Текст книги "Белая Охота (СИ)"

Автор книги: Ксения Чернова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

– Имя видели?

– «Lidia» вроде. И фамилия.

Савельев записал.

– Они забрали школьные документы?

Анна задумалась.

– В учительской шкаф ломали. Несколько папок унесли раньше. Не знаю, что именно.

– Журналы работников?

– Были личные карточки. Довоенные списки. Может, забрали.

– Осоавиахим?

– Документы хранились не здесь. В районе.

Савельев посмотрел на Громова.

Тот молчал.

– Кто ещё говорил с немцами о Ветровой?

– Староста. Ещё Марфа Ивановна из соседнего дома. Она отца Лидки знала.

– Она здесь?

– Да.

– Поговорим отдельно.

После разговора Анну отпустили. Перед уходом она остановилась возле Александры.

– Ты придёшь ещё?

– Приду.

– Я много могу рассказать.

– Не всё сразу.

Анна улыбнулась.

– Ты и раньше так говорила, когда я начинала сплетничать.

Александра замерла.

Женщина это заметила, но ничего не добавила.

Когда дверь закрылась, Савельев положил карандаш на стол.

– Теперь ситуация изменилась.

– Вайс, – сказала Александра.

– Вероятно.

– Трофимов описал похожего офицера.

– Да.

– И вопросы те же.

– Не совсем. Трофимова спрашивали о нынешнем поведении. Здесь – о довоенном.

Громов подошёл к доске.

– Значит, сравнивают.

Александра посмотрела на него.

– До и после.

Савельев кивнул.

– Именно.

– Семнадцатое ноября.

– Ночь нападения.

– Откуда немцы знают точную дату?

– Дроздов.

Ответ оказался очевидным.

Савельев продолжил:

– Он передавал сведения о Ветровой до попытки убийства. Возможно, сообщил, что она начала подозревать утечку. После её возвращения немцы получили сведения Келлера. Они знают: до семнадцатого ноября существовала одна Лидия Ветрова. После – человек с другими навыками и поведением.

– И хотят понять причину.

– Да.

Александра села за парту.

Впервые немецкий интерес перестал быть профессиональным комплиментом, которым можно было тайно наслаждаться.

Вайс приближался к вопросу Савельева.

Не «как хорошо стреляет Лисица».

А «почему она стала другой».

– Что у них может быть? – спросила она.

Савельев начал перечислять.

– Имя. Возраст. прежняя профессия. Сведения Дроздова о службе. Наблюдения Келлера. Телефонный перехват. Теперь – опрос гражданских. Возможно, школьные документы. Если родной район Ветровой остаётся под немцами, могут запросить записи Осоавиахима и людей, знавших семью.

– Отец.

– Да.

Александра почувствовала холод.

– Они могут добраться до него?

– Если он на оккупированной территории и жив.

– Мы не знаем.

– Пока нет.

Громов посмотрел на Савельева.

– Нужно предупредить дивизию.

– Уже сообщу. Но возможности ограничены. Мы не можем эвакуировать человека, местонахождение которого неизвестно, через немецкую территорию.

Александра сжала синий шарф.

Она забрала его у Анны и теперь держала на коленях.

Отец Лидии существовал для неё только на фотографии и в чужих рассказах. Но тело узнавало его голос в коротких вспышках. Человек мог быть жив. Мог находиться там, куда немецкий запрос придёт раньше любого советского предупреждения.

– Если Вайс получит довоенное дело, – сказал Громов, – что увидит?

Савельев посмотрел на Александру.

– То же, что я.

– Что именно?

– Несоответствие.

Александра подняла взгляд.

Оперуполномоченный говорил без обвинения.

– Лидия Ветрова: сельская учительница. Хорошая базовая стрелковая подготовка. Охотничий опыт. Осоавиахим. Никакого известного боевого опыта. После семнадцатого ноября: другие речевые обороты, другая манера поведения, знания, которых нет в прежней биографии, совершенно иной способ анализа.

– Вы уже давно это знаете.

– Да.

– И всё ещё оставляете в полку.

– Я установил, что вы не работаете на немцев.

– А Вайс этого не знает.

– Именно.

Александра посмотрела на шарф.

– Он решит, что меня подменили.

– Возможно.

– Или что существовала скрытая подготовка.

– Тоже возможно.

– А если поймёт, что ни одна версия не сходится?

Савельев не ответил сразу.

– Тогда будет продолжать искать.

Майор Конрад Вайс получил короткое донесение из Лозовой уже после наступления темноты. Помещение, которое немецкая штабная группа занимала на новом рубеже, раньше принадлежало лесничеству. На стенах висели пустые крючья, на полу лежала хвоя, а в печи горели документы, которые не успевали увезти дальше. Фронт двигался слишком быстро, чтобы офицеры могли позволить себе привычный порядок. Карты сворачивали ещё до окончания совещаний, автомобили держали носом на запад, а телефонный кабель прокладывали с пониманием, что через сутки его, возможно, придётся снова снимать.

Вайс прочитал показания переводчика и несколько минут молчал. В бумаге не было ничего сенсационного. Лидия Ветрова действительно работала сельской учительницей, состояла в Осоавиахиме, умела стрелять и ходила на охоту с отцом-лесником. Никаких сведений о специальной подготовке местная жительница не дала.

Адъютант стоял рядом и ждал.

– Этого недостаточно, – сказал Вайс.

– Запросить ещё жителей?

– Нет. Люди помнят плохо и рассказывают то, что считают важным.

Он положил рядом старую запись Келлера.

До семнадцатого ноября – обычная советская стрелок с подходящей для снайпера гражданской подготовкой.

После – женщина, которая за несколько дней распознаёт несколько способов наблюдения, меняет работу пары и ведёт себя не так, как описывали прежние источники.

Вайс не считал это чудом.

Чудеса плохо работали в разведке.

Значит, где-то существовала информация, которой ему не хватало.

– Отправьте запрос в районную комендатуру, – сказал он. – Нужны школьная карточка, сведения о педагогическом училище, списки Осоавиахима и всё, что можно найти по отцу.

Адъютант записывал.

– Срок?

Вайс посмотрел на карту фронта.

– Когда смогут. Мы отступаем быстрее, чем работает бумага.

– Родственников искать?

– Только через местные органы. Не тратить боевую группу.

– Цель по-прежнему захватить?

Вайс помолчал.

– Если возможность появится без ущерба основной задаче. Пока наблюдать.

Он вернул бумагу.

Вопрос «кто обучил Лидию Ветрову» всё ещё оставался разумным.

Просто теперь майор впервые допустил, что вопрос может быть поставлен неправильно.

В Лозовой Громов нашёл Александру уже после разговора с Савельевым. Она стояла в пустом классе у окна. Шарф лежал на учительском столе, а рядом валялся кусок мела.

Капитан вошёл без стука.

– Савельев уехал к начальнику штаба.

– Знаю.

– Анну больше сегодня не тронут.

– Он её и не трогал.

Громов остановился.

– Значит, признаёте.

– Что?

– Савельев умеет разговаривать с людьми.

Александра посмотрела на него.

– Не портите момент.

Он усмехнулся и подошёл к столу.

– Ваш шарф?

– Лидии.

– Опять.

Она провела пальцами по синей шерсти.

– Сегодня женщина обняла меня и ждала, что я обниму её как старая подруга. Я не знала даже имени.

Громов молчал.

– Потом она начала рассказывать, – продолжила Александра. – И я иногда вспоминала. Не как свои воспоминания. Просто картинка, запах, ощущение. Я знаю, что этот шарф знаком телу. Знаю, как мел лежал в руке. Иногда слышу чужой голос.

– Лидии?

– Наверное.

Она посмотрела на него.

– И теперь ты хочешь меня поцеловать?

Вопрос прозвучал неожиданно даже для неё.

Громов не отвёл взгляд.

– Сейчас?

– Вообще.

Он понял.

Александра села на край стола.

– У этого тела была жизнь до меня. Друзья. Дети в классе. Отец. Тётя. Она могла кого-то любить. Могла выйти замуж. Могла захотеть детей. Потом она умирает или исчезает – я до сих пор не знаю, что произошло, – а я прихожу и начинаю жить вместо неё.

Громов стоял рядом.

– И?

– И я не понимаю, имею ли право строить свою жизнь её руками.

Она подняла ладони.

Молодые.

Веснушчатые.

Не те, которыми управляла сорок один год.

– Когда ты целуешь меня, я отвечаю. Это я. По крайней мере, думаю, что я. Но тело тоже реагирует. А теперь выясняется, что оно помнит шарф и мел. Откуда мне знать, что ещё оно помнит?

Громов долго не отвечал.

Александра почти ждала красивой фразы.

Что тело теперь её.

Что Лидия наверняка хотела бы, чтобы она жила.

Что прошлое неважно.

Он не сказал ничего такого.

– Не знаю, – произнёс капитан.

Она неожиданно рассмеялась.

– Очень полезно.

– Вы хотели правду.

– Да.

– Прежнюю Лидию я видел. Несколько раз разговаривал. Знал как хорошего стрелка и наблюдателя. Близко не знал.

– А меня?

Громов посмотрел на неё.

– Вас знаю лучше.

– За две недели?

– Они были насыщенные.

Александра улыбнулась, но быстро перестала.

– Это не отвечает на вопрос.

– Я не могу ответить за Лидию. И не могу объяснить, где она сейчас. Могу сказать только про себя.

Он подошёл ближе.

– Я жду с выхода женщину, которая спорит со мной о приказах, учит Крылову и сейчас держит чужой шарф так, будто боится его присвоить.

Александра почувствовала, как горло сжимается.

– Это я?

– Та, которую я знаю.

– Очень осторожная формулировка.

– После Савельева иначе уже не получается.

Она снова рассмеялась, тише.

Громов не касался её.

Именно это оказалось важнее.

Он мог сделать шаг, закрыть разговор поцелуем и на несколько минут превратить сложность в обычное желание. Вместо этого оставался рядом и позволял вопросу остаться без ответа.

Александра сама протянула руку.

Коснулась его пальцев.

– Я не отказываюсь от тебя.

– Я не спрашивал.

– Ты всё равно слишком довольный.

– Не заметил.

– Хромаешь меньше.

– Это медицина.

Она сжала его руку.

– Мне нужно время.

– У нас его мало.

– Очень ободряюще.

– Я не сказал, что тороплю.

Они стояли рядом несколько секунд.

Потом снаружи раздался голос Нади.

– Александра! Савельев вернулся!

Громов закрыл глаза.

– У неё редкий талант.

– Она наблюдательница.

– Очень хорошая.

Александра отпустила его руку.

– Идём.

Савельев ждал в соседнем классе с новым листом.

На этот раз бумага была советской – перевод немецкого документа, найденного разведчиками среди брошенных бумаг на промежуточной точке связи. Оригинал представлял собой короткое служебное сообщение, которое немцы не успели уничтожить полностью.

Александра взяла перевод.

Запрос касался Лидии Ветровой.

Не Лисицы.

Не советского снайпера.

Не текущей пары.

Там стояло полное имя, примерный возраст и прежняя профессия.

Ниже – список требуемых сведений.

Школьные документы.

Подготовка в Осоавиахиме.

Семья.

Охотничий опыт.

Поездки и длительные отсутствия до войны.

Военные или специальные курсы.

Внизу стояла отдельная строка:

«Сведения требуются за период до 17.11.41».

Александра прочла дважды.

Надя стояла рядом.

Громов молчал.

Савельев смотрел на неё внимательно.

– Теперь это уже не показания одной женщины, – сказал он. – Запрос существует.

Александра положила лист.

– Они ищут Лидию до сторожки.

– Да.

– Хотят сравнить.

– Да.

– Вайс?

– Фамилии в документе нет. Но по времени и характеру вопросов вероятность высокая.

Она снова посмотрела на дату.

Семнадцатое ноября.

Для всех остальных это был день нападения на двух советских девушек.

Для Александры – день рождения в чужом теле.

И человек по другую сторону фронта уже понял, что именно там проходит граница.

Он пока не знал, что произошло после неё.

Но впервые искал ответ в правильном месте.

Глава 7.

К утру седьмого дня немецкое отступление перестало быть движением на карте и превратилось в длинную полосу земли, на которой каждый оставленный дом пытался убить вошедшего в него человека. За отходящими частями оставались растяжки у дверей, мины под снегом, пристрелянные перекрёстки, пулемётчики в крайних сараях и стрелки, которым никто не ставил задачу удержаться до смерти. Им требовалось выиграть час, иногда два, заставить советских сапёров ползать по обочинам, разведчиков проверять каждый куст, а штаб – менять дорогу для колонн. После этого немец вставал, уходил по заранее выбранной тропе и занимал следующую точку, где всё начиналось сначала.

Никольское задержало полк почти на половину дня, хотя в самой деревне, по первым донесениям, оставалось не больше десятка немцев. Главная дорога проходила между низким холмом и замёрзшим прудом, затем поднималась к западной окраине, где стояло белое школьное здание. Штукатурка на стенах потрескалась, крыша была пробита в двух местах, одно крыло выгорело, но сама школа сохранилась лучше соседних изб и теперь торчала над дорогой, как слишком чистый зуб во рту человека, который давно перестал следить за собой. С её чердака можно было видеть мост через ручей, восточный въезд, огороды и часть низины, по которой сапёры пытались подойти к западной дороге. За школой начинались старое кладбище, яблоневый сад и глубокий сухой овраг, выводивший к лесной просеке. По карте именно овраг выглядел самым удобным путём обхода.

Первый связной принёс сведения ещё до рассвета. Немецкий стрелок убил сапёра у моста, когда тот поднялся, чтобы показать остальным найденную растяжку. Второй выстрел пришёл по сержанту, пытавшемуся вытащить тело за каменную насыпь, но пуля прошла выше. После этого снайпер замолчал. Разведчики попробовали обойти школу с севера, через кладбище, и получили винтовочный огонь уже с другой стороны. Один человек был ранен, группа вернулась, а дорога снова остановилась.

Громов собрал людей в бывшей кузнице на восточной окраине Никольского. От самого здания остались каменные стены и половина крыши, поэтому внутри было почти так же холодно, как снаружи, зато немец не мог видеть огонь маленькой печки, сложенной разведчиками из кирпичей. На перевёрнутом корыте лежала карта. Вокруг стояли Колесов, Александра, Надя, Митрохин, Пахомов и ещё несколько бойцов взвода пешей разведки. Громов опирался бедром о край стола, стараясь не показывать, что дорога через глубокий снег снова заставила раненую ногу налиться тяжёлой болью.

– Первый стрелок работает из района школы, – произнёс капитан, проводя карандашом по западной окраине. Он говорил спокойно, но чаще обычного переносил вес на здоровую ногу, и Александра уже знала, сколько усилий стоит это спокойствие. – Северный обход кладбища простреливается отсюда, возможно, второй точкой. Южнее проходит овраг. Его конец выходит к лесной просеке за школой, но вчера туда не ходили. Сапёры проверили только начало.

Колесов наклонился над картой и ткнул в длинную линию оврага. На его лице осталось несколько свежих царапин после вчерашнего движения через сад, а левый рукав телогрейки был заштопан грубой чёрной ниткой. – Через овраг логичнее всего. Сначала пусть Лисица снимет чердак, потом группа проходит низом и выходит за школу. Если там немцы, зажмём между дорогой и просекой.

– Поэтому они овраг тоже должны держать, – сказала Надя. Девушка стояла рядом с Александрой, прижимая блокнот к груди, чтобы бумага не отсырела. – Если школа перекрывает дорогу, любой будет обходить южнее. Особенно после огня с кладбища.

– Должны, – согласился Колесов и посмотрел на неё без прежней снисходительности. После дуба и Лозовой он уже не воспринимал Надю как связную, которая иногда говорит полезные вещи, но всё ещё проверял каждую её мысль так же тщательно, как проверял бы новую тропу. – Только откуда? Овраг глубокий, с востока почти весь закрыт. На западном выходе два сарая и ледник. Могут сидеть там.

Громов повернулся к Александре. – Ваше мнение?

Она смотрела на карту, но перед глазами уже складывалась местность. Школа на холме, дорога ниже, кладбище севернее, овраг южнее. Если немецкий стрелок действительно находился на чердаке, его требовалось убрать первым. Пока он контролировал восточный подход, ни сапёры, ни обходная группа не смогут двигаться спокойно. После выстрела или вытеснения стрелка самым правильным решением будет отправить разведчиков по оврагу, потому что кладбище уже показало себя опасным, а главная дорога просматривалась из нескольких западных строений. Правильность решения ощущалась почти физически, как удобная вкладка винтовки.

– Сначала подтверждаем школу, – ответила Александра. – Если стрелок там, снимаем или заставляем уйти. После этого овраг остаётся лучшим обходом, но его конец нужно держать отдельно. Не считать, что одна позиция закрывает весь сектор.

– То есть всё равно овраг, – сказал Колесов.

– Если на месте не увидим другого.

Надя перевела взгляд с карты на Александру, но ничего не сказала. Вчера окончательное место пары выбирала она, и два немецких выстрела ушли в пустые позиции. Сегодня речь шла не только об их лежке, а о маршруте нескольких людей. Александра поймала себя на том, что снова формулирует основное решение сама, и сразу нашла оправдание: Громов спросил её мнение, овраг объективно лучше, Надя тоже назвала его ожидаемым, а ответственность за обход всё равно останется у Колесова. Все объяснения были правильными. Именно этим они и настораживали.

Пахомов стоял у входа и проверял верёвку на рукавице. После спасения Трофимова он приобрёл среди разведчиков репутацию человека, который способен проползти по открытому снегу быстрее, чем остальные успевают решить, стоит ли вообще начинать. Сам он относился к этому проще и при каждой встрече напоминал Александре, что после войны они должны устроить забег, чтобы окончательно выяснить, кто двигается быстрее.

– Если в овраг пойдём, меня первым, – сказал он, заметив взгляд. Пахомов был моложе Колесова, но старше Нади, с широким лицом и тёмными бровями, которые сходились на переносице всякий раз, когда он пытался выглядеть серьёзно. – Я уже тренировался на белом поле. Там хоть верёвку за собой не тащить.

– Именно поэтому первым не пойдёшь, – ответила Александра. – Немцы тоже могли тебя запомнить.

– Пусть запоминают со спины.

Митрохин усмехнулся и подтянул ремень винтовки. – Со спины он особенно красивый. Немецкий наблюдатель сразу сдастся.

– Завидуешь.

– Молча слушать приказ умеете? – спросил Громов, переводя взгляд на обоих.

– Иногда, товарищ капитан, – ответил Пахомов и всё-таки перестал улыбаться.

Громов распределил задачу. Колесов руководил основной разведывательной группой. Александра и Надя должны были занять позицию северо-восточнее школы, в развалинах старого дома, откуда просматривались чердак, часть дороги и край кладбища. Пахомов, Митрохин и красноармеец Рябов оставались внизу у оврага и ждали сигнала. Если школьная точка подтверждается и подавляется, тройка идёт южным обходом. Ещё двое разведчиков держат дорогу и связь. Громов остаётся в кузнице, потому что даже его упрямство уже не могло заставить раненую ногу без последствий ползать между дворами.

– И ещё, – сказал капитан, задержав взгляд на Александре. – Мы не проверяем сегодня, что думает Вайс о Лисице. Мы открываем дорогу. Если увидите что-то странное, сообщаете, но не меняете задачу ради того, чтобы понять систему.

– Вы повторяете это перед каждым выходом, – заметила она.

– А вы перед каждым находите новую систему.

– Иногда она существует.

– Тогда переживёт несколько часов без вашего внимания.

Надя опустила голову, скрывая улыбку. Александра посмотрела на неё, но девушка уже снова изучала карту.

К позиции вышли через восточные дворы. Никольское казалось мёртвым, хотя несколько жителей ещё прятались в погребах. Из труб не шёл дым, собаки исчезли, окна были выбиты или закрыты досками. На снегу лежали следы недавнего немецкого отхода: колеи, сапоги, пятна золы, отпечатки ящиков возле одного дома. Ветер тянул с запада и приносил запах горелой древесины, смешанный с морозной сыростью пруда.

Белая школа показывалась между крышами всё выше. На расстоянии она выглядела почти целой. Два этажа, большие окна, широкий вход с каменными ступенями и чердак под высокой крышей. Только при внимательном взгляде становились заметны пробоины в стенах, почерневший западный угол и часть крыши, провалившаяся внутрь. На втором этаже сохранилась классная доска, которую было видно через выбитое окно. Белые следы мела пересекали чёрную поверхность, словно урок закончился всего несколько минут назад.

– Белая школа, – тихо сказала Надя, устраиваясь за остатками печи в разрушенном доме. – Даже штукатурка уцелела.

– Известь хуже горит, – ответила Александра и положила винтовку на свернутый край халата. – До чердачного окна?

– Пятьсот двадцать. Может, пятьсот десять из-за склона.

– Пятьсот пятнадцать примерно.

– Значит, я ближе.

– Не устраивай соревнование, когда рядом Пахомов. Он потребует приз.

Они лежали в бывшей горнице. Стена со стороны школы сохранилась до уровня груди, крыши не было, а снег занёс пол так высоко, что печь торчала из него почти наполовину. Позиция оказалась не лучшей. От старого сада южнее обзор был бы удобнее, но именно туда немецкий наблюдатель поставил бы первый крестик. Надя настояла на развалинах, где приходилось смотреть через две щели между кирпичами и менять положение для контроля кладбища. Александра согласилась, хотя поясница начала болеть уже через двадцать минут.

Снизу, у дороги, сапёры сделали ложное движение. Двое бойцов протащили пустые сани к каменной насыпи, остановились и начали изображать работу возле моста. Немец не реагировал. Чердак школы оставался тёмным.

Прошло полчаса.

На кладбище несколько раз шевельнулись ветви. Александра проверила сектор и не увидела человека. Кресты стояли неровными рядами, половину занесло снегом, между могилами росли низкие кусты. За кладбищем начинался яблоневый сад, из которого можно было уйти к лесу.

– Кладбище хуже школы, – сказала Надя. – Обзор на дорогу узкий.

– Зато видно северный обход.

– Если там второй, он ждёт движения группы, а не сапёров.

– Возможно.

Александра вернулась к чердаку.

Первый немецкий выстрел пришёл внезапно. Пуля ударила в каменную насыпь возле одного из сапёров, выбила крошку и ушла рикошетом. Человек сразу упал за укрытие. Второй сапёр замер, затем медленно пополз назад.

– Не попал, – сказала Надя.

– Или предупреждал.

– Направление школа.

Александра уже искала вспышку. В чердачном окне ничего. На втором этаже пусто. Западная часть крыши закрыта дымом от старого пожара.

Сапёр у насыпи поднял руку, показывая, что не ранен.

Немец молчал.

– Первый выстрел пристрелочный? – спросила Надя.

– На пятистах метрах по человеку у стены мог промахнуться. Ждём.

Через несколько минут сапёры снова начали движение. Один показал лопату над насыпью, другой перебежал к подбитой телеге. На этот раз пуля ударила в снег рядом с ногой. Человек успел спрятаться.

Александра увидела не вспышку, а снег.

С края провалившейся крыши осыпалась тонкая белая полоса. Дульные газы или движение стрелка потревожили снег на досках.

– Верхний чердак, правее пролома, – сказала она. – Ниже балки.

Надя нашла.

– Там тень.

– Человек сидит глубже. Стреляет через щель под кровлей.

Позиция была грамотной. Немец не подходил к окну, не показывал каску и использовал разрушение крыши как естественную амбразуру. После выстрела отодвигался внутрь. На пятистах метрах обнаружить его можно было только по снегу и короткому изменению тени.

– Снимешь? – спросила Надя.

– Если покажется.

– А если не покажется?

– Заставим.

Колесову передали сектор через связного. Сержант предложил провести ложное движение по дороге и одновременно показать человека у северного дома, чтобы стрелок перенёс внимание. Александра согласилась. Всё было правильно: подтверждённая точка, ограниченный сектор, один немец, который мешает сапёрам. Локальная задача требовала простого решения.

Красноармеец у северного дома показал край белого халата, затем быстро убрал. На дороге сапёры подняли над насыпью деревянный щит. Немец не выстрелил. Он понимал простые приманки не хуже Келлера.

Тогда Колесов отправил одного бойца к подбитой телеге по настоящему маршруту. Человек двигался короткими перебежками, каждый раз скрываясь за колесом или кучей брёвен. Стрелок ждал до последнего. Когда красноармеец вышел на открытый участок перед насыпью, из-под крыши ударил выстрел.

Боец упал.

Надя дёрнулась.

– Попал?

– Не знаю.

Александра увидела немецкое плечо. Стрелок слишком сильно подался к щели, чтобы проверить цель после выстрела. На мгновение показались часть головы, воротник серой шинели и тёмный край винтовки.

Перекрестие уже лежало там.

Она выдохнула и нажала.

Винтовка ударила в плечо. Немец исчез. Почти сразу внутри чердака что-то тяжело упало, задело доски и осыпало снег с крыши.

Красноармеец у телеги поднял голову и быстро отполз за колесо. Он не был ранен. Падение входило в план.

– Попала, – сказала Надя. – Видела кровь на балке.

Александра передёрнула затвор.

Чердак больше не двигался.

Они ждали ещё несколько минут. Ни второго выстрела, ни попытки ухода из окна. Школьная точка замолчала.

Колесов подал сигнал.

Пахомов, Митрохин и Рябов начали входить в овраг.

Александра перевела прицел южнее. Начало обхода почти не просматривалось из школы. Три белые фигуры быстро исчезли ниже края. Маршрут оставался самым разумным. Пока школа подавлена, группа может пройти под склоном, выйти за западный сарай и перекрыть немецкий отход.

– Кладбище, – сказала Надя.

Александра повернула винтовку севернее.

Между крестами ничего.

– Что видела?

– Белое пятно на дальнем памятнике.

– Снег.

– Раньше его не было.

Она нашла место. На одном из покосившихся деревянных крестов действительно висела узкая белая полоска. Кусок ткани или снег, зацепившийся за трещину. Ветер почти отсутствовал, но полоска слегка двигалась.

– Могло осыпаться.

– Могло.

Надя продолжала смотреть.

В овраге Пахомов уже достиг середины. Митрохин шёл следом, Рябов замыкал. Они двигались быстро, но не бежали, проверяя каждый поворот. На восточной стороне Колесов держал дорогу, двое разведчиков готовились идти к школе после подтверждения тишины.

Белая полоска на кресте исчезла.

Не упала.

Пропала за деревом, словно кто-то втянул её рукой.

– Сигнал, – сказала Надя.

Александра почувствовала холод под рёбрами.

– Кому?

Ответ пришёл с юга.

У западного выхода из оврага раздался выстрел. Потом второй. Рябов резко согнулся и упал на колено. Митрохин схватил его за ремень и потащил к стене оврага. Пахомов повернулся, поднял винтовку и выстрелил по сараям.

– Третья точка, – сказала Александра. – Ледник или крайний сарай.

Она искала вспышку.

Ещё один выстрел ударил в снег перед Митрохиным, не давая ему двигаться дальше на запад. Немец не пытался добить Рябова. Он перекрывал выход и заставлял группу возвращаться назад.

– Пахомов впереди, – сказала Надя.

Белая фигура действительно находилась дальше остальных. Пахомов успел пройти за изгиб оврага до первого выстрела. Теперь между ним и Митрохиным лежал открытый участок, который держал немец.

– Колесов! Южный выход! – крикнула Александра, уже понимая, что голос может выдать позицию. Скрывать её после собственного выстрела всё равно было поздно.

Сержант передал бойцам команду. Двое начали смещаться к оврагу с востока, но путь занимал время.

Александра увидела немецкую точку.

Не в сарае.

Левее, у старого ледника, в низкой каменной постройке, почти полностью занесённой снегом. В стене открылась узкая щель. После выстрела оттуда вылетела серая пыль.

– Дистанция шестьсот, – сказала Надя. – Может, пятьсот восемьдесят.

– Ветер почти встречный.

– Стрелок ниже нас.

Александра нашла щель.

Слишком малая цель.

Она могла стрелять по краю, заставляя немца пригнуться, но выстрел окончательно открывал их положение возможному наблюдателю на кладбище. Впрочем, Пахомов уже был отрезан, а Рябов ранен. Сейчас важнее люди, а не сохранение секретности.

– Пахомов! Ложись! – крикнула Надя.

Он услышал. Упал за низкий выступ оврага.

Александра выстрелила по щели.

Каменная крошка вылетела наружу. Немец замолчал.

– Ещё, – сказала Надя. – Правее на полметра. Щель длиннее.

Второй выстрел ударил глубже. Из ледника донёсся крик или короткое ругательство. Стрелок либо ранен, либо вынужден отойти.

– Митрохин, назад! – крикнул Колесов снизу.

Митрохин тащил Рябова к восточному изгибу. Тот помогал здоровой ногой, но на снегу оставалась тёмная полоса. Пахомов мог вернуться только через участок, который немец держал несколько секунд назад.

Он поднялся.

Сделал два шага к своим.

С западной стороны леса появилась ещё одна фигура.

Потом вторая.

Не снайперы. Обычные немецкие пехотинцы в белых халатах, вышедшие из-за сарая и двигавшиеся к верхнему краю оврага. Они не стреляли сразу. Один показал рукой направление, второй спустился ниже, пытаясь отрезать Пахомову путь к лесу.

– Откуда они взялись? – спросила Надя.

– Четвёртый наблюдатель передал движение дальше.

Теперь схема стала видна целиком.

Первый стрелок в школе заставлял остановить дорогу.

Второй наблюдал за советской реакцией с кладбища и увидел обход.

Третий держал конец оврага.

Четвёртый человек на западной стороне передал направление обычной арьергардной группе, которая теперь закрывала путь Пахомову.

Ни одна точка сама по себе не была непобедимой. Александра уже уничтожила первого стрелка, подавила третьего и могла попытаться снять пехотинцев у сарая. Проблема заключалась в том, что каждое правильное решение открывало следующую часть.

– Правый немец, дистанция семьсот! – сказала Надя. – Ветер почти ноль.

Александра навела прицел.

Пехотинец шёл пригнувшись. Винтовка в руках, лицо закрыто шарфом. Между ветвями он появлялся на секунды.

Она выстрелила.

Немец упал за край оврага. Второй сразу спрятался.

Пахомов воспользовался моментом и побежал к восточному изгибу.

Из ледника снова ударила винтовка.

Пуля прошла рядом. Пахомов прыгнул вниз и исчез из поля зрения.

– Стрелок жив, – сказала Надя.

Александра передёрнула затвор.

Третий выстрел из ледника ударил уже по восточной части оврага, рядом с Митрохиным и Рябовым. Немец сменил щель или использовал вторую амбразуру.

Колесов с двумя бойцами приблизился к началу оврага и начал стрелять по леднику. Пули били в каменную стену, но достать человека внутри было трудно.

С западной стороны поднялась зелёная ракета.

Надя увидела первой.

– Сигнал.

Через несколько секунд за лесом хлопнул миномёт.

– Всем лечь! – крикнула Александра.

Первая мина разорвалась у дороги, далеко от них. Вторая легла ближе к школе. Третья ударила по восточному входу в овраг, именно туда, куда Митрохин тащил Рябова.

Колесов с людьми бросился вниз.

Александра потеряла Пахомова из виду.

Дым от разрывов закрыл южный сектор. Земля и снег поднялись над оврагом, мелкие камни застучали по стенам разрушенного дома. Надя прижалась к полу, прикрывая голову рукой.

– Считай! – крикнула Александра.

– Уже! – ответила девушка и начала вслух: – Одиннадцать… двенадцать… следующий через двадцать две!

Артиллерия или миномёт работали по заранее измеренным участкам. Они не видели конкретных людей, только закрывали восточный вход, дорогу и подход к школе. Немцам не требовалась точная корректировка. Все места, куда советская группа должна двигаться после первых выстрелов, были пристреляны заранее.

– Огонь по нашей позиции будет? – спросила Надя.

– Если наблюдатель с кладбища увидел выстрелы, может передать.