Текст книги "Оператор моего настроения (СИ)"

Автор книги: Лана Муар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

19

Еля смеётся и крутит пальцем у виска, когда я покупаю два билета на вечерний рейс в Кьятон в пятницу. Думала, что шучу, и предложение слетать на выходные в гости к моим родителям – пустой трёп. Не. Это не про меня. Потрепаться можно, когда чувствуешь, что на утро разбежишься и никогда не пересечешься, а с Елей я хочу большего. Сдвинув в сторону одеяло и простынь, опускаюсь на край расправленной кровати – меня не звали спать вместе, но уходить раньше, чем выгонит, не уйду. Улыбаюсь ей через отражение в зеркале и, завороженный плавностью движений, которыми она расчесывает волосы, наносит на лицо и руки крем, буквально прикипаю взглядом, когда тянется за моей футболкой, которую взяла с собой вместо ночнушки, и замирает, так и не сняв халат.

– Не хочешь отвернуться или хотя бы закрыть глаза?

– Нет.

– Макс!

Хмурит брови, только я отрицательно мотаю головой и чуть не сгораю от мучительно медленного, практически садистского издевательства над самим собой – Еля несколько секунд ждет, а потом с загадочной улыбкой поднимается с банкетки и, встав на расстоянии вытянутой руки от меня, берет хвостики пояса двумя пальцами и тянет их в стороны едва ли не по миллиметру. От еле слышного шелеста, с которым трется ткань внутри развязывающегося узелка, у меня начинает гудеть голова, а из горла вырывается восторженный выдох. Кроет и шарашит так, что хочется растянуть этот момент как можно дольше и в то же время поторопить. Не знаю, задумывали этот звук изначально таким или нет, но то, что он со мной вытворил – полный пиздец. Я ещё ни черта толком не увидел, а завелся до такого состояния, что мог кончить от малейшего прикосновения. Не важно к какой части тела. Плечо, рука, шея, да даже волосы – все превратилось в одну пульсирующую эрогенную зону, только Еля даже не думала останавливаться или как-то облегчить мое состояние. Маленький шаг назад – я дышу через раз, прилипнув взглядом к ее ладони, коснувшейся бедра, и медленно схожу с ума от вида пальцев, вышагивающих по нему выше, к животу, потом к груди и шее.

– Еля…

Свой собственный голос пугает меня. Он сел настолько низко и хрипит так, будто звучит вовсе не из горла, а откуда-то из глубин преисподней. Я пытаюсь откашляться и ещё раз произнести имя, но ещё на попытке в глазах Ели вспыхивает что-то безумное. После второй их окончательно затягивает пьяная поволока, за которой практически не различить цвет радужки. Лишь мерцающие искорки вокруг зрачка. Завораживающие и безумно манящие.

– Подойди.

Шепот. Я встаю, делаю шаг, а в голове туман. Пряный аромат пробирается в мои лёгкие, вцепляется в нервы мертвой хваткой и выкручивает их, натягивая до предела. Я чувствую усиливающийся звон каждой клеточкой, чувствую, что если их еще немного намотать, то гарантированно сдохну, но продолжаю жадно вдыхать запах ее возбуждения. Словно дикий зверь, почуявший свою добычу, вожу носом, втягиваю воздух вокруг Ели и не могу сдержать хищный рык. Ее губы пахнут мятой, шея чем-то цветочным – не могу понять что именно, но догадываюсь, что это от крема. Еля опускает руки, и рвано выдыхает, когда я медленно сдвигаю халат, все больше оголяя ее кожу. Цитрусовое плечо, на ключице не так ярко, в ложбинке над грудью щекочет ноздри сильнее. Мое сердце гулко ударяет в грудь от того, как вибрирует ее живот в ответ на мое дыхание, а поцелуй срывает выдох и жадный вдох. Ногти на моем плече, впивающиеся в него, не отпускающие, требующие – целую снова, чуть ниже, и глохну от тихого стона и гула в голове, обрывающего стопора и завязывающие в тугой узел новые. Все, что угодно, но только для и ради нее и нашего ребенка. Убью, вцеплюсь и выгрызу глотку за один косой взгляд в их сторону. Все, что захочет, попросит или намекнет, положу к ее ногам так же, как сейчас, опустившись на колени. Это не стыдно. Это не больно. Это счастье. Счастье целовать ее живот, ведь там растет моя малышка. Счастье слышать ее дыхание, ведь без него я уже не смогу дышать.

– Я люблю тебя, Еля. Люблю тебя, моя малышка, – шепчу, осторожно касаясь губами дрожащего живота, и медленно поднимаюсь, чтобы поцеловать мятные и чуть солоноватые от слез губы. – Люблю тебя, Еля.

Мягкая вибрация часов на запястье. Осторожно выключаю будильник и выскальзываю из кровати, чтобы не разбудить Елю – ее ладошка, прочертив по моему животу, опускается на простынь и обманывается, когда я подкладываю под нее подушку. Еля прижимает ее к себе и улыбается сквозь сон счастливой улыбкой. Все договоренности, что нас нет до тех пор пока Боречка не съедет и официально не исчезнет из жизни Ели – не больше, чем бредняк, но я с ним согласился. Штаны, толстовка… Босиком подхожу к дверям, рассовывая по карманам носки, телефон, сигареты, оборачиваюсь и улыбаюсь. С Елей невозможно не улыбаться. Даже когда она включает мамочку и сама палится, рыча на меня при всех за столом за то, что херово ем, хотя я ем больше, чем раньше. Выхожу в коридор и не успеваю пересечь его, чтобы нырнуть в свою комнату напротив. Ярыч с поводком в руке и Люцем рядом возникает из ниоткуда – видимо с прогулки, – смотрит на меня, пойманного с поличным, и, сунув поводок в зубы псу, делает ему едва заметное движение ладонью, после которого тот трусит в сторону хозяйских комнат, размахивая хвостом. А я стою и не решаюсь сделать шаг.

– Кофе?

– Наверное, – жму плечами на предложение и спускаюсь по лестнице за брательником Ели.

– Фая не любит, когда мы хозяйничаем в ее вотчине, – Яр будто извиняется за неторопливость, с которой ставит на огонь турку. – Завтракать будешь или потом со всеми?

– Потом.

Кивает, достает две кружки, молоко из холодильника, сахарницу с полочки. Нихуя не понятно, но внутрянка буквально орет, что назревает какая-то задница. Только Яр молча разливает кофе, опускается на стул и спрашивает, пригубив из своей кружки:

– Я ничего не видел?

– Было бы неплохо, – киваю и обжигаюсь, сделав слишком поспешный глоток.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Добавь молока, – подталкивает молочник ближе ко мне и, наблюдая за мной, хмыкает. – Татьяна Федоровна, мама Лизы, будет против. Борис, каким бы он ни был, в ее картинке мира смотрится более подходящим для дочери, если понимаешь о чем я, Макс.

– Более чем, Яр, но это не ее дело, – пальцы впиваются в кружку, и это не остаётся незамеченным.

– Не злись. Просто предупреждаю, что придется повоевать с ней какое-то время и перетерпеть. Увидит, что Лизон счастлива, и успокоится. Тетка она неплохая, но смотрит на все со своей колокольни и иногда перегибает в том, что касается Лизы.

– О'кей. Спасибо за инфу.

– Не за что, Макс, – поднимается, идёт с кружкой к дверям и оборачивается, не дойдя до них пару шагов. – И вот ещё что. Не обижай ее, Макс. Она тебе этого не простит. Особенно после Рокотова.

– Ни за что.

– Тогда, как ты говоришь, все о'кей.

От упоминания Боречки в груди вспыхнула адская злость, но я мог беситься и скрипеть зубами до второго пришествия – на фоне солидного дядечки в костюме я, в толстовке и широких штанах, выглядел не иначе, как распиздяй распиздяем. В словах Яра был смысл, хоть заупирайся, что все ровно и типа такой стиль. Это мои предки смотрели на меня адекватно и закрывали глаза на закидоны, а Лизина мама увидит какое счастье свалилось ей на голову, пошлет на хер и будет ебать как права. Разговаривающее на матах и непонятном сленге чудо в татуировках – та ещё радость. Проще пристрелить, чтобы не мучаться, чем въезжать в тему и слушать, что плащ и капюшон – отличительная фишечка, а татухами сейчас забиваются далеко не урки. Мои-то были не сильно в восторге, узнав про рукав. Что тогда говорить про других? Насрать и забить? Допустим. Только мама Лизы по любой начнет трахать ей мозги. Типа, посмотри на эту срань господню и на себя, охренеть не встать парочка, да, доча? И ведь, блядь, будет по-своему права. Сука.

Скрежетнув зубами, допиваю остывший кофе, мою кружку и лезу в мобилу проверить чё там Фил – проснулся или всё ещё дрыхнет. В ВК на его аватарке зелёная точка онлайна, отбиваю сообщение, чтобы спускался вниз на перекур и топаю за плащом.

– Чё такой взмыленный? – Фил зевает, поеживаясь от ветра. – Блядская зима. Заебала уже в край.

– Угу, – киваю, затягиваюсь сигаретным дымом и сам драпируюсь по полной. – Дубово че-то. Слушай, тут такая тема… Филыч, только не ржи, ок?

– Ну. Ты говори быстрее, а не тяни резину, Клей. Яйца скоро звенеть начнут.

– О'кей. Я чет подумал и это… Короче, мне бы прикид поменять на что-нибудь офисно-понтовое, а я в этом раньше кукухой отъеду.

– Из-за Лизы что ли?

– Типа того.

– Пиздос, – все же ржет, но кивает. – Ангела попрошу. Сводит тебя на шоппинг. Хотя тебе галстук не поможет. Ты рожу свою видел? На ней русским по белому написано: "поц".

– Сам ты поц! – завожусь с пол оборота и давлю недокуренную сигарету в пепельнице. – Спасибо, братишка. Ебать как помог.

– Притухни уже. Как малолетка нервная. Сказал, что сгоняем, значит сгоняем. На крайняк бате брякну, намутим тебе стилиста и сделаем все по высшему разряду. Боречка кипятком обоссытся. С тачкой решил?

– Ну, допустим, решил, – бурчу и передаю мобилу с открытой страницей своего заказа Филу. – Вот. "Вольвешник" хочу взять. Там и безопасность и вообще. Только ценник конский.

– Не с хер и конский, – пролистывает фотографии-рендеры и список всех выбранных допов и кивает. – Норм варик. Бери и не жмоться, бабки скину. Отдашь, когда сможешь.

– Спасибо, братка. И это… Я смотаюсь на выходных к своим?

– Клей, ты что как маленький? Хочешь, едь. Слушай, замри-ка на минутку, – повернувшись, Фил осматривает меня с головы до ног, скалится в тридцать два и мотает головой, давясь от смеха. – Не, не могу.

– Что?

– В костюме тебя представить не могу. С вами поеду. Хоть поржу.

– Да пошел ты!

– Максим Сергеевич, выбирайте выражения. Вам теперь по статусу не положено, – Фил гогочет в голос, хлопает меня по плечу и кивает в сторону дверей. – Все ровно, братка, не кипишуй. Погнали обратно, а то пальцы скоро к херам отвалятся. Сука, когда ж потеплеет-то, наконец?

20

Ли

Принципиально не раздеваюсь и не снимаю обувь, войдя в свою квартиру. Ещё на повороте к парковке у дома увидела Борин «Прадо», стоящий багажником к дверям подъезда, и минут тридцать просидела в машине, не решаясь подняться и остаться с ним один на один. Лишь увидев Рокотова, выходящего на улицу с сумками, заглушила двигатель и вышла, судорожно сжимая в ладони найденную в кармане зажигалку – сигареты выбросила, а ее нет. Оставила зачем-то, а теперь радуюсь тому, что она есть – хоть что-то придающее уверенности и защищённости. Можно было не отказываться от предложения Макса поехать вместе, но ставить точки в его присутствии я не смогу – глупый мальчишка сорвётся на первом слове Рокотова. Сорвётся, услышав обвинения в мой адрес, а они обязательно будут, и полезет защищать. Только сделает это по-своему, кулаками, а Боря ответит и уже не остановится. Даже если я снова брошусь на него, закрывая собой «мажора, испоганившего нашу жизнь». А нашей жизни, как и нас, не было. Была инерция, нервы, раздражение и редкие, по пальцам одной руки пересчитать можно, моменты озарения. Когда я срывалась, а Боря внезапно вспоминал, что живёт не с роботом, а с живым человеком, которому хочется каплю внимания. Взрослый мужчина и глупый мальчишка. То, что я так ждала и просила у одного, второй давал мне без намеков и просьб. Потому, что я есть, а не потому, что так надо. До боли простая арифметика, если найти в себе силы открыть глаза и посмотреть на все со стороны.

На пороге комнаты стоят коробки, перешагиваю их, поражаясь количеству чужих вещей у себя дома. Кажется, что моих тут вообще нет, а с полок все исчезают книги, статуэтки, вазочки… Смешно, что даже свои подарки Боря забирает. Тянется к ним, будто ждёт моего протестующего возгласа, но я молчу. Провожаю взглядом бархатные коробочки с украшениями, смотрю на спину давно чужого мне человека и никак не могу понять, что меня с ним удерживало. Любовь? Нет. Была влюбленность в первое время. Уважение? Глупо уважать того, кто не уважает тебя. Секс? Ха! Если бы я захотела, этот аспект решился в разы проще. На меня оборачивались и в двадцать пять, и в двадцать семь, и в тридцать. А в тридцать два, как оказалось, я могу быть желанной для двадцатитрехлетнего мальчишки. Получается, все же инерция. И страх. Что останусь одна, не рожу, не заведу семью. Наслушалась и поверила. Семья с Рокотовым? Семья? Зачем?

– Эту рамочку мне подарила мама, а не ты.

Замирает, достает из-под стекла фотографию на фоне Эйфелевой башни и ставит обратно.

– Лиза, когда у нас все пошло под откос? – поворачивается, убирая снимок во внутренний карман, а мне хочется рассмеяться Рокотову в лицо.

Даже сейчас на нем нет намека на щетину или переживания. Гладко выбритые щеки, ни одной складочки на пиджаке и брюках – идеальная картинка, за которой скрывается пустота.

– Сколько сахара я кладу в кофе? – спрашиваю и мотаю головой услышав:

– Ложку.

– Половину, Боря. Я не люблю сладкий кофе.

– Но это же мелочь, Лиза!

– Не для меня, – опускаюсь на диван, сдвинув ногой мешающую коробку. Что в ней – не важно, даже не интересно. – Я устала от твоих мелочей. Устала быть слепой и, – усмехаюсь, – удобной. Я хочу быть собой.

– Лиз! Прости. Давай все забудем и начнем с начала? Мы же взрослые люди.

Рокотов опускается на колени, но я мотаю головой. Этот его жест сейчас – фикция, игра, попытка вернуть то, чего не было никогда. И он не вызывает никаких эмоций. Даже капли того, что испытала, когда Макс так же стоял на коленях. С ним – сумасшедшая эйфория и разрывающая душу искренность шепота. С Рокотовым – ноль и звенящая пустота вокруг. И что бы он ни сказал, что бы ни пообещал, в его словах не было и не будет правды.

– Уходи, Боря. Забирай свои вещи и уходи. С меня хватит.

– Лиз!? Я обещаю, что все изменится.

– А я не хочу ничего менять. Не хочу! Но ты уже в который раз не можешь и не хочешь услышать меня. Давай разойдемся, как взрослые люди. Без этих ненужных сцен, обещаний и пустых слов. Ты не изменишься, Боря, а я не хочу и устала с этим мириться. Оставь ключи и уходи. Все когда-нибудь кончается. И у нас, слава Богу, закончилось. Ключи, Рокотов, – протягиваю ладонь и жду. Жду, пока он достанет их из кармана, отцепит с колечка и еще раз наобещает того, чего не сможет выполнить даже в следующей жизни. – Ключи! – повторяю жестче и, получив требуемое, выдыхаю с облегчением. Гора, давившая на плечи все это время, наконец, рухнула, и я впервые за последние годы смогла вдохнуть полной грудью.

– Он тебя бросит, Лиза. Сбежит раньше, чем ты осознаешь какую ошибку совершила. Жаль, что не видишь этого и с такой легкостью рушишь наши отношения из-за какого-то минутного увлечения.

– А мне жаль, что ты до сих пор считаешь, что у нас были отношения. Забирай свои коробки и уходи. Сунешься к маме или Максу, пожалеешь. Я тебе не только глаза выцарапаю, глотку перегрызу, если попробуешь к нам лезть. Живи своей жизнью, а мою не трогай. У тебя десять минут на то чтобы собрать оставшиеся вещи и исчезнуть из нее навсегда. Потом вызываю охрану. И поверь мне, я это сделаю без капли сожаления.

Пять минут. В кои-то веки укладывается раньше и все же уходит, бросив напоследок, что я совершаю ошибку. Только почему, закрывая дверь, у меня было ощущение, что ошибкой был исключительно Рокотов и годы с ним, а не Макс? Почему я вытащила из шкафа свой чемодан и стала собирать вещи с такой скоростью, будто каждая секунда промедления отнимает у меня что-то безумно важное? Почему ехала к "ошибке" с улыбкой на губах? Почему вошла в его квартиру, как к себе домой? Почему? Может потому, что кажущаяся одному ошибка, была правильным решением для другой? Тем, которое все время было на виду, но раз за разом отметалось.

– Привет, Пират! – я чешу кота, а он ластится к моим ладоням, спрыгивает с банкетки, трётся о ноги и шипит на звук входящего сообщения.

Рокотов. Не понял, не услышал. Все как всегда. Даже пристрелочное: "Лиз?" неизменно. Но сегодня оно точно станет последним. С меня хватит. Отправляю его номер в черный список и, вспомнив, что так и не сняла блокировку с Макса, переименовываю его запись в контактах со спамера на Максима, убираю галочку игнора и улыбаюсь, увидев всплывающие уведомления о звонках и сообщении.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍"Привет, Еля. Я хотел написать, что у Пирата все ок," – читаю, пришибленная болью, которой пропитана каждая буква такого кажущегося беспечным на первый взгляд сообщения. "У кота все хорошо, а у меня нет," – в каждом слове, в каждом предложении. Размазывая по щекам слезы, жму иконку вызова и улыбаюсь услышав перепуганное после второго гудка:

– Еля!? Что-то случилось? Я сейчас подскочу! Ты где? Еля, скажи адрес! Еля!?

– Малыш, я дома. Купи Пирату рыбы, – сама удивляюсь тому, что "Малыш" срывается с языка раньше, чем успеваю подумать о том, как на это отреагирует Максим.

– А!? – паника в его голосе обрывается, и даже не видя лица чувствую расплывающуюся по лицу Макса улыбку. – Хорошо, Еля. Что-нибудь ещё купить? Хочешь какой-нибудь дичи? Может, селёдки или арбуз? Я найду по-любой. Ты только скажи, чего хочет наша малышка.

– Сейчас спрошу, – улыбаюсь, опускаю ладонь на живот и смеюсь бредовости происходящего. Только что ревела и через мгновение задыхаюсь от счастья. Такого простого и настоящего. – Она говорит, что хочет шоколадное мороженое.

– Лады. Сейчас куплю и пригоню.

– Макс, только прошу тебя, без фанатизма! Один стаканчик.

– О'кей, Еля. Буду дома через тридцать минут.

– Хорошо. Мы тебя ждём.

– Люблю тебя, Еля.

Он влетает в квартиру спустя двадцать три минуты. С объемным пакетом в одной руке, замороженным окунем в другой и улыбкой, от которой за спиной вырастают крылья. Смеется, когда я ругаюсь на килограммовое ведро мороженого – кто-то разве сказал про размер стаканчика? Нет. И мнется на два пакетика с лепестками роз.

– Это для ванной, Еля. Че-то подумал и… – жмёт плечами, краснеет, опуская глаза в пол, – как-то так получилось. Не, если ты не хочешь, то выкинем.

– У тебя есть свечи?

– Неа, но мне тетка в цветочном подсказала, и я купил. Там ещё какое-то масло и соль…

– Пойдем?

– Типа вместе?

– Не типа, а вместе, – смеюсь, тяну его за руку и жмурюсь, целуя в губы. – Ты у меня, оказывается, жуткий романтик.

– Есть малеха. Только пацанам не говори, ржать будут.

– Не скажу, Макс. Это будет наша маленькая тайна.

Улыбаюсь танцующим огонькам расставленных свечек, еле слышному потрескиванию их фитилей и плеску воды, когда Макс подцепляет ложкой подтаявшее мороженое и подносит ее к моим губам. То, которое ещё слишком твердое и холодное, мне нельзя – простыну, а превратившееся в жидкость – невкусное, и только промежуточное состояние попадает мне в рот. Я смеюсь, отбираю ложку и отковыриваю большой кусман из центра, протестующе мыча на поднятое вверх ведерко:

– Макс! Укушу!

– Кусай, – подставляет вторую руку и шипит, когда я ее кусаю. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы оценить всю серьезность моих намерений. – Еля!

– Отдай!

– Отдам, если будешь есть с краю. Ай, блин! Еля! – морщится на второй укус, уже более сильный, терпит третий, а после четвертого все же отдает ведерко и улыбается моему довольному возгласу.

Я съедаю еще две ложки, а потом отставляю мороженое на край ванной и откидываюсь на грудь Макса, обнимая себя его руками. Правда приходится упереться ногой в стену, чтобы постоянно не съезжать вниз и не наглотаться воды. Прикосновение к кафелю холодит стопу, но на фоне моего шкалящего счастья – это вынужденное неудобство просто мелочь.

– Я даже не помню, когда в последний раз так дурела, – признаюсь, поднимая одну ладонь Макса и сдувая с нее пену. – Чтобы свечи, пена.

– Нравится?

Киваю и жмурюсь ладони, сместившейся ниже и осторожно поглаживающей мой живот. Какая-то нереальная сказка, в которой я главная героиня, а не сбоку пришито.

– У меня в четверг прием в центре.

– Можно с тобой съездить?

– А ты хочешь? – вывернув голову, заглядываю в глаза Макса и возвращаюсь в нормальное положение, увидев утвердительный кивок. – В два сорок. Только не опаздывай.

– К двум за тобой заеду и сгоняем. Мне там карточку или что-то такое с собой брать?

– Не знаю, – жму плечами. – Я позвоню Вениамину Веневитовичу, спрошу.

– Хренасе дядьке с именем повезло. Язык сломаешь.

– Максим Сергиус Левентис, по-твоему, звучит проще?

– Угу, – целует меня в макушку. – А почему ты говорила, что Гарских не совсем твоя фамилия?

– Потому что она не моя, а мамина. Она меня удочерила.

– Хренасе!

– Угу, – киваю и спрашиваю, – Хочешь узнать настоящую? Только пообещай не смеяться.

– О`кей.

– Куськина.

– Правда? Куськина? – прыскает от смеха и ойкает, получив локтем под ребра. – Еля, блин! Да я не с этого угораю!

– Да ладно!? И с чего же?

– У меня у мамы девичья фамилия была Лай. Прикинь? Лай и Куськина. Типа из одной темы.

– Ну-ну, – хмурюсь, но все же переспрашиваю. – Правда или врешь?

– Да зуб даю. Прилетим к моим, я тебе свидетельство о свадьбе покажу. Лай София Никитична. Мама говорит, в школе ее постоянно кошмарили:”Лай, полай!” А ты за Куськину меня кошмаришь. Норм фамилия, просто реально прикольно, что из одной темы.

– Мне тоже, к слову, в интернате немало прилетало.

– Забей, Еля. Что ты хочешь от детей? – Макс снова касается губами моей макушки и ладонями накрывает живот. – А нашу как назовем?

– Я еще не думала, – пальцами черчу по линиям татуировок и мысленно перебираю имена, которые мне больше всего нравятся. В голове не возникает ни одного мужского, все женские, но что-то внутри подсказывает, что эта странность ни разу не случайна. – Может Мирослава? – предлагаю и чуть не таю от звучащего с нежностью голоса:

– Мирослава, Мира, Мирочка…

Максим пробует имя то так, то эдак, и чем больше оно звучит, тем явственнее убеждаюсь, что другое уже не подойдет.

– Мирослава Максимовна Левентис? – спрашивает Макс, и я киваю, растворяясь в своем счастье до последней капли крови.