Текст книги "Охотники 2. Авантюристы"

Автор книги: Лариса Бортникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– Вы лжете! По-вашему, Жужелица подсказывает хозяину, как ему лучше поступить... Да? То есть она мои мысли читает и выбирает из них самую верную? Так? – девушка нервными пальцами теребила пуговицы, пытаясь нащупать спрятавшийся под кофтой-самовязкой кулон.

– Приблизительно, хотя и очень грубо... – потер переносицу Артур.

– Ладно... Допустим. Но вот я сейчас, в сию секунду... Я спрашиваю: «как мне спасти тетю Лиду, дядю Мишу и Нянюру» – и ничего, слышите вы, ничего не происходит! Жужелица молчит... как рыба.

– Потому что... – Артур умолк, поняв вдруг, что девушка знает ответ, но вряд ли хочет его услышать.

Она поймала его взгляд и побледнела так сильно, что конопушки на ее носу и щеках стали совсем отчетливыми. «Словно кто-то пшено рассыпал в снег. Не удивлюсь, если какой-нибудь оголодавший воробей сейчас сядет ей на нос», – некстати подумал Артур.

– Да нет... Нет! Даша! Не выдумывайте, ради бога, ничего страшного! Скорее всего, у вас всего лишь не достает воображения или возможностей для спасения ваших родных. Жужелица, знаете ли, больше подходит людям старшего возраста. Она ведь не работает сама по себе, но использует опыт и знания владельца. Ребенку или юной барышне Жужелица ни к чему, не пригодится она и дворнику или зеленщику, но вот политик или ученый могли бы извлечь из нее огромную пользу. К примеру, Тесла! Вы слыхали про Теслу? Если бы Жужелица попала к нему, то скольких лишних экспериментов он мог бы избежать. А господин Павлов... Подумайте, как далеко зашли бы его исследования, обладай он Жужелицей. Или герр Цепеллин... Мы могли бы сейчас летать на совершенно безопасных персональных дирижаблях.

Артур нес чушь, понимая, что девушка встревожена и напугана, что ей непонятно происходящее. Что она не верит ни одному его слову, хотя очень... очень хочет поверить. Поэтому Артур нес чушь так увесисто и серьезно, что почти убедил сам себя – с Дашиной семьей все в порядке.

– Не врете? Нет? – глаза ее, серые с черными крапинами, оказались рядом с его лицом. Сколько раз ей еще надо стиснуть в кулачке Жужелицу, чтобы эти удивительные глаза поменяли свой цвет – три, пять, десять? Артур вздрогнул, поймав себя на желании коснуться губами ее ресниц. Вот уж это совсем было ни к чему! Совершенно!

– Правду и ничего, кроме правды, – он отодвинулся на «безопасное» расстояние.

– Тогда снова не понимаю! Откуда же эти бредни про... про брак с вами! – девушка собрала все свое мужество и произнесла слово «брак» отчетливо, но не без омерзения.

– Готов еще раз пояснить, – откашлялся Артур. – Разумеется, я вам безразличен, возможно, противен. Но вы напуганы и инстинктивно... вам известно, кстати, что такое инстинкт? Или до женских учебных заведений теория господина Дарвина так и не добралась? Ладно, ладно. Не кипятитесь! Я ерничаю – пытаюсь вас разозлить и взбодрить. Когда вы сердитесь, то быстрее соображаете. К тому же, я так меньше мерзну. Так вот, милая Даша...

– Не смейте называть меня милой! – Даша зашипела так яростно, что образ незадачливой мышки с расплющенным мышеловкой хвостом перестал казаться Артуру подходящим. До пумы, пантеры и прочих хищниц, с которыми так любят сравнивать себя в своих дневниках юные барышни, Даше дотянуть не позволял ни стоящий колом полушубок, ни пуховый побитый молью платок, ни старенькие валенки с заплаткой. «Ослик. Серенький и очень упрямый», – добродушно подумал Артур, но вслух ничего такого не произнес.

– Договорились. Так вот, немилая Даша, про инстинкты. Вы инстинктивно просчитываете варианты вашего хм... спасения. Вариантов у вас немного: бежать, прятаться или, наоборот, атаковать агрессора. И будь вы сереньким осли... То есть будь вы, к примеру, диким грациозным животным, вы бы выбрали один из них. Но вы – не он... Не грациозное дикое животное. Поэтому здесь работают иные механизмы. Вам, как всякой девушке из приличной семьи, наверняка внушали с детства, что удачный брак – залог вашего благополучия? Так? Поэтому, перечисляя в уме пути спасения, вы в первую очередь рассмотрели замужество. Погодите же вращать глазами как ужаленный оводом ишак! Повторяю – это не вы, это ваше подсознание. Хотя вам простительно про это не знать. Теории мсье Жане и господина Фрейда – не для дамского ума. Просто поверьте мне на слово. И поверьте также, что я польщен. То, что Жужелица остановила выбор на мне, означает, что либо я – неплохой человек, либо же прочие, пришедшие вам в голову, альтернативы были совсем уж непристойными... Ну а что? Не так уж я и плох...

– Хватит! Да вы! Вы! – Даша запнулась, подбирая что-нибудь особенно унизительное. – От вас мокрой овцой воняет!

– Даша, это от вас овцой воняет. Потому что я отдал полушубок вам, – Артур осторожно понюхал свое плечо, укутанное в плюш. Поморщился. – А от меня, кажется, воняет нафталином. Еще час-другой и можно ставить меня в гардеробную. Я буду замечательно распугивать моль. Если, конечно, не замерзну здесь насмерть, оставив вас вдовой.

– Ой! Замерзайте, сколько угодно, пожалуйста! – огрызнулась Даша. Сдернула с шеи Жужелицу, запихнула ее поглубже в валенок. – Ну, куда теперь?

– На ммм... Свивцефф Варьяжек. Там нам помогут выбраться из Москвы. Должны помочь.

– Сив-цев Вра-жек! Шпион, называется. Да за версту же видно и слышно, что вы не местный! Деньги хоть есть? Тут в дворницкой спекулянт живет, вот бы у него пальто для вас спросить. Зимнее. До Вражека отсюда и по-хорошему час, а теперь все три – три с половиной. Там Кремль совсем близко – то и дело патрули шныряют. И тут вы в таком виде! Вдруг задержат, велят паспорт показать, а паспорта нет. Ой...

Даша прикрыла рот ладошкой, вспомнив вдруг, что у нее при себе тоже нет ни одной бумаги, рядом переминается с ноги на ногу английский шпион в натуральную величину, и вполне возможно, что за ней самой по всей Москве рыщет чрезвычайка.

– Дааа... У вас паспорта нет, а у меня такой, что лучше бы не было... Конюх графини Бутеневой. Позвольте представиться. Контужен падением с лошади, глух, нем и упакован в плюшевую занавеску. Где, говорите, ваш спекулянт? А то, что вы про патрули сообразили – это вы молодчина, Даша. Это мы решим. Вот! Вот кто нам поможет!

Артур сделал шажок, другой... Ему казалось, что он сделан из дешевого стекла и от любого неосторожного движения может треснуть и рассыпаться. Даша недоуменно наблюдала, как «шпион» медленно поднимает руку, как тянет ее вперед, как бесцеремонно лезет в карман ее полушубка. К счастью, Даша вовремя сообразила, что полушубок не ее, поэтому не вмазала с размаху Артуру по носу, как собиралась.

– Вот... Вот что предоставит нам беспрепятственный проход до Варьяжека, – металлический крошечный топтыжка на ладони Артура выглядел безобидно и настолько трогательно, что Даша ойкнула. Но тут же вспомнила, что нужно вести себя безразлично и независимо.

– До Вра-же-ка!

– Да, да... – воздух вокруг Артура будто расплавился, стал липким и тягучим, как патока – это вступал в свои медвежьи права предмет.

Раз.

Два.

Три.

Раз, два, три... Артур вдруг вспотел так, словно только что выскочил из бани. Но радоваться теплу не спешил – знал, что жара обманчива, ничуть не греет, наоборот, вытягивает все силы до последней капли. Да вот только выбора у него, кажется, опять не было.

– Черт! Простите, Даша... Никого живого не вижу! Жаль немного, что вы – не ослик, можно было бы использовать вас в качестве проводника... А это кто? Таракан что-ли? Или вошь... У вас что, Даша, вши? Простите. Нет. Не у вас. Это, похоже, ваш спекулянт или дворник завшивел.

– Что? Вы что ж такое опять несете?

– Тссс! Срочно нужно найти животное. Любое, что могло бы, не вызывая подозрений, передвигаться по городу. А вокруг только вши, клопы и тараканы. Не годится!

– Манон есть.

– Что за Манон?

– Моя кошка – Манон. Белая в рыжее пятно кошка. Да вон же она! – Даша развернула майора лицом к своему... точнее, уже бывшему своему дому. – Вон! У парадного на лавке жмется! Кис-кис, Манон. Беги сюда, маленькая.

Рыже-белый меховой шар радостно бросился на зов, подкатился под ноги хозяйки и принялся тереться боками о валенки, тарахтя с усердием и громкостью новенького ундервуда.

– Манооооон... Кис-кис... – Артур странно дернул головой, округлил глаза и с удивлением уставился на Дашу. – Даааша! Какая вы огромнааая! Как отвратительно от вас несет мокрой овцой... А на чулке у вас штопка, прямо под коленкой. Неаккуратная. Ох, простите. К спекулляаанту... Живо!

Стукнув три раза в разукрашенное инеем окошко, за которым вздрагивал огонек керосинки, Даша шепнула в приоткрытую дверь: «Пальто бы мужское или шинель, бушлат тоже можно, и шапку, варежки большие... И мне тоже варежки поменьше... Муфточку эту нет – не надо, это ж бывшая моя муфточка, она бестолковая и совсем не греет, хоть красивая». Не оборачиваясь, Даша передала стоящему позади Артуру сперва толстое ватное пальто с отпоротым воротником, потом заячью ушанку, потом большие варежки с вышитой отчего-то желтыми нитками снежинкой... Точно такие же варежки, но поменьше, сунула себе в карман. Все так же, не оглядываясь, взяла у майора пачку купюр, сунула в щель. «Хватит?» – спросила твердо и зло, точь-в-точь Нянюра, торгующаяся со щипковским прижимистым мясником. Из-за двери раздалось бурчание, потом дверь захлопнулась и в дворницкой затихло. «Видимо, хватит», – догадалась Даша. И наконец-то обернулась.

Нелепый, долговязый, немного смешной «этот шпион» сверлил девушку мутным нехорошим взглядом. Сине-зеленым взглядом. Даше вдруг захотелось перекреститься и даже сплюнуть три раза через левое плечо, но тогда она бы уподобилась Нянюре, которая при виде патефона гундосила «Отче наш» и «Богородицу». Поэтому Даша просто нахмурилась.

– Идем?

– Да... Да, Даша... Даже бежим, пока впереди чисто, и пока ваша кошка меня хоть как-то слушает. Не отставать!

Даша припустила вслед за майором, стараясь не вспоминать о том, что за вот этого верзилу в поношенном пальтишке, в нелепой шапке, в намотанной на шею вместо шарфа плюшевой гардине ей под-соз-на-тель-но («любопытное словечко, надо бы поискать в словарях») хотелось замуж. «Разговаривать с ним без необходимости я все же не стану», – решила она.

Белая в рыжих пятнах кошка трусила по заснеженному асфальту, оставляя за собой цепочку аккуратных следов. Иногда она останавливалась, оборачивалась, словно поджидая кого-то, идущего следом. Поземка заигрывала с кошкой, наскакивая на нее то спереди, то сзади, то сбоку, перегоняя, бросаясь под ноги, щекоча брюшко и путаясь в густом подшерстке. Кошка целеустремленно двигалась вперед, не обращая внимания ни на поземку, ни на ветер, ни на то, что подушечки на лапах уже онемели.

Артур позволил Манон выгрызть налипший между пальцев снег и заставил ее снова бежать дальше пустынными переулками. «Вести» кошку оказалось делом непростым – Леопарди сказал правду. Маленький капризный зверек подчинялся неохотно, то и дело пытался вырваться из-под контроля, а когда ему это не удавалось, норовил атаковать самого ведущего. Это было не страшно, но все же неприятно – ощущать, как в твое сознание норовит втиснуться чужеродное и разъяренное нечто. Артур тяжело дышал и изо всех сил удерживал себя в кошке, саму кошку в кошке и собственно кошку на расстоянии двести-триста ярдов впереди. Где-то на Арбате вступал в свои права новый день, громыхали ведра, стучали о мостовую подковы, скрипели полозья саней, гудели чьи-то встревоженные голоса, клацали затворами винтовки... но в переулках было еще тихо, а редких прохожих вряд ли могла насторожить спешащая по своим делам котейка.

– Красиво... Белый ветер, белый снег, белые следы, белая кошка – рыжие ушки... Вот бы это нарисовать или даже вышить, – прошептала Даша сама себе, потому что, во-первых, с майором она не разговаривала. Во-вторых, он все равно бы не услышал, полностью сосредоточившись на Манон, которая только что нехотя взобралась на фонарный столб, обклеенный написанными от руки объявлениями, листовками и плакатами. Скрип-скрип-скрип... запел тихонечко снег под подошвами чьих-то сапог. Кошка прищурилась, уставилась в конец улицы пристально и зло.

– Патруль, Даша! Шагает прямо на нас... – прошептал Артур. – Отходим!

– Фюить... Эй, вы! Булзуины! Цекистов запужались? Ховайтесь сюды, в поглеб, – шепеляво залопотало откуда-то снизу.

Даша опустила глаза и никого не увидела.

– Сюды говолю, сюды... Да не туды – сюды! – лист железа, самым надежнейшим образом прилатанный к подвальному окошку, сдвинулся вдруг влево и перед Дашей с Артуром объявился лихого вида молодой человек. Лет человеку было около шести, лицо у человека было чумазое, востроносое и без трех передних зубов, взгляд озорной, шапка казацкая, заломлена набок. – Посвольте лапку, мамсель. И ты, флаел, заполсай тоже.

Артур не заставил себя упрашивать. Сперва помог спуститься в подвал Даше, затем влез сам, зацепившись полой новоприобретенного пальто за торчащий из рамы гвоздь. Но задвинуть за собой заслонку Артур не успел – парнишка остановил его руку.

– Олевуал! – в ответ на удивленный взгляд Даши потешно расплылся в беззубой ухмылке. – Пойду в класных постлеляю.

И юркнул в окошко, быстрый и вертлявый, точно пескарик. Даша с Артуром только его и видели.

Хотя, если подумать, то Артур–Манон, прильнувшая к столбу, дрожащая на морозе и наверняка проклинающая свою тяжкую кошачью долю, отлично видела. Видела она и беспризорника, лезущего через невысокий штакетник, и двух красноармейцев, вывернувших из-за угла, и побирушку с подростком (сыном, а то и внуком), прикорнувших на крыльце особняка, того где прежде была булочная, а теперь квартировались актеры теревсата – театра революционной сатиры, если перевести на человеческий. Нищенка подсунула под зад пачку старых агиток, натянула платок на лоб, нахохлилась и обняла ребенка обеими руками. Сверху, со столба, казалось, что огромная тетерка устроила на крыльце гнездо и вывела в нем птенца. Услыхав шаги патрульных, старуха еще больше скрючилась, спрятала лицо в колени. В этот момент майору почудилось, что бабка ему знакома. Он присмотрелся, но тут как раз со стороны бывшей булочной резко подуло, и кошка, фыркнув, зажмурилась. Артур великодушно позволил Манон развернуться к колючему ветру спиной. Когда же ветер чуть успокоился, на крыльце никого не оказалось. Только типографские желтые листки носились туда-сюда по тротуару наперегонки с поземкой.

«А Генри Джи бы сразу догадался... Как он тогда ловко узнал рыжую горничную по одним лишь глазам!» – Артур отчего-то затосковал по своему константинопольскому приятелю. Вспомнил ни с того ни с сего, и такая накатила вдруг тоска, что он сам себе удивился. Надо же! Оказывается, он привязался к бесцеремонному янки! Где он? Как? Жив ли? Сильно ли зол на Артура за то, что тот не сдержал слова и не достал Гусеницу? Поднялся ли на ноги, отправился ли в Крым, добрался ли... А неплохо было бы встретить его у Февронии в Топловском. Чикагский грубиян там наверняка всех монашек распугал или того хуже...

– Ну, чему? Чему вы так таинственно улыбаетесь? Что вы там такое видите? – Даша размахивала перед лицом Артура рукой. Снежинка желтого цвета... или как посмотреть... солнышко в форме снежинки ходила вправо-влево, вправо-влево, будто маятник.

– А? Что? Да нет... Ничего такого. Вспомнил тут своего одного... очень хорошего друга.

Глава третья. О трудностях коммуникации

Турция. Константинополь. Январь 1920 года.

Тремя днями раньше.

Во-первых, Красавчик был вдоль и поперек шитый-перешитый, что твой матрац. А, во-вторых, на Красавчике все всегда заживало, как на собаке. Даже порез в четверть пуза, которым его лет десять назад украсил Джимми Гуталин, хотя та вертлявая креолочка (как там ее звали) того не стоила. Это они уже потом сообразили, когда Джимми притаранил истекающего кровью дружка на квартиру к Шмуцам и все время, пока Соломон громыхал в судке железяками, трясся и рыдал, как обесчещенная стенографистка.

– Везучий ты поцик, Генри Джи Баркер, – процедил Шмуц сквозь зажатую в зубах нитку, – глубже на четверть дюйма – и все. Мазлтоф!

– Чего, чего? – не понял Гуталин.

– Шутит так... – простонал Генри. – А ты, Джимми, скотина! Вот оклемаюсь и прямиком в клан. Кранты тогда тебе, твоей маме, бабушке и всей твоей чернозадой родне.

– Стыдись, Генри! – игла воткнулась в кожу много сильнее, чем это было нужно. Напоминаний о «белом братстве» старый еврей не терпел.

– Ыыыммааа! Шучу я.

– То-то же! – довольно ухмыльнулся Соломон и продолжил шитье, несмотря на шабат и брюзжащую на кухне жену. Сделал еще пару стежков. Отодвинулся, полюбовался на шов и удовлетворенно нахлобучил на плешь кипу. – Везучий поцик... Другому после такого месяц валяться, а на тебе, как на собаке... Через неделю оправишься... сынок.

– Это... спасибо тебе... – Генри сжевал конец фразы, сделав вид, что его замутило от боли, потому что момент случился уж слишком сентиментальный, а благодарить Красавчик не любил и не умел. К тому же на скамеечке в углу громоздился до слез расстроенный Гуталин, а у цветных язык без костей, и, кто знает, где он может ляпнуть про то, что Красавчик Баркер якшается с пейсатыми.

Что, в общем, соответствовало истине.

Это была необычная и очень странная близость, вдруг возникшая между бездетным евреем из Одессы и чикагским громилой Генри Баркером. И дело было не в том, что парнишка из Пенсильвании, едва умеющий читать, оказался талантливым ювелиром. И не в том, что через Шмуца Генри было удобно сбывать «грязный» товар. Не знавший отца, выросший в семье, которую назвать семьей мог только особо циничный репортер криминальной хроники, Генри неожиданно для себя привязался к Шмуцам. Ему нравилось вечерами забегать к Соломону и глядеть, как тот суетится у буфета, громыхая бутылками с дешевым кислым вином. Генри нравилось слушать болтовню старика, нравились его едкие подколки, большинства из которых Красавчик не понимал и лишь по хитрому прищуру Соломона догадывался, что тот только что сказал шутку. Красавчику нравилась даже миссис Роза Шмуц – провонявшая скипидаром носатая жердь, при виде Генри с грохотом выставляющая лишнюю тарелку на стол. «Таки опять нашу рибу кушать приперся... оглоед задрипаный...» – бурчала Роза по-русски, а Генри улыбался, догадываясь о смысле сказанного и понимая, что тетка ни капли не злится – просто вот характер такой. По сравнению с Ма, между прочим, золотой характер!

Но больше всего Красавчика подкупала не фаршированная щука и не лото, в которое Шмуцы любили сыграть после ужина, и где Красавчику приходилось несладко – Соломон просчитывал ходы не хуже, а то и получше его самого. Больше всего Генри нравилась серьезность, с которой Шмуц относился к его художествам. Портретов с пейзажами, правда, малевать не заставлял, зато часто просил набросать по памяти картинку какой-нибудь особенно хитрой цацки из тех, что Красавчик видел на шеях и запястьях чикагских богатеек, или просто из тех, что были выставлены в витринах ювелирного магазинчика «Шмуц и сыновья». «С сыновьями солиднее. Сам подумай, какой приличный человек согласится делать бизнес с бездетным старым жидом? Был жид, нет жида – и взятки гладки. Другое дело, когда у жида есть сыновья... или сын», – пояснил Соломон Красавчику, и голос его как-то по-особому дрогнул.

«Рисуй, рисуй, сынок...» – Шмуц следил за тем, как ловко Генри ведет линию, кладет штрих, растирает пальцем тени. Раздухарившись, Генри обычно фантазировал. Начинал, к примеру, с сережки, потом дорисовывал мочку, потом ухо, абрис лица... «Ну хватит... Дальше не надо. Вот ведь разошелся, художник», – добродушно посмеивался Соломон, и Генри краснел, откладывал карандаш в сторону. Но в душе был старику благодарен за то, что тот видит в нем не только медноголового громилу, способного держать в руках лишь кольт да пачку купюр.

В общем, Соломону Шмуцу Красавчик доверял – не то чтобы сильно (доверие – вещь интимная, вроде кальсон, поэтому выворачивать его наизнанку не следует никогда), но больше, чем прочим. Только Соломон слышал о «тайной норе» Красавчика, только Соломон был в курсе истории с Малышом Стиви и считал, что «снимать» Малыша со стула – дело зряшное и гиблое. Соломон отговаривал от налета на тюрьму, ругался, брызгал слюной и грозился запереть Красавчика в погребе. И вот именно поэтому Красавчик до сих пор не мог понять, что же произошло потом, и почему старик сдал Генри «чертовым масонам».

«Обгадился. Наверняка, обгадился от страха и меня слил... Вот ведь скунс в ермолке», – злился Генри и представлял, как в квартирку Шмуцев завалился Капрал с парой крепких ребят, прижал к буфету тетку Розу и пригрозил перерезать жидовке горло. «А, скорее всего, бабок ему пообещали. За бабки Соломон маму родную продаст! А как ловко придуривался! Строил из себя... Сынком называл. Вот теперь, благодаря «папаше» и кукуй тут, в этой богом забытой дыре, с дырой в заднице».

Генри понимал, что злость его – от бессилия, и что винить Шмуца глупо – старикашка ни при чем, что решение взять странный заказ принял он сам, и никто его к этому не принуждал. Что в перестрелку с турками он влез по глупости из-за едва знакомой девчонки, которой след простыл. Все это Генри понимал, но поделать с собой ничего не мог. Он уже второй месяц прел под пуховыми одеялами, смолил турецкий кислый табак и злился. Злился на мадам Капусту, распекающую за стеной новую горничную – дебелую армянку, ни капли не похожую на рыженькую Эйты. Злился на Ходулю, от которого с полмесяца назад пришла запоздавшая телеграмма. В телеграмме Ходуля писал, что Гусеницу ему добыть не удалось, а значит, время, отведенное на поиски цацки и спасение Малыша, сократилось до минимума. Генри злился на то, что под бинтами адски свербит, злился на вопящих за окном кошек, на промятую перину, задравшиеся простыни и на доктора. На доктора Потихоньку (так Красавчик окрестил однорукого турецкого хирурга) злился особенно.

– Ну... На тебе, дорогой, все, как на кошке, заживает! Завтра потихоньку попробуй встать.

– На собаке... – отчего-то взвился Красавчик, хотя, казалось бы, мелочь. – Правильно говорить «как на собаке», Альпер... бей.

– Знаю, дорогой, – доктор пожал плечами. – Это из-за лизоцима так говорят. В собачьей слюне есть фермент, благоприятствующий регенерации – лизоцим. Вот и говорят: «заживает, как на собаке». Но мне все равно ближе кошка. Собака для мусульманина – животное нечистое. Так вот. Завтра потихоньку можно встать.

– Потихоооньку, – взвыл Красавчик. – Потихоньку переворачиваться. Потихоньку двигаться. Потихоньку подниматься, потихоньку садиться. Потихоньку спускать ноги. Потихоньку курить. Теперь потихоньку вставать! По мне, лучше быстро сдохнуть, чем жить вот так... как вареный лобстер.

– Ну-у-у, было бы быстрее, чем потихоньку, если бы кто-то на утро после ранения не вскочил на ноги и чуть не сыграл в ящик. Я верно выразился про ящик, дорогой? Или в Америке сыгрывают куда-то еще?

Однорукий доктор Потихоньку складывал инструменты – один за одним, тщательно осматривая каждый, прежде чем положить сперва в специальный мешочек и лишь затем убрать в саквояж, а Красавчику хотелось размозжить его круглую, как бильярдный шар, и такую же гладкую голову. Ох, как же ненавидел сейчас Генри этого лысого однорукого толстяка! Как ненавидел его манеру делать все медленно и аккуратно. Как ненавидел запах его сладкого одеколона, перемешанный с камфорной вонью, скрип его протеза и его кривую печальную улыбку. И то, что доктор зовет его «дорогим», словно издевается, а сам на «Потихоньку» отзываться наотрез отказался, зато к имени Альпер потребовал добавлять басурманское «бей».

– Зверобей пьешь, дорогой? Нет? А зря... зря... Для нервной системы – очень полезная вещь. Гораздо полезнее морфия. Надо пить потихоньку зверобей.

– Потихоньку-у-у-у... Зверобой!!! К черту зверобой! – Генри схватил подушку и изо всех сил швырнул ее в угол, попав точно в высокую резную этажерку. Этажерка покачнулась, лежащие на полочке листки бумаги соскользнули на пол. Откуда-то сверху покатились карандаши, кисти, глухо стукнула о ножку этажерки высохшая палитра.

– О чем я и говорю! Нервы, дорогой! А послушал бы меня, принимал бы зверобей, не нервничал бы так... Вот, видишь, уронил тут все, и картинки свои тоже уронил, дорогой. Эхехе... – доктор неуклюже нагнулся над рассыпавшимися рисунками, принялся подбирать, делая вид, что для него это пустяшное дело, и что инвалидность ничуть ему не мешает. Однако видно было, что доктору нестерпимо трудно.

– Это... Не надо, Альпер... это самое... бей. Альпер-бей. Горничная соберет, – только что Красавчик готов был доктора Потихоньку растерзать, а теперь ему было калеку мучительно жаль. В конце концов, костоправом Потихоньку был отличным, плату за свои услуги брал умеренную, а за то, что не совал свой нос, куда не следует, его вообще стоило бы щедро премировать (о чем Генри решил подумать немного позже, когда целесообразность и холодный расчет вернутся и победят невесть откуда взявшееся чувство сострадания).

– Мне не труд... Аллахалла! Надо же... Невозможно! Это невероятно! Как? Откуда... Откуда знаешь, дорогой? Невозможно! – изумленный доктор Потихоньку держал единственной своей левой рукой рисунок и близоруко щурился, пытаясь разглядеть детали.

– Откуда знаешь Тевфик-пашу? Откуда видел Моржа, дорогой?

У Красавчика по хребту побежали тонконогие веселые мурашки, он насторожился, впился в доктора Потихоньку острым взглядом и ласково улыбнулся. Так Генри Джи Баркер улыбался, если чуял близкую добычу, когда его с ног до головы захватывал азарт, когда сердце начинало колотиться в бешеном ритме и все вокруг внезапно обретало четкость, ясность и безупречную простоту.

– Кто? Какой паша? – на всякий случай Генри «включил простофилю».

– Вот этот, на рисунке... С Моржом. Это ведь Тевфик-паша! Друг мой сердечный. Однополчанин и сват.

Надо же! Целый паша – турецкий генерал! То-то Красавчик так долго с ним возился. А начал ведь с пустяка. Скучал у окна, глядел на кухарку, перебирающую фасоль. Думал, что вот бы ее как-нибудь написать, только вряд ли старая карга согласится позировать. Задумчиво ковырял ножичком оконную замазку, как в детстве, когда Ма в наказание запирала его дома, а сама сматывалась по своим делам. В полдень Генри оставил окно в покое и достал бумагу, чтобы по недавно заведенному обыкновению набросать на скорую руку чертовы фигурки – все десять. Гусеницу рисовал первой... За ней первой и собирался двинуть, едва заживет рана. К марту планировал метнуться обратно, перетереть с чертовой куклой Марго, а там – как карта ляжет. Красавчик рассчитывал, что карта ляжет в его пользу, и что к апрелю он окажется и с Гусеницей, и с Бабочкой, и с Малышом Стиви. Окажется снова здесь – в Константинополе. А дальше, как в песне, тум-тум, тум-тум за золотым руном... Однако произойти могло всякое. Поэтому у Красавчика имелся запасной план, запасной план к запасному плану, по три запасных плана к каждому из предыдущих и так далее. Несмотря на внешнюю безалаберность и любовь к браваде, Генри Джи Баркер был человеком весьма осторожным.

К примеру, не просто так за два месяца он не вышел на связь с людьми заказчика. Не просто так он «на дурачка» навязался к англичанину в соседи, а потом даже не шевельнул пальцем, чтобы сменить жилье. Опыт подсказывал Красавчику, что стоит обнаружить себя, как немедля начнутся беспокойства, которые для обездвиженного ранением человека будут совсем лишними. Вот поэтому он и залег на дно здесь, у Капусты.

Пока хворал, то шевелил мозгами много и крепко, планировал что, да как. На сообразительность свою конечно надеялся, но решил еще раз все тщательно продумать и прорисовать, чтобы вбить картинку себе в голову раз и навсегда. Рисовал каждый день. Рисовал Гусеницу, потом Бабочку, потом Дельфина, про которого имелись тридцатилетней давности сведения, что он застрял в Туркестане и давно уже не использовался. Верблюда в девятисотом обнаружили в Сирии, а потом, вроде как, он должен был со своим хозяином-дервишем отбыть в Конию, в суфийский монастырь. Информация о Лягушке была в два раза старше самого Красавчика – в тысяча восемьсот восьмидесятом болталась фигурка где-то в Албании, а что стало с ней потом – одному богу известно. Стрекозу и Льва в начале века отследили в Салониках, а дальше след их терялся... Что же касается Орла... и Жужелицы. Эти две вещи были в России. В Москве. Причем адреса, по которым их надо искать, и имена владельцев Красавчик помнил на зубок. Масонский шпион в Москве сработал лучше прочих – сумел добыть приличный «свежак». Вот только Жужелицу, считай, уже перехватил Ходуля, а как достать Орла, Красавчик ума не мог приложить. Генри Джи Баркер, конечно, не являлся членом Конгресса или Лиги Наций, но газеты читал, и кто такой есть мистер Владимир Ульянов-Ленин, знал отлично. «В конце концов, не у Папы ж Римского, тиару подрезать – и то хлеб», – посмеивался Красавчик, выводя на шершавой бумаге крючковатый клюв.

Самым «легким» из предметов Красавчику казался Морж. Из записей следовало, что с четырнадцатого года Морж хранится у какого-то турецкого генерала, который в начале войны командовал на восточном фронте пехотным полком. Также имелась приписка, что Моржом генерал не пользуется и вряд ли вообще догадывается о свойствах предмета. Адреса офицера в масонских записях не нашлось, но дело, в общем, было плевое. Сколько тут этого офицерья, так, чтобы по возрасту и званию подходили? Пятьдесят? Сто? Тысяча? Сколько из них дрались с русскими в четырнадцатом? А скольких их зовут... Красавчику пришлось отключиться от воспоминаний, чтобы через секунду рука его сама собой вывела на листке чудное басурманское имя «Тевфик». Хватило бы месяца, чтобы разыскать Тевфика – нынешнего владельца Моржа, и еще неделю-другую на то, чтобы вытащить фигурку. Да только не было у Генри Баркера этих полутора месяцев, поэтому он постановил так – сначала Гусеница и Малыш Стиви, а потом все остальное. Но Морж все же дразнился своей доступностью и раздражал Баркера так, как круг кровяной колбасы, подвешенный под потолком мясной лавки, раздражает голодную дворнягу. Может быть, поэтому Красавчик рисовал Моржа чаще остальных предметов.

Вот и в тот день, до тошноты «налюбовавшись» на кухарку и приступив к полуденному планированию, Красавчик уделил Моржу времени больше, чем прочим фигуркам. Комнату заливало яркое не по времени года солнце, за окном весело перекрикивались дети, монотонно стучал о стену мяч. От всего этого Красавчика разморило, и он почти уснул над мольбертом, машинально продолжая скрипеть карандашом по бумаге. Очнувшись же, опустил взгляд на исчерканный листок... и охнул от удивления.