала вещи из старой сумки в новую, время от времени восклицая: «Надо же, эта помада здесь лежит, а я думала, что она потерялась…». Видимо, квитанцию она тогда же и забыла. Поворошив бумажки, Бен пришел к выводу, что это действительно так – тут лежали телефонные счета на имя Рей, чеки из супермаркета, какие-то рекламные буклеты, которых он отродясь нигде не брал, открытка с сердечком… Открытка. С сердечком. Без подписи, но с почтовым штемпелем, значит, пришла по почте… Да кто сейчас будет посылать по почте настоящую бумажную открытку, если дешевле и быстрей отправить виртуальную?

Со времен студенческой молодости Фарер зарекся пить до заката, однако сейчас он рассеянно вытащил из бара первую попавшуюся бутылку (оказался какой-то приторный ликер), налил его в кружку из-под кофе и так же рассеянно выпил. От дальнейших тягостных размышлений Бена отвлек телефонный звонок.

– Приветствую, герр Фарер. Армитаж Хакс беспокоит. Хотел бы вам напомнить, что в следующую субботу состоится премьера вашей пьесы. Присутствие автора на такого рода мероприятиях отнюдь не является обязательным, но было бы весьма любезно с вашей стороны, если бы вы все-таки появились. Тем более, если мне не изменяет память, вы и сами изъявляли подобное желание…

– …Армитаж! – внезапно перебил режиссера Бен. – У меня …проблема.

– Проблема какого рода? – после паузы осторожно осведомился Хакс.

– У меня девушка пропала.

– Девушка? А, вы, очевидно, имеете в виду вашу помощницу, фройляйн… э-э… запамятовал фамилию.

– Рей Джакксон. Она пропала. И я ни хрена не знаю, что теперь делать.

– Прежде всего прекратить истерику, герр Фарер. Я сужу по вашему голосу, что вы, похоже, пьяны?

– Еще нет. Но скоро буду.

– Это контрпродуктивно. Возьмите себя в руки. Уберите спиртное и послушайте меня. Во-первых, с чего вы взяли, что она именно пропала, а не, скажем, уехала по срочному делу?

– Не предупредив меня? Исключено. К тому же, все ее срочные дела – это мои дела. А я ей ничего не поручал.

– Вы в этом… абсолютно уверены? – бесстрастно поинтересовался Хакс.

– В том, что ничего не поручал?

– Нет, в том, что ее дела – это только и исключительно ваши дела? В конце концов, она молодая и привлекательная особа, довольно коммуникабельна, насколько я мог судить. Такие девушки, как правило, не посвящают себя трудовой деятельности двадцать четыре часа в сутки. Наверняка у нее были поклонники…

– Не было никаких поклонников! – взревел Бен. – Если были бы, я бы знал!

Хакс в телефонной трубке скептически хмыкнул, но промолчал.

– С ней что-то случилось, Хакс, я вам точно говорю. У меня тут вообще всякая херня творится последнее время, но такой засады я не ждал…

– Хорошо, каковы ваши предположения?

– Ее… ее похитили, я думаю.

– Есть основания так предполагать?

– Да.

Хакс хмыкнул еще раз, теперь удивленно.

– Пожалуй, я к вам заеду.

– Когда?

– Да вот прямо сейчас. И вы мне поведаете, что там у вас творится, и почему вы пребываете в таких… растрепанных чувствах из-за простой секретарши.

– Она не секретарша! Она редактор!

– Хорошо, хорошо, только не волнуйтесь. И не пейте больше, я вам серьезно говорю. – Хакс повесил трубку.

Бен рассеянно потер ладонями лицо и решил, что действительно пора бы как минимум умыться. И побриться. И перестать вести себя, как чертова истеричка. В конце концов, он взрослый мужик, в армии служил, и умеет не только на машинке печатать!

Хакс, действительно, явился минут через сорок. Демонстративно сморщился при виде бледного и осунувшегося Бена, однако комментировать не стал. Фарер вкратце изложил ему ситуацию, поразившись, как мало времени занял сухой пересказ событий. Режиссер, внимательно выслушав, покивал головой, вытащил из кармана электронную сигарету, жестом спросив разрешения, закурил, и только потом заговорил.

– Пожалуй, соглашусь с вами. Девушку похитили. И похитили, чтобы побудить вас к каким-то действиям.

– К каким еще действиям?

– Судите сами. Человек, оставивший пафосную надпись на дверях вашей квартиры, очевидно, желает получить обратно то, что считает своей собственностью, так?

– Так…

– Поскольку неизвестный уверен, что добровольно вы со своим имуществом не расстанетесь, он забирает человека, исчезновение которого, как минимум, серьезно вас заденет, так?

– Так…

– Вопрос: откуда похититель знал, кого именно нужно похищать, чтобы вы гарантированно впали в депрессию?

– Э-э…

– И второй вопрос; хотя на самом деле первый: откуда похититель вообще знает, что эти статуэтки хранятся у вас? Вы об этом распространялись? Кому-то их показывали?

– Нет, конечно, нет.

– Значит… – Хакс рассеянно повел сигаретой в воздухе – значит, этот человек их видел здесь, у вас. И девушку тоже видел. Либо здесь, либо где-то еще, но вместе с вами. Отсюда вывод – со злоумышленником вы знакомы. Может, не близко, но знакомы точно. И вы чем-то его обидели.

– С чего вы так решили?

– Очень личная месть. В конце концов, фигурки можно было бы просто украсть. Извините, Фарер, но вы, как я могу наблюдать, фантастически безалаберны в быту и проникнуть в ваш дом может кто угодно. Более того, вы и не спохватитесь о пропаже…

– Хакс, простите, но это чушь. У меня здесь практически никого не бывает, я, знаете ли, не любитель гостей…

– Это чувствуется, – язвительно заметил Хакс.

– Не перебивайте… Насчет личной мести – может, вы и правы. Но я в толк не возьму, кого же это лично я так достал?

– С вашими талантами, Фарер, это, в общем-то, нетрудно. А теперь, – Хакс отложил сигарету и пристально взглянул на Бена – вспоминайте, кто мог видеть и статуэтки, и девушку? Кто физически имел такую возможность? Такой человек есть, вы просто должны его вспомнить.

Бен задумался. Потом выругался, потрясенно глянул на Хакса, и выругался еще раз.

– А, я вижу, вы кого-то припомнили! – Хакс удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

– Да, но этого не может быть.

– Бенедикт, вы же драматург. Вы прекрасно понимаете, что быть может все, что угодно. И еще немножко то, чего быть не может.

– Да, но это абсолютно невозможно. В смысле, невозможно представить, что этот человек может что-то там… злоумышлять. Она безобидна, как бабочка.

– Она?

– Да, она. Моя предыдущая помощница, тоже из издательства. Кайдел Конникс.

========== 10. Мидпойнт ==========

Ночью Бену приснился сон. Подробности, как это часто бывает, сразу после пробуждения начали стремительно стираться из памяти, но одно он запомнил точно – он видел Рей, видел четко и ясно, как наяву, видел только ее одну – детали окружающей обстановки расплывались, как в тумане. Рей сидела на полу, обхватив колени руками, ее спортивный костюм был серым от пыли, руки исцарапаны, на щеке – синяк. Какое-то время она не шевелилась, потом медленно повернула голову и, казалось, увидела Фарера. Ее глаза расширились, она плавно, как в замедленной съемке, приоткрыла рот… Ничего не было слышно, но, судя по артикуляции, она явно позвала его по имени. Бен попытался было ответить – бесполезно, язык не повиновался ему, звуки тонули в звенящей пустоте. «Другой способ коммуникации… должен быть другой способ…» – во сне эта мысль показалась вполне логичной. Он огляделся и обнаружил рядом с собой письменный стол, на котором стояла старинная печатная машинка – кажется, «Ундервуд». Бен наклонился над клавиатурой и быстро напечатал «Где ты?», даже не удивившись тому, что слова, набранные почему-то готическим шрифтом, всплыли перед ним в воздухе и тут же медленно растаяли. «Она должна уметь читать готику, их в колледже вроде бы учили…» – еще одна бредовая в своей логичности мысль не успела толком сформироваться, как перед глазами появился ответ, написанный знакомым, слегка ученическим почерком Рей: «Бен, это ты? А я в каком-то подвале сижу…». «Что за подвал, где, можешь сказать?» – Фарер не позволял себе задуматься о происходящем, стуча по клавиатуре машинки и с треском сдвигая каретку; лишь где-то фоном промелькнула мысль о том, что этот странный сон в любой момент может прерваться и надо спешить. Картинка перед глазами, действительно, уже начала развеиваться, готовясь смениться явью, когда напоследок из тумана выплыла четкая надпись: «Айзенбанштрассе, наверное…».

Просыпаясь, Бен яростно думает: «Когда я тебя найду, я приведу тебя домой. Ты будешь жить здесь. И спать будешь здесь, у меня под боком, поняла? Чтобы я видел тебя сразу, как только открою глаза…». И уже на грани сна и яви, уже почти открыв глаза, он видит пришедший из ниоткуда ответ: «Ты только найди поскорей…».

…Сегодня суббота, и в издательстве практически пусто – сидит охранник на первом этаже, да дежурный секретарь в приемной на третьем. Еще из комнаты отдыха доносятся голоса ребят-стажеров, но они, надо полагать, скоро разойдутся. Хитроумный Хакс накануне буквально заставил Бена позвонить Кайдел и назначить ей встречу в издательстве. «Поймите, Фарер, вы должны усыпить ее бдительность. На территории издательства она вряд ли чего-то опасается. Да и вы будете вынуждены держать себя в руках. Я надеюсь…». Бен тоже на это надеется, но не очень – в конце концов, он себя знает. Поэтому, когда в коридоре наконец раздается жизнерадостный стук каблучков, Бен отворачивается к окну. Хорошо, что Хакс решил тоже поприсутствовать на встрече: «Вы наверняка упустите что-нибудь, Бенедикт. Подозреваю, что вы совершенно не умеете вести допрос.» Бен уж не стал интересоваться, с какой это стати Хакс полагает, что у него допрос получится лучше…

Они выбрали для беседы так называемую «библиотечную комнату» на втором этаже – там было уютно, стояли кресла и изящные столики, вдоль стен – книжные стеллажи. Одну стену почти полностью занимал встроенный шкаф-купе, который сотрудники использовали вместо гардероба. Бен сразу прислонился к шкафу – ноги что-то его не держали, состояние было, как после бессонной ночи. Возможно, именно поэтому все сразу пошло наперекосяк…

Вошедшая в комнату Кайдел не успела даже поздороваться – Бен стремительно шагнул к ней, схватил за руку, развернул к себе и впился взглядом в перепуганное лицо.

– Где. Рей. Джакксон.

– Что вы себе позволяете! Отпустите меня немедленно, я кричать буду…

– Я, на хрен, сам кричать буду! Рей пропала, и ты за это ответишь, поняла? А теперь говори, где она, не будь идиоткой!

– Я не идиотка! Я историк! У меня высшее образование, и магистерская диссертация почти готова! Я не собираюсь заниматься редактированием всякой галиматьи пожизненно, герр Фарер, это работа для таких, как ваша Рей. Я планировала написать свою книгу, серьезный исторический труд. Но мне нужны деньги… для исследований…

– Для исследований, милочка, вы могли бы подать заявку на грант. Не пробовали? – неожиданно мягко интересуется Хакс.

– Грант? Вы издеваетесь? Вы просто не представляете, какие у нас ретрограды от науки и как сложно получить финансирование на что-то действительно перспективное, – Кайдел заметно успокоилась и перешла на свой обычный, слегка игривый тон.

– А вы у нас, стало быть, новатор… – Хакс выглядел искренне заинтересованным.

– Да, да, я новатор, все верно, – воодушевилась Кайдел.

– Итак, вы случайно обнаружили в доме нашего общего друга Бенедикта некую историческую документацию и сделали из нее правильные выводы. Кстати, как вы наткнулись на документы? Вы что, шарили по шкафам в отсутствие хозяина?

Кайдел независимо вскинула голову. Хакс укоризненно заметил:

– Нехорошо, нехорошо…

– На хрена ты вообще решила мне угрожать? Почему просто не сперла статуэтки? – устало спросил Бен.

– Я не воровка! – Кайдел буквально сорвалась на визг. – Я полагала, вы отдадите их сами… через некоторое время…

– Некоторое время, в течение которого ты собиралась меня изводить. Но что-то пошло не так, верно?

– Да, – угрюмо ответила Кайдел.

Хакс, отрешенно глядя в окно, заметил:

– У вас был помощник, правильно я понимаю?

– Помощник? – Бен посмотрел на Хакса.

– Одна бы она не управилась, кишка тонка, – вполголоса отметил Армитаж.

– И ваш помощник, – Хакс снова обратился к Кайдел, – как бы это правильно сформулировать, слегка вышел из-под контроля…

– Да он помешался на этой дуре, вашей Рей! Следил за ней, открыточки подбрасывал! Что в ней такого, что у мужиков крышу срывает, я просто ума не приложу! Библиотекарша малахольная…

Бен больше не мог сдерживаться. Он снова схватил Кайдел за плечи, и, тряся ее, как куклу, заорал прямо ей в лицо:

– Что, на хрен, значит – помешался? Куда вы с ним девали мою девушку, отвечай!

Кайдел попыталась отодвинуться от Фарера, но он не дал ей такой возможности. Тогда она, стараясь не смотреть ему в лицо, тихо сказала:

– Я не знаю, куда он ее дел. Я вообще не собиралась ее трогать, что я, сумасшедшая, что ли? Так, может, слегка припугнуть, чтобы вы сговорчивей были… Но мой помощник, он… перестал выходить со мной на связь. И на работе не появлялся.

– Подожди, он что, тоже из издательства, что ли?

– Да, курьером подрабатывает… Вы, может быть, его помните – Дофельд Митака, привозил вам авторские экземпляры пару раз. Он… не знаю, у него какие-то проблемы, вечно нет денег…

– Называйте вещи своими именами, фройляйн – ваш подельник, видимо, наркоман? – Хакс по-прежнему вежлив и выглядит слегка скучающим, как будто тема беседы его уже не слишком интересует.

– Да… вероятно…

– Твою мать, – прорычал Бен, отшвыривая Кайдел в сторону. Она приземлилась в кресло, ударившись боком и взвизгнув, но Бена это уже не волновало. Он начал метаться по комнате, борясь с желанием свернуть шею этой курице. Хакс же, напротив, приобрел еще более участливый вид.

– Где он живет, фройляйн, вы знаете?

– Где-то на Айзенбанштрассе, точный адрес не помню, но могу показать на карте. Там что-то вроде коммуны, знаете, в этих старых домах…

– А зачем ему понадобилась фройляйн Джакксон?

– Я не знаю! – пискнула Кайдел. – Понравилась она ему, наверное; и вообще, я не отвечаю за то, что творится в голове у наркомана!

– Ты, я смотрю, не отвечаешь даже за то, что творится в голове у тебя! – Бен орет так, что Хакс страдальчески морщится, осторожно прикасается к его плечу и вполголоса просит:

– Тише, пожалуйста. Не надо, чтобы вас слышали. А вы, дорогая моя, – режиссер снова поворачивается к Кайдел, доставая айпад, – действительно, покажите-ка мне, где мы можем найти вашего… компаньона.

– Он не компаньон! – снова взвизгивает Кайдел. – Он… преступник!

– А ты, значит, белая и пушистая, так, что ли?

– А ну, успокоились оба! – шепотом заорал Хакс. – Бенедикт, отойдите вон в тот угол, от греха подальше. Дорогая фройляйн, вам придется дождаться результата нашей спасательной миссии здесь. Боюсь, на улице вам может прийти в голову какая-нибудь очередная безумная идея. Поэтому – Хакс оглядел комнату, – вы подождете нас вот тут. – И он приглашающим жестом показал на шкаф-купе.

– Я не полезу в шкаф!

– Милочка, поверьте, это для вашего же блага, – увещевающим тоном продолжил Хакс. – В противном случае, боюсь, герр Фарер все-таки выйдет из себя… и перекроет доступ воздуха в ваше нежное горлышко.

Кайдел испуганно косится на Бена. Тот, действительно, стоит, судорожно сжимая кулаки, и молча смотрит исподлобья. Под этим взглядом она осторожно разворачивается, лезет в шкаф и даже закрывает за собой дверцу, которую Хакс тут же стремительно запирает на ключ.

========== 11. Кульминация ==========

Впервые за много лет Бенедикт Фарер чувствует чистую, незамутненную, дистиллированную ярость. Это не то состояние духа, которое помогает принимать взвешенные решения, зато оно значительно облегчает ужас Бена при мысли о том, где сейчас Рей и что с ней. Богатое писательское воображение уже успело нарисовать ему такие жуткие картины, что переход к состоянию «я не думаю, я делаю» кажется облегчением. Поэтому Бен никак не реагирует на настойчивый голос человека, догоняющего его на выходе из издательства. Зато реагирует Хакс:

– Кто вы такой, молодой человек, и что вам нужно? – Армитаж неодобрительно окидывает взглядом подбежавшего Финна.

– Я Финн Штормтрупер, работаю тут. На стажировке, то есть. Герр Фарер меня знает. Ну, в смысле, видел.

Хакс кидает взгляд на Бена. Тот, не останавливаясь, бросает в сторону Финна:

– Извини, я занят.

– Да я понял, понял! У вас же, типа, проблема? Рей Джакксон пропала?

Вот тут Бен останавливается и смотрит на Финна с такой яростью, что тот слегка отступает в сторону.

– Что ты об этом знаешь?

– Спокойно, спокойно, чувак, я на вашей стороне. Вы просто сильно громко разговаривали там, я как раз по коридору шел, кое-что услышал. Вам на Айзенбанштрассе надо чего-то найти?

– Да, – цедит сквозь зубы Бен.

– Так это ж такой…своеобразный райончик. Там по понятиям надо…

– А ты типа можешь – по понятиям?

– Ну, я вроде как тамошний. Несколько лет жил в коммуне у вокзала, всю округу в подробностях знаю, и где анархисты тусуются, и где эмигранты обосновались… С вами, господа интеллигенция, там и говорить никто не будет – притворятся, что по-немецки не понимают, и салам алейкум! Короче, я с вами пойду. Переводчиком.

– В этом, пожалуй, есть смысл. – замечает Хакс.

– Как будем на месте, вы меня Финном не зовите. На самом-то деле я Фатин. Это значит – «догадливый», – и липовый Финн залихватски подмигивает.

Бен делает глубокий вдох. Проводник из местных – это хорошо. Айзенбанштрассе, действительно, не тот район города, где стоит рассчитывать на существенную поддержку сил правопорядка. Там, говорят, даже полицейские не рискуют без большой надобности выходить из участка после полуночи. На этой улице полно пустующих и малозаселенных зданий старой постройки, и народ там живет самый разнообразный… Ни эмигранты, ни политические радикалы не будут откровенно разговаривать с посторонними, тут Финн прав.

– Говоришь, в коммуне жил? А чего ушел? – Бен спрашивает машинально, лишь бы чем-нибудь отвлечься от мрачных картин, которые продолжает подкидывать ему разбушевавшееся воображение.

– Да так… не сошелся по политическим вопросам… ну и вообще, надоело мне все это. Хотел работу нормальную найти, все дела… Но знакомые у меня, конечно, остались. Где конкретно искать-то будем, есть наводка?

– Есть, – и Хакс показывает Финну ту точку на карте, которую сдала им Кайдел. Финн кивает головой, говорит:

– Ага. Знаю. Там как раз леваки раньше тусовались.

– А сейчас кто? – спрашивает Бен.

– Выясним, – обещает Финн, и Бен, открывая дверцу машины, говорит:

– Тогда погнали, времени нет. Мне еще кое-что прихватить с собой надо будет…

***

…Рей ненавидит подвалы. Не сказать, конечно, чтобы ей часто приходилось в них оказываться, но теперь она четко понимает – она ненавидит подвалы. Этот конкретный подвал – какой-то особенно мерзкий. Тут не то чтобы грязно, просто все какое-то скользкое, промокшее, разлагающееся… А еще Рей в ярости. Это странно, потому что, по идее, она сейчас должна быть в ужасе. Но на самом деле она в ярости, какую сама в себе и не подозревала. Ярость заставляет ее нещадно лупить кулаками по влажным стенам, по осыпающейся под ударами штукатурке, ярость побуждает ее орать, срывая голос… Ярость на себя, на собственную глупость и неосмотрительность. Она же подозревала, что происходит что-то неправильное! Она должна была догадаться! А теперь сиди вот, как мокрая курица в луже, жди непонятно чего…

Курьер из издательства (к стыду своему, Рей даже не помнила, как этого парня зовут, хотя видела неоднократно) встретил ее утром возле дома, когда она возвращалась с пробежки. Молодой человек выглядел смущенным и взволнованным, начал с многословных извинений, а когда Рей спросила его, какое конкретно у него к ней дело, объяснил, что в типографии возникли какие-то проблемы, и фройляйн Джакксон просят срочно подъехать, и, мол, ей звонят буквально с восьми утра, а она не отвечает, поэтому послали его, чтобы побыстрей решить вопрос, и дела-то там на пять минут, так, может, он бы и отвез ее в типографию прямо сейчас, он на машине, вот она за углом стоит… Рей заикнулась было о том, что зайдет домой переодеться, но курьер замахал руками с выражением ужаса на лице: «Нет-нет, я вас очень прошу, разберитесь сейчас, а то вдруг они нам потом претензии предъявят за вынужденный простой…».

Такое, в принципе, было возможно, поэтому Рей без колебаний села в машину. Минут через десять ей стало ясно, что едут они не в сторону типографии. А когда она спросила курьера, почему он свернул не на ту улицу, он молча, даже не поворачиваясь в ее сторону, с профессиональной сноровкой всадил ей в ногу шприц с какой-то дрянью. Дальнейшее вспоминалось с трудом: вроде бы ее ведут к высокому обшарпанному дому… вниз по лестнице… она с трудом переставляет ноги по ступенькам, а курьер – то есть уже понятно, что никакой не курьер – волочет ее за руку, больно ухватив повыше локтя влажными пальцами… Она входит в комнату и буквально рушится на пол… и все, занавес.

Стыд за себя, безмозглую, а также ярость и страх – не лучшие помощники для принятия взвешенных решений. Поэтому первое, что делает Рей, придя в себя – начинает лупить по стенам и орать, требуя выпустить ее немедленно, иначе… иначе… Она сама не знает, что «иначе», и чем конкретно она может пригрозить похитителю, тем более, что он так и не обозначил своего присутствия. За высокой, наглухо закрытой дверью из добротного дерева не слышно никаких звуков. Окошко в комнате одно – узкое, расположенное высоко под потолком, и к тому же закрытое тонкой решеткой. А в самой комнате – натуральная мусорная свалка. Очевидно, на протяжении многих лет здесь скапливалось барахло, которое жаль выбросить, но уже нельзя использовать. А потом про это барахло попросту забыли…

Рей очень, очень хочется заплакать, потому что она сейчас тоже чувствует себя таким вот забытым хламом. Но плакать нельзя, это и ежу понятно. Лучше злость, чем слезы, поэтому Рей в очередной раз пинает дверь и садится на корточки в тот угол комнаты, который выглядит более сухим. По ее подсчетам, она здесь уже двое суток, не меньше. За это время она не то что не видела – даже не слышала никого. И это пугает больше всего. Что, если похититель… забыл про нее? Умом она понимает, что это вряд ли возможно, однако страх сгинуть вот так, в одиночестве, в буквальном смысле умереть от голода на свалке сильнее логики. А еще более страшной кажется другая мысль – вдруг про нее забыли все? Где-то там, снаружи, по-прежнему идет нормальная жизнь, люди, знакомые и незнакомые, занимаются своими делами, и никто уже не помнит о Рей Джакксон… И Бен не помнит…