Текст книги "Давай сыграем в любовь (СИ)"
Автор книги: Лана Черная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Чертова женщина! Не знаю, кто она и что задумала, но сейчас…сейчас я просто хочу почувствовать ее вкус во рту. Накрываю ее плоть ртом, втягиваю твердый клитор, языком провожу между складочек и ныряю в тесную глубину. Слизывая ее соки. Сходя с ума от ее вкуса.
Вылизываю ее плоть, то толкаясь внутрь кончиком языка, то прихватывая зубами клитор. Еще и еще. И Кира подается навстречу моему языку, насаживается на него, как на член. И я с трудом подавляю желание дать ей то, что она хочет. Втягиваю в рот ее набухший клитор, оттягиваю и резко отпускаю, губами ловя ее сладкий оргазм. Выдыхаю рвано, когда она буквально падает мне в руки. Ее потряхивает от пережитого и короткие судороги катаются под ее влажной кожей. На губах маленькие ранки от зубов, на ресницах дрожат слезы. Поднимаюсь, касаюсь ее губ, почти невесомо. Пальцами скольжу по бедру и делаю то, зачем искал ее – коротким рывком ввожу в ее бедро иглу. И целую ее, голодно, дико, деля с ней свое рваное дыхание.
Пока она не обмякает в моих руках. Уснувшая крепким безмятежным сном. Что ж, ее пробуждение будет не таким радужным.
Подхватываю ее на руки и снова выхожу через служебный вход, к которому меня выводит бармен.
Замираю на крыльце, жду, пока Кот подгонит машину ближе.
– Еще раз тронешь ее – кастрирую, – бросаю напоследок бармену.
Кот гонит, как сумасшедший, хотя опасности нет. Простое снотворное, от которого она проспит до утра. Выспится и выложит мне всю правду.
Но утром она просыпается измученная и потерянная, словно после долгой болезни. А я как дурак просидел у ее кровати всю ночь, изучая. Вспоминая ее вот такую раскрасневшуюся и умиротворенную после нашей брачной ночи. И только на рассвете я ловлю себя на мысли, что всю ночь думал о ней, как о своей Незабудке. И это почему-то злит. Это заставляет защелкнуть на ее запястье наручники.
– Зачем? – спрашивает тихо.
– Все просто. Я хочу знать, кто ты, Кира? И что тебе от меня надо?
– Мне нужен ты, – выдает совершенно искренне.
– Что, воспылала неземной любовью? – поддеваю я.
А она в ответ улыбается подрагивающими губами, и я ощущаю себя полным дебилом.
– Нет, хотя… – она не договаривает, но смотрит на меня так, что член моментально встаёт, и я невольно радуюсь, что сижу слишком далеко и ей не видна моя реакция.
Совсем обезумел, Чехов, хочешь больную девчонку, которая даже дышит едва и вообще непонятно чего от тебя хочет. Она вздыхает, словно набирает воздуха для погружения под воду.
Но звонок из лаборатории ее перебивает.
– Извини, мне нужно ответить.
Она прикрывает глаза, а я так и не выхожу из палаты, слушая в трубке свой собственный приговор. Отключаюсь, совершенно растерянный. Как тогда, десять лет назад, пытающийся отыскать ее среди обломков.
А она словно чувствует и, не открывая глаз, приводит приговор в исполнение.
– Я должна родить от тебя ребенка, а потом забрать у тебя все. Возможно, даже убить.
Подхожу к окну, упираюсь ладонями в холодное стекло и наблюдаю, как по нему скатываются капли летнего дождя. Когда я женился, на улице тоже шел дождь, и мы танцевали свой первый танец под теплым ливнем, босые и абсолютно счастливые. Тогда мне казалось, что это счастье не закончится никогда. Пока она не села в тот чертов самолёт.
Опускаю голову, всматриваясь в больничный двор. От центрального входа отъезжает черный седан, мельтешат врачи, пациенты торопятся укрыться в здании с передачками от близких. И никто из них даже не подозревает, что эта женщина, которую подложили под меня, чтобы лишить всего, – моя покойная жена.
Глава 10
– Что собираешься делать? – Тоха крутит в пальцах золотую зажигалку. Кот, скрестив на груди руки, смотрит вдаль, где зеленым полотном стелется плато, скалой обрывающееся в море. И молчит. Впервые не вставляет свои заготовленные на все случаи жизни цитаты.
Отпиваю остывший кофе. Пожимаю плечами. Я не знаю, что теперь делать. У меня только два желания и оба никуда не годятся.
Откидываюсь на спинку деревянной скамьи, рвано выдыхаю. Я забрал Киру из клиники Кота, где она пролежала сорок восемь часов, пока брали необходимые анализы, четыре дня назад и все это время она пытается свести меня с ума одним своим видом. Похоже, малышка задалась целью соблазнить меня.
– Она что-нибудь вспомнила? – это уже Кот, устало вытянувший ноги.
Мы сидим в беседке на заднем дворе уже около часа, и за все это время Кира и носа не показала из дома. Заперлась, наверное, на все замки. Или готовит очередной план по совращению меня. Вчера вот курьер привез ее заказ. Я бы не проверял, но привычка быть осторожным, особенно после ее сногсшибательного признания, почти рефлекс. Заглянул в пакет, а там нижнее белье. Кружево, кружево и кружево. Ах да, еще какой-то лоскуток на веревочках. И этих веревочек там столько, что я всерьез напрягся, представляя, как это все будет смотреться на ее смуглой коже. Представить оказалось не сложно. Гораздо труднее унять свое взбунтовавшееся либидо.
Качаю головой. Ничего она не вспомнила. И не пытается, похоже. Сутки сидела над результатами анализа ДНК, свидетельством о браке и свадебными фото. Разложила все это добро на кровати и просто смотрела на все. Молча. Даже от еды отказалась. А утром спустилась к завтраку в пеньюаре, который совершенно не прятал красивую грудь второго размера с призывно торчащими сосочками, упругую попку и чуть выступающий над плоским животиком наголо выбритый лобок.
Первым желанием было разложить ее прямо на обеденном столе и оттрахать так, чтобы ходить не смогла. И она с точностью снайпера поймала его в моем взгляде, улыбнулась и призывно облизала губы кончиком языка. Член тут же налился кровью, потяжелел. Кира опустила взгляд на мой пах, который я даже не пытался скрыть. А смысл? Я хочу ее и не намерен это отрицать. Но я хочу не только ее тело. Мне мало тупого траха. Мне нужна она. Моя Незабудка, а не Кира Леманн, совладелица секс-клубов и чужая любовница. А со стояком я и сам могу справиться. Поэтому в то утро я спокойно доел свой завтрак под ее изумленным взглядом. Что, не ожидала, малышка? Думала, я как твои кобели сразу встану в стойку? Хрен тебе, девочка. Верни мне мою жену и тогда я весь мир постелю к твоим ногам. А пока…
– Чех, ты чего молчишь? – Тоха толкает в плечо.
– Заболел, – фыркает Кот и кивает на мой напрягшийся член. – Жену хочет, а она не дает, да, Бес?
– Хуже, – морщусь я, изгоняя из своей головы картинки голой Киры в моей постели. – Ведет себя, как последняя шлюха.
– Ну а как ты хотел? – усмехается Тоха. – Это уже у нее в крови, Чех. Смирись или трахни ее и верни обратно Мэту. Мы его и без нее прижмем.
– Не, Тоха, Бес у нас свое не отдает. Он скорее Мэту яйца оторвет, чем…
– Заткнитесь оба, – рычу я. – Брата ее нашли?
– Ищем, – как-то безрадостно отвечает Тоха. Поднимается, бросив на столешницу зажигалку. – Не почуял ли чего наш сутенерчик, а? – злится. Оно и понятно. Тоха был постоянным клиентом клубов этого Мэта и никогда не задумывался, где он берет девочек для утех. А теперь, когда так зацепило их всех – бесится. Уверен, сам бы кулаки почесал об этого упыря, но, похоже, это моя привилегия.
– Слушай, Тох, а ты не думал расширить свою деятельность?
Друг оборачивается с немым вопросом в глазах. Кот тоже меняет позу, весь подается ко мне. Похоже, в последнее время я просто мастер всех удивлять.
– А что? Подобные места – хорошее подспорье для твоей научной деятельности. Будешь изучать секс в естественных условиях, – говорю и морщусь от формулировки.
Кот взрывается смехом, откидываясь на спинку скамьи. А Тоха же довольно скалится, явно уловив суть моего предложения.
– В конце концов, что-то ведь надо будет решать с этими клубами, когда мы во всем разберемся, – пожимаю плечами, допивая свой кофе. – А тебе уже хватит просиживать свои штаны в кабинете.
– Я, между прочим, помогаю женщинам раскрыть свою сексуальность, – делает попытку обидеться.
– Трахаться ты им помогаешь, – отмахивается Кот. – Скольких ты на своем диванчике осчастливил, друг мой? – и получает в ответ довольную ухмылочку нашего Казановы. Да, профессию себе наш Тоха нашел подходящую. – Но идея шикарная, Бес. Как раз для нашего сексопатолога. Не ожидал. Да я сам от себя не ожидал. Это все банальный недотрах. И та, кого хочется до звона в ушах, всегда рядом, только руку протяни. И она сопротивляться не будет. Отдастся со всей страстностью, которой в ней за эти годы только прибавилось. Но…это гребанное «но».
– Я могу помочь ей вспомнить, Клим, – говорит Кот, когда Тоха пропадает в своем телефоне. Бизнес-план уже строчит, сто процентов.
– Гипноз?
Кот кивает.
– Думаешь, поможет? – щурюсь.
– Тебе помогло, – парирует Кот.
Друг прав. Мне помогло, когда я едва не оказался в психушке. Помогло справиться с навязчивой идеей, что моя Незабудка жива. От видений избавиться, в которых она приходила ко мне, звала. Кот тогда пошаманил в моей голове и отпустило. Нет, сны еще долго снились, в которых Незабудка зовет меня. Но я научился с этим жить. Научился видеть в них только пробуждение подкорки.
Как говорил Кот: «Это всего лишь психологические процессы в нашем мозгу, которые порождают образы сновидений. Ты просто слишком много думаешь о ней, вот подкорка и выдает такое. Смирись и отпусти. Ты же врач, в конце концов!»
А еще самый обычный мужик, который потерял не просто жену, а смысл жизни. Она была для меня всем. Даже когда ее едва спасли после разрыва «трубы», а она ревела, что потеряла ребенка, я тихо радовался, что она осталась жива. И мне было абсолютно плевать, даже если у нас никогда не будет детей. Главное, она будет всегда рядом.
Десять лет назад я понял, как ошибался. Когда окончательно и бесповоротно потерял ее. В тот день, когда эксперты подтвердили личность найденных останков, у меня ничего не осталось. Я слонялся по дому, воя раненым зверем и жалея, что так и не дал ей шанса забеременеть снова. Так бы у меня остался ее ребенок. Наш ребенок. И в огромном доме не было бы так пусто.
– Она жива, Бес, – Кот кладет руку на плечо, как всегда чутко уловив мое настроение. Шарю по карманам, достаю пачку сигарет, закуриваю.
Да, она жива. Только это уже не моя Незабудка. А эту незнакомку я не знаю, и знакомиться с ней – совершенно нет желания. Мне нужна моя маленькая девочка. Моя жена.
– Ты можешь попробовать поговорить с ней. И если она согласится…
Кот кивает и исчезает в доме. А мы с Тохой изучаем добытую информацию о Мэте и его бизнесе. Нужно найти, зачем он хочет меня уничтожить.
Информации море, но ничего существенного. В основном его клубная деятельность: список клубов, клиентская база и даже теневая бухгалтерия. Посадить на крючок его можно хоть сейчас, как и оставить без его любимой игрушки. Но это ни на шаг не приблизит меня к причине, по которой он подложил под меня Киру. Бросаю короткий взгляд на дверь, за которой исчез мой друг. Он сейчас там, наедине с моей женщиной. И ревность сдавливает горло раскаленными клещами, впрыскивает в кровь отраву. Кот и Незабудка. Твою мать! Только силой удерживаю себя, чтобы не рвануть внутрь проверять, чем они там занимаются. Даже знание, что между ними никогда ничего не было и быть не может, не унимает клокочущий внутри огонь. Ревность та еще сука. Дышать не дает. Рву ворот рубашки, которую так и не снял после клиники, жадно вдыхаю горячий летний воздух.
– Может, просто поговорить с ним по душам, – Тоха вынимает из пачки сигарету, крутит ее в пальцах, нюхает.
– А если он просто исполнитель и нихрена не знает? – парирую сипло, мысленно благодаря друга за понимание. – Тогда мы выдадим себя с потрохами.
– И что ты предлагаешь?
– Сыграть в любовь с Кирой.
– Херовая идея, – морщится Тоха, сминая сигарету.
– Согласен, – поддерживает Кот, замерший в пороге. Вскидываю голову на хмурого друга. Я ничего не спрашиваю, терпеливо жду, но нервы на пределе, искрят напряжением. – Ее нельзя втягивать в это дерьмо.
– Она уже втянута, – не соглашается Тоха.
– Не по своей воле.
Да, ради брата, который и не брат ей вовсе.
– Ты дашь гарантию, Бес, что когда придется выбирать, она выберет тебя? – смотрю прямо и его карие глаза сейчас темнее моих собственных. Что же, мать вашу, произошло за этот час? – Тебя, а не брата?
– Он ей не брат, – отвечает за меня Тоха.
– Она знает, – грустно улыбается Кот. – Знает, что мы ее не обманываем. Верит всем этим официальным бумажкам. Но Дима смысл ее жизни и другого у нее нет. Потому что той девчонки, которая танцевала для нас в старом гараже, больше нет, и уже не будет.
– Значит, нужно найти ей новый смысл, – подытоживает Тоха.
А я цепляюсь совсем за другие слова.
– Что значит: «ее нет, и не будет»? – поднимаюсь, замирая напротив друга, на лице которого пролегла тень сожаления.
– Потому что она никогда ничего не вспомнит, – говорит Кот с таким отчаянием, словно похоронил нашу Незабудку заново. Боль точным ударом прошивает ребра. И реальность смазывается, расплывается.
– Я ничерта не понимаю, – злюсь и почти кричу, схватив друга за ворот куртки. Встряхиваю его и себя заодно, фокусируясь на действительности. – Объясни толком, что между вами произошло?
Тоха вклинивается между нами, и Кот смотрит на него с отчаянием смертника. И неприятный холодок щекочет спину.
– Нет, Кот. Только не говори, что ты…ты… – слова путаются, как и мысли. Я пытаюсь собрать их воедино, но они рассыпаются, как разбитый витраж.
– Любая попытка вспомнить может ее убить, – говорит он, но смотрит только на Тоху. – Десять лет назад она пыталась вспомнить, а оказалась в психушке. Потом ее нашел Мэт и привел к хорошему специалисту. К новатору в изучении человеческого мозга и памяти в частности. И этот врач…скажем так, заблокировал ее память, чтобы она не вспомнила, пока не будет готова.
– Ты можешь снять этот блок?
По-прежнему не глядя на меня, Кот отрицательно качает головой.
– Помочь Кире может только тот врач, и никто больше, – подытоживает с горькой усмешкой. – Но проблема в том, что она погибла пять лет назад. А кроме нее никто не рискнет помочь Кире.
– Почему?
Кот вздыхает и одним движением стряхивает с себя мои руки, ерошит волосы и устало выдыхает, пряча руки в карманы.
– Потому что Арсенева была лучшей, и никто больше так и не смог повторить ее опыт по блокированию воспоминаний. Даже я.
Тоха бледнеет и оседает на скамью. Я ругаюсь сквозь зубы. Что за херня эта судьба? Почему именно сейчас она швыряет нас как беспомощных котят в водоворот прошлого? Сталкивает лицом к лицу с собственными демонами, которые давно стали нашей второй сутью. Зачем?
– И что теперь? – спрашиваю одновременно с Тохой.
– Нужно поискать дневники Вики, ее записи. Может, где-то сохранилась ее методика. Тогда можно будет попробовать. Хотя…
– Что?
– Лично я бы не стал так рисковать. Просто начни все заново, Бес, – разворачивается ко мне. – Прими ее такую, какая она есть сейчас. Стань ее смыслом. Снова. Просто люби ее, Клим. Люби так, как можешь только ты. Подари ей новую жизнь. И тогда ей не придется выбирать.
– А мы пока найдем Димку и записи…Вики, – добавляет Тоха на прощание.
Друзья уходят, а я возвращаюсь в дом, по которому растекается ванильный запах выпечки. Иду на запах. На кухне кудесничает Кира. Темные волосы стянуты в пучок на затылке, поверх домашнего платья – фартук, в ушах наушники, а на щеках, перепачканных мукой, маленькая озорная ямочка от легкой улыбки.
Она увлеченно месит тесто, тихо напевая под нос и пританцовывая босыми ногами. Сейчас такая родная.
Просто любить, да, Кот?
Ну что ж, Незабудка, давай сыграем в твою игру. Сыграем в любовь. Только на этот раз все будет по-настоящему.
Закатываю рукава рубашки и шагаю к Кире как раз в тот момент, когда она окунает в тесто свои ладошки, что-то нашептывая ему и тихо смеясь. Накрываю их своими. Она вздрагивает и смотрит на меня своими невозможно синими глазами. Улыбаюсь ее растерянности и киваю на тесто. Она вытряхивает пуговку наушника.
– Что печем?
– Булочки, – улыбается, вытирает руки о фартук и торопится к духовке.
Мгновение и на плиту рядом ставит противень с маленькими булочками.
Смотрю на нее совершенно обалдевший, потому что это не булочки, а произведение искусства: зайчики, пчелки, бабочки, даже голова волка.
– Как? – только и спрашиваю.
– Ловкость рук и немного фантазии, – пожимает плечом и так мило смущается, что я залипаю на ее разрумянившихся щеках. Но не забываю утянуть у нее из – под носа морду волка. Откусываю, едва не обжегшись горячим шоколадом внутри булочки.
– Вкусно, – говорю набитым ртом.
Кира смеется, явно довольная и оказывается непозволительно близко. Перестаю дышать. А она тянется на носочках к моим губам, касается мягко, пробивая разрядом в тысячу вольт. Кончиком языка собирая каплю шоколада.
– И правда вкусно, – соглашается, пряча рот ладошкой, и отступает на шаг.
Но я не даю ей сбежать, ловлю за талию и прижимаю к себе. Она тихо вздыхает куда – то мне в грудь, трется носом, а следом:
– Ой, я тебе рубашку испачкала, прости, – и губу закусывает с таким виноватым видом, что я взрываюсь хохотом. – Я постираю, честное слово, – тараторит, расстегивая пуговки.
– Да черт с ней, с рубашкой, Кира, – перехватываю ее ладошку, касаюсь губами. – Хоть все изгваздай. А еще лучши сама носи. Тебе пойдет.
И снова по щекам ползет румянец. Коварная соблазнительница, твою мать. А стесняется, как школьница.
– Лучше командуй, что делать, а то тесто скоро из всех окон полезет, – фыркаю, кивая на стол, где в миске подходит еще одна порция теста.
Кира снова ойкает, но едва оказывается у стола, сразу начинает раздавать команды. Снимаю с крючка еще один фартук, повязываю на себя и с головой ныряю в квест под названием: «Испечь булочки и не отлюбить собственную жену на кухонном столе».
Глава 11
Я смотрю на Клима, не сводящего взгляда с серой ленты шоссе, и не могу отделаться от желания его поцеловать. Губы покалывает, они все еще помнят вкус шоколада на его губах. Помнят его пьянящий вкус, украденный мимолетным касанием.
Облизываюсь, но на губах вкус ванили. Улыбаюсь и отвожу взгляд, думая о том, что сегодня я сделала что-то необыкновенное. Мы сделали. И в груди горячим шелком растекается нежность.
– Нам это все не съесть, – изрекаю задумчиво, глядя на гору выпеченных булочек: смешных, маленьких и так вкусно пахнущих. Их здесь сотня, не меньше.
– Да уж, перспектива лопнуть меня тоже не прельщает, – фыркает Клим, с самым серьезным видом рассматривая шедевр кулинарии и почесывая затылок. Наш шедевр. Прыскаю со смеху, ярко представив Клима, перекатывающегося из стороны в сторону, как колобок. Ужасное зрелище, но до чего же смешное! – Хотя, – лукаво щурится, плавно наступая на меня, – тебе бы пошел…животик.
Запускает руки под фартук, а я задыхаюсь от его слов и прикосновения. Смех тонет в тихом стоне, слетающим с губ. И темный взгляд обжигает обещанием.
– Стану толстой и некрасивой, – парирую, надувая щеки. Убегая от огня на дне пьянящего взгляда. Со всех ног драпая от собственного пламени, сжигающего изнутри.
– Зато не сбежишь, – выдыхает, двумя пальцами сдувая мои щеки. Фырчу губами, и Клим смеется, чмокает меня в кончик носа, разбавляя наше напряжение легкостью и улыбкой. – А я, кажется, знаю, что нам с этим делать.
– Есть? – тоскливо предполагаю я.
– Обязательно, – смеется Клим уже из коридора, оставив меня наедине с мучным зоопарком. – А еще угостить кое-кого, – замирает на пороге с огромной плетеной корзиной.
В четыре руки мы быстро перекладываем наши булочки в корзину, накрываем чистым полотенцем, пахнущим свежестью и хрустящим чистотой.
– Поехали, – подгоняет он, даже не переодевшись. И мне не дает. Уже в машине наспех вытираю лицо влажными салфетками. Хоть муки нигде нет.
– Куда мы едем? – все-таки спрашиваю я, наблюдая, как Клим загружает полный багажник напитков и фруктов.
– Туда, где нас всегда ждут, – отвечает загадочно. И всю дорогу молчит, хоть я всячески пытаюсь выудить из него конечную точку нашего маршрута.
Даже угроза быть зацелованным и не увидеть меня голой не помогает.
А когда он въезжает во двор детского дома, я трусливо прячусь в машине, и ему приходится вытаскивать меня из салона.
– Не пойдешь сама, перекину через плечо и понесу. Вот детишки порадуются, – добавляет зловеще, явно настроенный воплотить свою угрозу в жизнь. Нет уж, такого моего позора ему не видать.
Мне доверяется нести корзину с выпечкой. Я почти не разбираю дороги. Мне страшно до трясучки. А потом появляются они: девочки и мальчики разного возраста. Рыжие, темноволосые, смуглые и белокожие, что альбиносы. Они гомонят, смеются, единым живым организмом окружают нас с Климом. Тот шутит, спрашивает у каждого, как дела. И я поражаюсь его перемене. Такого Клима я не видела. Да и что-то мне подсказывает, что жесткого военного хирурга Клементия Чехова таким не знает никто. Только эти…дети.
Директор детского дома, изящная дама средних лет, встречает нас тепло и споро организовывает персонал, который накрывает столы в столовой, пока Клим позволяет ребятне утащить нас в игровую.
– Пливет, – звонкий голосок отвлекает от Клима, который рассказывает детям какую-то жутко интересную историю.
Опускаю взгляд и встречаюсь с черными бусинами глазенок в обрамлении густых черных ресниц маленького мальчишки. Он прижимает к груди потрепанного медвежонка и смотрит только на меня.
– Привет, дружок, – улыбаюсь. – Прячешься?
Он кивает совершенно серьезно и щурится, будто уличил меня в чем-то постыдном. А у меня внутри все обрывается. Невольно перевожу взгляд на Клима, хохочущего с малышней, и снова на мальчишку, которому не больше пяти лет. Так не бывает. Приседаю на корточки.
– Как тебя зовут, дружок?
– Тимофей, – говорит так серьезно, словно от этого зависит судьба целого мира.
– А я Кира, – протягиваю ему руку. Он пожимает ее так крепко, как только может пятилетний мальчишка.
– Ты будешь моим длугом?
– Легко.
– Тогда пошли.
Берет меня за руку и утягивает за собой. Он ведет меня на улицу, на детскую площадку, где мы молча катаемся на качелях. А потом Тиша показывает мне свой секрет…прячущуюся на заднем дворе приюта кошку с тремя котятами. Оказывается, он со старшими ребятами обустроил ей тут целое лежбище и таскает ей вкусняшки из столовой. Тиша говорит мало, в основном слушает мою болтовню, но меня это не напрягает. Я привыкла рассказывать сказки брату. При мысли о Димке становится грустно, и Тиша дает мне время…погрустить. А потом я снова рассказываю ему о волшебной стране, где люди жили вместе с драконами. О храбром мальчике, поведшим драконов на поиски их Тайного мира.
– Ох, Тимоша, – всплескивает руками молодая девушка, рыжая со смешными веснушками, – а мы тебя потеряли. Идем, там гости столько вкусностей навезли.
– А Машке будет? – спрашивает Тиша с такой надеждой, что я бы сама скормила кошке половину нашей провизии.
– И Машке, – смеется девушка, беря Тишу за руку, – и всем ее троглодитам. Идемте, – уже мне, – Клим Афанасьевич вас потерял.
Киваю. Мы возвращаемся в здание. Тиша бежит к столу. А милая девушка замирает со мной в дверях столовой. Я не хочу туда. Мне нужно побыть одной и подумать над тем, что со мной происходит. Наблюдаю, как Тиша тянется к булочке, но не достает, хмурится. Клим подхватывает его на руки, поднимает над столом. Тиша хохочет и мое сердце сходит с ума.
– Клим Афанасьевич его спас, – вырывает из мыслей голос воспитательницы, судя по всему. – Тимофея, – поясняет она. А я ловлю каждое ее слово, не сводя глаз с Клима, с рук кормящего довольного Тимофея. – Мамаша родила его дома и выбросила на помойку. Клим Афанасьевич его нашел и привез к нам. Мы хотели назвать его в честь крестного, так сказать. Но Клим Афанасьевич дал ему имя Тимофей. Сказал…
– В честь деда, – срывается с языка. И память нещадно лупит по затылку каменным кулаком…
Выдыхаю, растирая виски. Вынимаю из пучка шпильки, переплетаю в хвост. И снова смотрю на Клима.
Он ведет уверенно, выстукивая по рулю причудливый ритм. А я слушаю, и пальцы на бедре подхватывают его, а в голове рождается музыка и…танец…
…Их двое. Высокий мужчина кружит в воздухе девушку в белом. Ее тонкое платье промокло от дождя и второй кожей облепляет тонкую фигурку. Она улыбается, глядя в его глаза, а затем…встает на ноги и сводит его с ума. Белым мотыльком порхает около него, дразня своей красотой, своими изгибами. То приближается, то ускользает. Ее синие глаза горят задором, его черные – плавятся любовью.
Шаг назад, на короткий миг коснувшись его пальцев, ускользая из западни его рук. Пируэт, поднимая снопы брызг из – под босых ног. И вот она снова рядом, льнет к нему, скользит по нему, раскрываясь, словно цветок. Его руки крепки, они поймают, когда она взлетает. Дождь рождает музыку. Страсть – танец. И она падает в его объятия. Обхватывает руками и ногами и целует…
Я смотрю на этот спектакль для двоих сквозь пелену фантазии и складываю музыку в слова:
– You hold me in your hands, you won't let me fall[1]…
И чувствую на себе удивленный взгляд Клима.
– Знаешь эту песню?
– Наверное, слышала где-то, – а в голове назойливо играет гитара и смех…звонкий, что колокольчик. – Я… – осекаюсь. Боль прорезает виски, сдавливаю их ладонями. Выпадаю из реальности и не соображаю, как уже стою, прижатая к боку джипа, и дышу часто-часто, впуская в легкие летний воздух с ноткой вишни.
Горячие пальцы ложатся на виски, осторожно нажимают, поглаживают вкруговую, разливая под кожей приятное тепло. Благодарно улыбаюсь, когда боль медленно откатывается, а я млею под его прикосновениями. И желание тугим узлом скручивает живот.
– Легче? – сорванным голосом.
– Да, – хрипло в ответ.
Только ничерта не легче, потому что рядом с ним я вспыхиваю, как спичка. Одного запаха, одного касания достаточно, чтобы воспламенить меня. Чтобы между ног стало влажно, а сердце сорвалось с ритма. И я жмурюсь от удовольствия, трусь щекой о его широкую ладонь. Твердые губы касаются скулы, прикрытых глаз, и я только чудом проглатываю стон. Теснее сжимаю бедра, но это невыносимо. Так…больно, потому что внизу все горит и рвется на части дикой пульсацией.
Еще там, на кухне, мне так отчаянно хотелось получить его всего. Такого живого и смешного, перепачканного мукой. Его улыбку и лукавые огоньки на дне черных глаз. Ощутить силу его рук, с нереальной нежностью вымешивающих тесто, и нежность его пальцев, с ловкостью фокусника вылепливающих смешные фигурки из теста.
Захотелось просто сидеть на диване, прижавшись к его горячему боку, потягивать вино, смотреть дурацкую комедию и хмелеть от страсти.
И сейчас я глупо наслаждаюсь этой простой лаской, тихо постанывая, когда его пальцы стягивают резинку и растрепывают мои волосы. Массируют затылок, забирая всю боль. А потом Клим берет мое лицо в свои огромные ладони и целует. Я раскрываю губы, впуская его в свой рот. Сплетаю наши языки, отдаваясь его мучительной нежности. И пью его, как живительный источник, дышу ним и отдаю себя. И потому когда он обрывает поцелуй, тянусь следом и едва не плачу. Кажется, словно я потеряла что-то важное. Как будто меня обманули, подразнив мечтой перед самым носом, а потом умыкнули. Сказали, что мне не положено. И я прикусываю губу, но тут же ощущаю, как Клим подушечкой большого пальца осторожно высвобождает ее от моих зубов, чуть придавливает и я выдыхаю рваный стон.
В унисон ему. Такому большому и сильному и такому чувствительному, словно оголенный провод. Кладу ладошки на его тяжело вздымающуюся грудь и заглядываю в черную бездну глаз. Его пальцы гладят мое лицо, очерчивают каждую черточку. Он словно знакомится со мной. Будто слепец.
– Клим, – зову тихо, потому что мне вдруг кажется, что его нет. Он сейчас где – то не здесь, не со мной. Может быть, в прошлом с той, кого любит так отчаянно и кого потерял. С той, кем я никогда не стану для него.
Обида горчит на языке, и я пытаюсь ее проглотить. Но ничего не получается.
И я злюсь. На себя, на свое глупое и никому не нужное желание, которое испытываю впервые в жизни. Чтобы вот так, на грани сумасшествия. Стирая все границы между реальностью и наслаждением. На Мэта, которому захотелось острых ощущений и диких, только ему понятных игр. На Клима, что живет прошлым. И даже на ту девчонку, что намертво привязала его к себе. Убила вместе с собой.
Встряхиваюсь, выворачиваясь из рук Клима. И это, похоже, выводит его из ступора. Я не знаю, о чем он думал, где был эти несколько мгновений. Но я знаю, что не хочу быть ничьей заменой.
Даже если та девчонка действительно я.
Прячусь в салоне. Хочу захлопнуть дверцу, но Клим не дает. Приседает на корточки напротив, плечом подперев тяжелую дверцу.
– Не вспоминай, – вдруг говорит он.
Выгибаю бровь.
– Не вспоминай, – повторяет он, но я все расслышала и поняла с первого раза. Я хочу знать, почему он просит об этом. Вопрос едва слетает с губ, но Клим опережает. – Я не хочу, чтобы тебе было больно.
Значит, вот оно что. Боль. Она от воспоминаний. Тогда…
– Она наша, да? – догадка колет затылок, эхом прокатывается по натянутым нервам. – Та песня?
– Под эту песню ты танцевала свой выпускной танец, – он улыбается. – Твой тренер была в шоке. Но зато ты понравилась известному хореографу. Он как раз искал солистку в свой новый проект и…
Он осекается и мрачнеет лицом. Растирает ладонью лицо, в острых чертах которого мелькает боль.
– Мы танцевали под нее на свадьбе, – говорю, выдергивая из памяти ту картинку, рожденную его ритмом. – Под дождем. Деля на двоих одни наушники, – в висках звенит, но я упрямее боли. В конце концов, это мое прошлое и я имею право его знать! – Ты был во всем черном, а я…
Глубокий вдох. Тошнота подкатывает к горлу, колючим комком ворует дыхание. Хватаюсь за горло, прокашливаюсь. Клим обеспокоенно заглядывает в мое побледневшее лицо.
– Не вспоминай, Кира! – приказывает, снова вытаскивая меня на свежий воздух.
– Почему? Тебе же это нужно! Тебе нужна твоя жена! – срываюсь на хрип. А хочется кричать на весь мир.
Но Клима не трогает моя истерика. Он улыбается кончиками губ.
– Мне нужна ты.
[1] Строчка из песни Lifehouse – «Everything»
