Текст книги "Охотники 2. Авантюристы"

Автор книги: Лариса Бортникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Дарья Дмитриевна Чадова встала перед зеркальным шкафом и дотронулась до своего отражения. «Филлипок какой-то в кружевах, а не барышня, – произнесла насмешливым, каким-то хриплым голосом. Сняла с букетика шелковых фиалок золотистый шнурок, деловито обмотала его вокруг лапы ушастого металлического зверька: – Больше знаешь – дольше живешь». Отражение согласно кивнуло и послушно нацепило фенека на шею.

– Поспешим! – голос принадлежал Сиднею Райли, доносился из коридора, но звучал так «по-женски», что Даша ничуть не удивилась, услыхав, как майор называет голос Маргаритой. – И зря ты не позволил мне его прикончить. Он может стать серьезной помехой...

– Нет! Я сказал нет, Маргарита! Теперь это моя война! Чем старина Райли может навредить вам? Ничем... У нас – фора в целые сутки. Вы получите вашу Гусеницу и скроетесь, как и собирались! А то, что он, очнувшись, немедленно доложит в контору о случившемся... Так я сам, после того, как отвезу девочку в Крым и помогу вам с Гусеницей, намерен явиться в ставку. И с дедом тоже намерен все прояснить. Нет! Прятаться и бегать от своих я не стану. К тому же, у меня приказ и я выполню его так, как сумею. Отдам предметы, те что есть. И тут же подам рапорт об отставке... Я – солдат. Но мой дар – не собственность Британии. Распоряжаться им могу лишь я.

– Ах... Что за пафосное занудство... Все-таки ты – чересчур англичанин, Артур. Но нет так нет. Идем же, mon cher! Скорей!

Через минуту хлопнула входная дверь.

Даша подскочила к окну. Две мужских фигуры – одна долговязая, неуклюжая, вторая пониже, со странной вихляющей походкой – озираясь, вышли из подъезда. Тут же налетел из подворотни барбос, залаял звонко. Белая с рыжим кошка пулей рванула через улицу. Встрепенулась побирушка, подозвала к себе ребенка.

«Господи... Что я творю? Не так! Все не так». Даша достала из кисета фигурку Медведя, не раздумывая ни секунды, надела на себя. Медведь глухо стукнулся о Фенека, Даша почувствовала головокружение, потом ей стало так жарко, что захотелось распахнуть форточку, а потом она опустила глаза и увидела свои беленькие лапки в рыжих «тапочках». Заколотилось сердечко – яростно, зло. Вот бы сейчас вцепиться в косматую песью морду, разодрать бы ее в клочки! Глубокий вдох, усилие воли... «Прости, Манон. Но никаких кошек!»

То, что происходило дальше, было похоже на отчаянные поиски узкой тропинки в густом тумане. «Собака, собаченька, как тебя? Шарик... Иди же ко мне! Куть-куть! Ах, молодчина! Хороший пес! Ну, хватит уже вертеться и ловить собственный хвост! Побежали! Бежим!!! Нет. Погоди-ка. Сначала валенки наденем, а в левый засунем кисет с фигурками».

Глава девятая. О том, что у каждого человека своя правда. И кривда тоже своя

Напялив котиковую шубку, по-видимому, принадлежащую хозяйке квартиры, девушка прихватила с трюмо шапочку и метнулась к выходу. Она понятия не имела, как далеко распространяется действие Медведя, поэтому рисковать не хотела. Ей многое, очень многое нужно было разузнать до конца. Например, про Кролика, о котором майор обмолвился, но толком ничего так и не сказал. Про Гусеницу и Бабочку, про охотничий «дар» Артура и про то, как он действует. Про неизвестного Генри Баркера, оказавшегося какой-то непонятной, но, похоже, очень опасной ищейкой. И особенно про Евгения Бессонова, который был... предателем. «Предатель! Иуда... Ясно теперь, отчего он меня вчера не сдал чрезвычайке, ему, наоборот, надо было, чтобы я скрылась и унесла с собой все фигурки», – ненависть, с которой Даша мысленно обвиняла Бессонова в измене, стала неожиданной для нее самой. Ведь, если поразмыслить, то Бессонов оказался «своим», помог и ей – Даше, и тете Лиде, да и всем остальным... тем, кто отказался от предметов, лишь бы они не попали к комиссарам. Но отчего-то никакой признательности к иуде Бессонову Даша не чувствовала. Наоборот, поднималась внутри нее сухая, молчаливая злоба. И еще горькая обида за то, что и без того поломанный, истерзанный ее дом... ее Россию продают все, кому не лень, за тридцать серебряников. И те, и другие, все продают и... мы! Мы ведь тоже! Даша задохнулась от пугающей мысли. Да! И мы тоже! И матушка Феврония, и даже эти... Бессоновы... Где? Господи, ну где же? На чьей стороне правда? Есть ли вообще эта правда, если каждый только за себя? Где? На чьей стороне был бы сейчас Дмитрий Иванович Чадов – полковник артиллерии, погибший под Сарыкамышем в четырнадцатом году? Почем бы он торговал сейчас своей офицерской честью и человеческой совестью? Даша до крови закусила губу, чтобы прекратить даже думать о таком. Нет! Не нужно сейчас спешить с выводами! Нужно просто все выяснить до конца!

Девушка рванула на себя дверь – раз, другой. Вот только замок оказался запертым снаружи, а ключа в скважине не было. Ее закрыли в доме. Даша от отчаяния даже выругалась, как тифлисский грузчик.

– Цто, мамсель? Запелли тебя? Не плаць! – Яшка, о котором в суматохе все позабыли, пританцовывая, шел по коридору – в одной руке хлеб с повидлом, в другой кружка с петухами. Струился над кружкой сладкий молочный парок. – Молоцька допью и отклою. Погоди.

– Яшка, миленький! Некогда молочка! Помоги! – взмолилась Даша.

Со вздохом отставив кружку, Яшка огляделся. Вскарабкался на шкаф, цапнул несчастного фазана за хвост и лишил его еще одного пера. Перышко ловко, как будто для этих целей и было предназначено, повернулось в замке. Щелк!

– Гуляй, мамсель! Целую лучки! А цего это у тебя глаза такие – один синий, другой зеленый? Плям как у Цуцанки с утла, до тех пол, пока она коксу своего не нанюхается! Ой! А на шее у тебя звелуски висят. У Цуцанки тозе такие есть. Только у нее Бабоська да Талакан. Бабоську-то она в пасти у лисы плячет, а талакана сегодня с утла на себя напялила.

– Таракана напялила? – Даша сама не поняла, отчего вдруг встревожилась. – Ты не путаешь?

– Цего я путаю? Ницего не путаю... У Яски глаз – алмаз. Талакан! Из такой зе чудной зелезяки, цто твои цацки, деланый.

«Вот! Убегла и даже не поспасибкала!» – пробурчал обиженно Яшка, когда девушка со всех ног бросилась вниз по лестнице, и направился на кухню за новой порцией повидла, видимо заедать обиду. Обнаружив, что банка пуста, не думая ни секунды, вскрыл тем же перышком дверцу в кладовку. «Ишь какую колывань устлоили!» – Яшка замер в раздумьях. «И цпион тут, и Цуцанка. Дысат. Цевелятся». Соображал Яшка недолго. Человеком он был добрым, душой обладал чуткой, к тому же рассчитывал на хорошие премиальные. Поэтому, развязав Райли и настоящую госпожу Борщ, Яшка уселся рядышком на пол в ожидании похвалы, денежки, а то и настоящей конфетины. Каково же было Яшкино изумление, когда через сутки, когда спасенные узники наконец-то смогли, покачиваясь, встать, он вместо благодарности получил подзатыльник от «цпиона» и чувствительный пинок под зад от хозяйки. Пересчитав тощей попой ступеньки от двери до площадки, Яшка встал, отряхнулся и целых пять минут грозил кулаком кофейному дерматину.

Бежит по улицам собака Шарик (не думал – не гадал, только что окрестили). Спешит по собачьим своим делам, скользит по натоптанному снегу, перепрыгивает через высокие, будто Гималаи, сугробы, перебирает лапами и машет хвостом. Бежит по Сивцеву Вражку, бежит по бульвару до самой Пречистенской набережной. Оттуда налево и снова бегом до Большого Каменного моста. Вприпрыжку через мост, обогнав и заодно облаяв роту красноармейцев (фу! как же несет от них человечьей кислятиной – махрой, щами, несвежими портянками... фу!). Бежит дальше по набережной, уворачиваясь от ног и ножек, сапог и сапожек, валенок в калошах и без калош, от копыт, полозьев и колес. С кормы у Шарика Кремль, по носу – храм Софии Премудрости Божьей. Белокаменная, увенчанная пятиглавыми «кокошниками» церковка. Не просто так храм, а храм, соименный главному храму великой Византии. Но идущий навстречу патруль здесь вовсе не затем, чтобы охранять церковную казну и оберегать попов да дьячков от народного гнева. Совсем рядом с Софией, на Раушской набережной – главная электростанция столицы. Та, от которой питается сам Кремль. Здесь все знают, по вечерам настольная лампа Ленина Владимира Ильича горит потому, что патрульные бдят, не подпускают диверсантов к МОГЭС-1 ближе, чем на пятьсот метров.

Скрип-скрип-скрип... Шагает по набережной патруль. Густым солдатским духом пропахшие люди. За сутулые спины закинуты винтовки. Тянет от солдат усталостью и бессонницей. И еще чем-то терпким, неуловимым... Надеждой? Мечтой? Такой большой мечтой, что за нее и живота не жалко. А если кто поперек пути встанет – такого смести безжалостно, будь хоть сват, хоть брат, хоть союзник. Тем более, если враг! Врага пропускать к мечте никак нельзя – для этого бойцы здесь и поставлены. Вон. Только что глядели бумаги у двоих, с виду подозрительных, но по документам «чистых» немцев. С немцами сейчас мир. Серьезные люди – немцы. Рачительные, мастеровитые. Эти, сразу видать, специалисты по паровым машинам – приехали «Сименсы» свои чинить. А толстая хромая баба, которую ведет под руку подросток лет двенадцати – не то ее сын, не то внук – видать, щепу ищет для растопки. Надо бы шугануть старую, да сердце кровью обливается. Опять же – больная, косолапая. Ножищей снег вон как загребает. А калека калеку разве обидит? Пусть себе идет. Да и какой от бабы может быть вред?

– Эхма! Все копыта стоптал! С утра на Вражке, вечером здесь... А ноги у меня не казенные, особенно та, что хромая. Да еще холодрыга!

– Погодь ныть-то про свою сухотку, Шульга! Лучше ответь – взаправду Ленина видал?

– Да вот те крест... Тьфу! Вот, как тебя. Хромаю, значит, с утречка по Кремлю, чайничком машу, соображаю, где б заварочкой разжиться, а тут Ленин сам свой – я его тотчас узнал. Из себя лысый. Ростом невелик.

– Брешешь! То ж – Ленин! Как так – ростом невелик?

– Прекратить треп! Революционный держите шаг! Кто идет? Тьху ты... Чертяка... Бобик! Шарик! Стоять! Стой, гражданин Шариков! Фюююииить! Кудааа без мандату?

Заложив два пальца в рот, командир свистит вслед лохматому молодому псу. Бойцы ржут.

Пока Даша первая подыскивала себе укрытие во дворе церкви за часовенкой, Даша вторая (хотелось бы написать Даша-Шарик, но выглядит это, если откровенно, не очень) упустила преследуемых из виду. Еще и голубь! Сел прямо перед мордой, закурлыкал. К счастью, быстро одумался и упорхнул. Успокоив «свое» собачье сердце, Даша пробежалась по большому, тщательно выметенному двору, осмотрела все входы и выходы, сунулась во все щели – ничего. Тогда оттолкнувшись задними лапами, подпрыгнула высоко-высоко (даже в глазах потемнело от ужаса и восторга) и ловко приземлилась на внешний подоконник стрельчатого цехового окна. И замерла, прилипнув носом к обледеневшему стеклу. Пришлось дышать чаще и сильнее, чтобы протопить «полынью», через которую было хоть что-то видно. И ура – в сизом табачном дыму, как посреди тучи, плавали силуэты Артура Уинсли и Сиднея Райли, под видом которого, как мы помним, скрывалась известная всему миру шпионка Мата Хари. Там же в дыму, прислонившись спиной к кирпичной стене, сидел верхом на колченогом стуле Евгений Бессонов. Выглядел Бессонов страшно – с красными выпученными глазами, с клокастой рыжей бородкой и огромным выпяченным кадыком в пол шеи. По пояс голый, в холщовых штанах, в кожаном кузнечном фартуке Бессонов яростно жестикулировал и ерзал вверх-вниз подбородком, как будто к его голове прикреплена была невидимая нить, конец которой дали в руки плохому кукловоду.

Бессонов и раньше не мог похвастать изысканностью манер, а теперь словно с него содрали лак, прежде делавший его похожим на нормального человека, и наконец-то во весь рост проступил безумец.

Видно все было преотлично, а вот слышно так себе, хоть Даша и вовсю шевелила ушами. «Надо было Шарику Фенека на шею надеть», – огорчилась девушка, но припомнила, как Артур говорил, что предметы работают только с человеком. Оставалось лишь рассчитывать на собачий отменный слух. Шум в цеху стоял адский. Внутри шипело, бухало, громыхало и лопалось, пыхало, свистело, гудело, вопило и скворчало. Расслышать за этим шумом слова человек, сидящий на подоконнике снаружи, точно бы не смог. Человек, вообще, довольно неудачно сконструированное животное – в нем нелепо все, включая прямохождение, отсутствие волосяного покрова, отвратительное зрение, обоняние и слух, а также настойчивое желание знать то, чего знать ему не положено. Собака, в этом смысле, устроена куда лучше, хотя и не считает себя вершиной эволюции.

–... ать... нет... знал! Да... рить? А-о-А-га... Что? А? Громче! Бумаги? А? Громче!!!

Шарик – точнее Даша, осторожно, чтобы не поскользнуться, повернулась боком и прижалась к оконной «полынье» левым ухом и левым глазом одновременно. И хотя от холода по загривку тут же побежали мурашки, слышно стало не в пример лучше.

– Бумаги? Ха! Неужто думали, Бес вас не разгадает? – гримаса Бессонова, по-видимому, выражала презрительный смех. – Да я дружку Шломо... тьфу! то есть Сиднея, знаю как облупленного. Мало мы с ним по ночлежкам и кутузкам вдвоем мотались? Вы еще рта не раскрыли, как я уже срубил, что Шломчик попал. И теперь где-нибудь на дне Яузы раков кормит. Или опять выкрутился хитроумный черт, и таки живой?

– Живой. Да! Живой! – на Артура все еще действовал химический состав, поэтому он честно ответил Бессонову на его вопрос.

Ответил по-русски, чему весьма поразился. Видимо, препарат не только развязывал язык, но еще и положительно влиял на лингвистические способности попавшего под его действие бедолаги. Правду говорят, что нет, худа без добра. Кстати, и Марго избавилась от своего отвратительного акцента, перестала гнусавить и глотать окончания, что было как нельзя, кстати, ведь господин Бессонов за двенадцать лет так и не удосужился выучить даже десятка слов по-английски. Кстати, узнал Артур Бессонова сразу, едва они с Маргаритой вошли в цех. Вспомнил странного человека в тюбетейке, которого Райли представил ему как антиквара-самоучку. Что ж, с восьмого года товарищ Бессонов мало изменился, разве что осунулся и еще больше пожелтел.

– Никто особо на инкогнито и не рассчитывал! Но послушать нас все же придется, товарищ! – рука «Сиднея Райли» забралась во внутренний карман щегольского полупальто Сиднея Райли и достала оттуда почти уже пустой флакон с «феромональным веществом». Еще полсекунды, и Бессонов был окутан фиолетовой взвесью, которая, смешиваясь с табачным дымом, плела в воздухе причудливые кружева.

– Гагагага, – не то загоготал, не то закашлялся, подавившись дымом, Бессонов. – Знакомая вонища и цвет знакомый! Эликсир истины! Шломо его так назвал. По-дурацки! Моих, бесовских рук работа. Образец варил еще в Вене для него, для Шломо... Ну, для Сиднея, то есть... лет тридцать назад. Он туда из Одессы слинял. Жандармы его по всему югу искали, хотели упрятать на нары, а он в Австрии отсиживался. Тощий был и белый, как глист, звался Шломо Розенблюм, и хотел непременно бомбой в царя кинуть! Мы тогда с ним вместе и хотели. Потом решили, ну ее – бомбу, лучше в дворцовую вентиляцию запустить эликсир, потом залезть во дворец... и вынудить царя отречься. Глупые были, молодые. Выходит, пользует Шломчик бесовскую рецептурку.

– Хватит! Перейдем к делу! – раздраженно скомандовал «Сидней Райли». – Нужны чистые документы. По два комплекта на каждого, минимум. Паспорта, удостоверения, продовольственные карточки... И подписать сквозную подорожную до Крыма. На двоих... Лучше на семейную пару. Скажем... на американцев из Красного Креста – они у вас, большевиков, сейчас в фаворе.

– На троих. Еще мисс Даша! – влез Артур.

– Даша? Ах да... эта... Да. Тогда на троих.

– А, может, тебе хрящик свиной обглодать, дамочка? А? Или тюрю разжевать и в рот положить? Или камаринского? Не желаешь? Нет?

Эликсир истины явно не действовал на своего создателя. Марго занервничала, закусила нижнюю губу, вопросительно обернулась на Артура.

– Таракан! Таракан отлично нейтрализует действие любой химии... – шепотом ответил Артур на немой вопрос шпионки. – Но Таракан – исконно американский предмет, здесь его быть не может никак. Да и глаза у товарища обыкновенные. Секунду... Дайте мне секунду, Марго!

Зажмурившись, Артур вдохнул горячий, пропахший машинным маслом и металлом, воздух. Пришлось где-то с полминуты стоять с закрытыми глазами, успокаивая дыхание, поэтому Артур не увидел, как Бессонов медленно поднимается со стула, не сводя с Артура своих совершенно ведьмачих, янтарного цвета глаз. Таким взглядом – жадным и восторженным – холопы встречают долгожданного барина. «Надо же... вот как... вот оно как... надо же...», – приговаривал Бессонов, как заведенный. В этот момент Артур наконец-то «увидел» цех. Точнее, сперва «увидел» Марго с ее Бабочкой, наметившейся так ярко, что у Артура застучало в висках. След был жирным, многоцветным и вполне мог принадлежать нескольким предметам одновременно, и будь Артур человеком чуть более подозрительным, он обратил бы внимание на этот факт. Но Артур решил, что Бабочка от постоянного использования, что называется, «вошла в силу», отчего и дает такой мощный эфирный шум. Присутствия других предметов в цеху Артур не обнаружил.

– Нет... У вас ведь нет предмета, Бессонов? Но и химия на вас не действует. Как же так? – сам того не желая, проговорил Артур.

На самом деле, Артура уже порядком сердила его неудержимая «болтливость» и ненужная «честность». Скорее бы выветрился чертов эликсир! Скорее бы стать собой ... и снова начать лгать. Удивительное дело, но сегодняшняя вынужденная правдивость позволила Артуру понять, насколько вся человеческая сущность пропитана ложью. Вежливость, снисходительность, жалость, деликатность, предусмотрительность, недоверчивость... и даже лень – все это вынуждает человека врать без остановки. Маленькие, ежесекундные обманы настолько привычны, что их даже не замечаешь. «Доброе утро...» – каждый свой день ты начинаешь со лжи. Ведь, как известно, утро добрым не бывает. Ты лжешь, благодаря повара за невкусный завтрак. Ты лжешь, открывая перед брюзгливой жирной старухой дверь в аптеку. Лжешь, давая прикурить от своей спички приятелю, который вчера обчистил тебя в покер. Лжешь, отвечая на вопрос о здоровье, делах и планах... лжешь, с улыбкой распахивая нежеланному гостю дверь, мол «добро пожаловать». Лжешь ты и лгут тебе.

– Это все антидот... – протянул Бес рассеянно, продолжая разглядывать Артура, словно невиданного прежде зверька. – Правило нумер айн всякого парфюмера и химика. Варишь яд – сразу вари противоядие. Антидот. Жрал его несколько лет подряд... на всякий случай. Да я и мышьяк горстями жрал. Как Гришка Распутин... Послушай, а ведь ты и есть та английская ищейка? Вон ты как ищешь свои поганые железяки! Блеск! То, что надо! Шломо... то бишь Сидней, ведь толком ничего не пояснял... Видно, не хотел зря болтать. Но теперь Бес и так все видит, и никакой Шломо ему не нужен. Блеск! Так! Пошли за мной!

Смотри!

Бессонов бесцеремонно схватил Артура за руку и поволок за собой в дальний, плохо освещенный и захламленный угол. Артур даже не успел понять, что происходит... где уж там воспротивиться грубому обращению. К тому же подсознательно майор побаивался сумасшедших, а то, что господин чекист был не в себе, казалось очевидным. Не выпуская руки Артура, Бес нагнулся над кучей хлама, чем-то загромыхал и через секунду вытянул из-под вороха ветоши деревянный тяжелый ящик.

– Смотри! Да чего ты шарахаешься? Они ж не настоящие! Я семь лет положил, подбирая сплав. Карбид вольфрама и кобальт! Лил вручную. Ну как? Один в один, правда ведь? Твердость, теплопроводность, вес, вид... все почти, как у настоящих.

Артур заставил себя еще раз взглянуть на содержимое ящика. Предметы – разные, всякие и даже те, о существовании которых Артур не слышал, были свалены небрежной кучей. Не удержавшись, майор запустил в ящик обе ладони и вытащил целую горсть фигурок. Ощущение было странным. Фигурки действительно выглядели как настоящие, и Артур, с детства приученный к осторожности при обращении с предметами, даже взмок. Если бы это были подлинные предметы, сейчас он бы свалился на пол обессиленный – держать голыми руками одновременно двадцать вещей без последствий не сумел бы никто.

– Это безумие! – Артур еще раз «поглядел» на ящик, но уже через прикрытые веки – ни искорки, ни огонечка. Изделия товарища Бессонова были мертвы и поэтому безопасны.

– Шломо тоже так считает, – заржал Бессонов. – Бес-умие... Хаха! Бес-умие! Но я хочу ими заменить те... настоящие! Все хочу заменить, что найду... Я уже лет двадцать землю носом рою. Один ювелир одесский, Соломон, меня на них навел. Через Соломона я на самого менялу константинопольского вышел. Что ты глазами полощешь? Думаешь, Бес дурак? Да Бес полжизни положил, чтобы разобраться, что к чему. Много знаю, Хранителей знаю кой-каких, хотя толку от них, как с козла молока. Знаю и владельцев. Сам вычислял! Бухарин, Троцкий, Ленин тоже... Это все ферзи. Пешки тоже есть – вот Маяковский Вова, или этот художник... вроде Шагал, или еще этот бумагомарака... Гумилев. Но это разве все? А Бесу нужны все! Тут ты Бесу и сгодишься! Мы так и договаривались со Шломо. Сперва подменим те железяки, про какие я точно знаю. Потом пусть дает мне ищейку и мы с ней вместе двинем дальше искать... Город за городом с тобой объездим, каждую улочку обойдем. Проверим каждое захолустье, каждую дыру. Все, что найдем, заменим. А настоящие предметы берите себе! Хоть в Британию свою, хоть к черту на кулички их везите. Но чтобы ни одной поганой железяки в России не осталось.

Вот, говорят же – бес попутал... Поговорка внезапно обрела новый, совершенно неожиданный смысл. Понять, зачем Евгению Бессонову заменять настоящие предметы подделками, Артур, пожалуй, мог. Ловко проведенная подмена может на какое-то, порой весьма длительное время обмануть владельца и отсрочить поиски. Если же владелец человек влиятельный и мстительный, то подмена – умный ход. Хотя идея эта была не такой уж свежей – во все времена находились умельцы, копирующие предметы с разными целями. Но вот почему Бес так хотел, чтобы предметы ушли из России, Артур Уинсли даже предположить не мог. Что? Жадность? Месть? Глупость? Что толкало Бессонова на этот шаг?

– Вам так насолили большевики, что вы готовы надолго, а может и навсегда, лишить колоссальной, пусть и мистической мощи, свою страну? За что вы так ненавидите русских? Ведь вы же сам русский? Нет? Поймите! Чтобы предметы вернулись в Россию, понадобится не год и даже не десять. Зачем вам это? Ведь вы, я вижу, отлично понимаете, что творите! Или, как и приятель ваш Райли, считаете предметы глупостью и мракобесием? Тогда тем более, зачем вам все это? Зачем? – все еще работающий эликсир истины вынуждал Артура говорить то, что он думает. А думал он, что Евгений Бессонов не просто безумец, но еще и предатель. Человек, которому руки не подашь, а подашь – за всю жизнь не отмоешь.

Точно так считала и Даша. Спрятавшись под козырьком церковной лавки, она презирала Евгения Бессонова изо всех сил. А сил у Даши оставалось минут на пять. Она давно уже посинела от холода (котиковое пальтецо мадам Борщ плохо подходило для того, чтобы сидеть в засаде) и пыталась дыханием отогреть руки. Варежки с вышитой желтым снежинкой остались в кармане овчинного полушубка, в квартире на Сивцевом Вражке. С завистью Даша косилась на побирушку, сидящую на крылечке часовни. Побирушка была так густо укутана тряпьем, что, похоже, вспотела. От ее тела даже пар шел, и это несмотря на то, что старуха сидела, не шевелясь – только прутиком перед собой возила, как будто что-то чиркала на снегу. Возле старухи болтался подросток. Изредка он выбегал на улицу, торчал там минуты две-три, потом возвращался, что-то шептал бабке на ухо и снова срывался с места и бежал прочь. Старуха продолжала скрипеть прутиком по снегу. Даше же приходилось от холода то прыгать на месте, то мерить быстрыми шагами чугунное крылечко лавки, то приседать, хлопая себя по щекам и растирая нос. Глаза у девушки отчаянно слезились, к тому же Медведь ее уже здорово измучил, под горло то и дело подкатывала тошнота, а икры сводило судорогой. Но снять топтыжку нельзя было ни за что. Ведь в машинном зале сейчас говорили не просто о предметах, а о том, что произойдет, если эти предметы из России убрать. Это было важно. С учетом того, что в Дашином валенке прятались четыре, а на шее висел еще один предмет – чрезвычайно важно. Ведь она, Дарья Дмитриевна Чадова, намеревалась поступить точно также, как и Бессонов... Как там сказал майор? «Вы так ненавидите русских?» Даша сцепила зубы. Она всегда сцепляла зубы, когда чувствовала, что не может принять верного решения. Нянюра ее за это журила, пугала всякими глупостями, что, мол, зубы обязательно раскрошатся, и станет Даша беззубой и жалкой. А кто же захочет беззубую девицу в жены-то брать. Даша вспомнила, как нянька замахивалась на нее кулаком – смешная и совсем не страшная, и улыбнулась. Но улыбка почти сразу сменилась сосредоточенностью – тайный агент Шарик «телеграфировал» вещи серьезные и взрослые. А Даша, хоть и была барышней развитой, не гнушалась толстых журналов, умных газет и политических жарких споров с дядей Мишей, все же в делах мужских разбиралась не слишком хорошо. О чем сейчас жалела невероятно.

– Бакунин... Савинков... Кропоткин – какие это, в качель, анархисты? Это все болтуны... теоретики! «Можно идти вместе с большевиками, нельзя с большевиками...» – больше ничего их не волнует! Махно? Прогнил насквозь батька. В ура-анархисты подался. Я ведь его еще по Одесскому кружку замечательно помню – молодой был, бесстрашный, как дьявол. И ведь ни каторга, ни Бутырка его не сломала, а тут власти чуть надкусил и все... снесло Нестору Ивановичу башку! Слыхали? Украина-то нынче зовется Махновией, а он ее батька... Тьфу! – Бессонов скривился так, словно только что закинул в рот щепоть хинного порошку. – Эсерка Каплан – вот кто герой! Или Серж Бухало! Гений! Мозг! В седьмом еще году он спроектировал аэроплан-молнию. Мечтал уронить его на Царскосельское или Петергоф! Прямо на голову тирану! Вот кто настоящий анархист! Правда, не вышло тогда у Сержа... но ведь какой человечище! Фани и Серж! Ради них стоит бороться дальше... Вот люди! Жизнь отдали за свободу! Еще Феликс... его многие из наших сейчас называют предателем, но я Феликсу верю. Подарил я ему как-то одну поганую железяку – пусть знает, что это за дрянь! Феликсу я верю! Он свой! Он понимает! Выдал Бесу вот... цех. Людей дал. Целый отдел дал в ЧК. Мол, делай свое дело, Бес!

Шарик прилип к стеклу, и со стороны могло даже показаться, что это не живая собака, а чучело. Даше Шарика было слегка жаль, он мерз и, похоже, ему очень хотелось задрать где-нибудь ногу. Но нельзя было упустить ни словечка, поэтому Шарик вынужден был терпеть.

– Ненавижу, говоришь? Да Бес за Россию живота не пожалеет! Сдохну, но все сделаю, чтобы ни одной поганой железяки здесь не осталось! Свободный человек не должен зависеть от какой-то железяки! Ни от чего не должен зависеть! Вам, империалистам, этого не понять! Берите! Забирайте все! Освободите нас от ваших цепей! Революция! Свобода! Анархия! Вот будущее России! Бес верит в анархию. Бес верит в Россию!

У Бессонова от волнения выступили на глазах слезы, и голос стал тонким и дрожащим, словно натянутая струна. Артур смотрел на возбужденного, размахивающего тощими, исцарапанными руками анархиста и, кажется, начинал понимать, чего добивается этот безумец. Бессонов был изнанкой Артур Уинсли-старшего. Антихранителем! Если орден строил свою философию на идее мировой гармонии, которая напрямую зависит от предметов и их разумного распределения, то этот сумасшедший русский анархист считал ровно наоборот. Он считал, что существование предметов тормозит развитие цивилизации. Не допускает прорывов и выхода за пределы установленного мирового порядка. Фанатик и мечтатель... Он был уверен, что России нужен иной... уникальный путь. В каком-то смысле Бессонов был патриотом... Не умным, не прозорливым, совершенно зацикленным на своей утопической, наивной идее, но все же патриотом.

– А ведь это мысль, mon cher! – встряла внимательно слушающая все то, что выкрикивает Бессонов, Маргарита. Она наконец-то стянула через голову цепочку с Бабочкой простым, совсем домашним жестом и отвернулась к окну, пережидая метаморфоз. Зрелище было довольно неприятным – ухоженная «марципановая» физиономия Сиднея Райли вдруг потемнела, заострилась и на ее месте появилось измученное скуластое лицо бывшей танцовщицы. Шарик, наблюдающий за превращением через оконную «полынью», от ужаса едва не свалился с карниза на жесткую землю, но, к счастью, Даша снова сумела его успокоить.

– Чертовски неплохая мысль, mon cher! – повторила снова уже своим голосом. – Соберем вещички – раз товарищ согласен помочь, а там решим, куда их пристроить... Только сперва все же Гусеница!

– Марго! Прекратите! Мне было приказано всего лишь забрать предметы у Чадовой... и я их забрал! Точнее, почти забрал. Точнее, заберу... только отвезу девушку к ее крестной в Топловское! – Артур внезапно замолчал, не желая делиться с Бесом своими планами. Эликсир истины начал отпускать...

Однако Бес отлично понял, о чем и о ком говорит майор.

– Ага... Это, выходит, ты вчера на Кудринке у Чадовых шумел? А Дарья Дмитриевна где? Жива ли? С тобой? А Жужелица еще при ней? Поганая железяка! Бес давно следит за Жужелицей! Когда ордер на подселение брал, специально к Чадовым напросился – подменить хотел. Спрятать у себя до поры... Дарью Дмитриевну вот только жаль, для нее это не поганая железяка – память. Но если бы она Жужелицу на себя надела, сразу бы и заменил. Проживаю себе, слежу... А тут – ба! Логово контрреволюции! И чертовы железяки тут же! – Бессонов захохотал, брызгая слюной. – Менять? А зачем Бесу их менять? Контрики и так вывезут их прочь. Доложил Феликсу, тот приказал глаз не спускать...

Даша сжала кулаки так, что, кажется, проткнула ногтями собственные ладошки. Значит, махорку таскал дяде Мише, сахарином с тушенкой трофейной их подкармливал, чаевничал с ними за одним столом, а сам вынюхивал и фискалил! Не зря она всегда его избегала. Даше захотелось приказать псу разбить квадратной головой стекло, влететь в цех, вцепиться зубами в страшный Бессоновский кадык и загрызть того до смерти. Она почти почувствовала солоноватый, теплый привкус на губах. Еще сутки назад она бы напугалась собственной ярости, но сегодня все было иначе. Все было не так! Но зато все почти прояснилось. Разве что... если сам Дзержинский знал о тетьлидином «кружке», то кто же тогда дал приказ об аресте ее родных?