Текст книги "Белая Охота (СИ)"

Автор книги: Ксения Чернова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

– Снова бумаги сами выпадают, – сказал Колесов.

– Вчера я тоже об этом думала, – ответила Александра.

– Может, специально оставляют.

– Тогда почему по одной странице и без понятного текста?

– Чтобы мы таскали Савельеву и тратили время.

Надя аккуратно сложила лист.

– Получается.

Александра усмехнулась.

– Не давай немцам слишком много уважения.

– Это ты говоришь?

– Я учусь.

Вторую точку нашли уже возле выхода из деревни. Не стрельбище и не наблюдательный пункт в привычном смысле. Просто место в разрушенном сарае, где человек мог видеть дорогу на запад и путь советской группы после первого выстрела. Никакого оружия. На полу лежала пустая упаковка от немецких сухарей, окурок и след прямоугольного предмета, который долго держали на коленях.

Бинокль и блокнот.

Человек действительно пришёл смотреть.

К вечеру подобные сведения начали поступать и с соседних участков. Не везде. Не после каждого выстрела. Но слишком часто, чтобы совсем игнорировать. Где-то немецкий стрелок снимал связного и уходил. Где-то ранил командира и оставался наблюдать. Где-то стрелял рядом с сапёрами, заставляя их изменить маршрут. Один раз советский пулемётчик открыл ответный огонь по предполагаемой позиции, и немецкая сторона через несколько минут ударила миномётами уже не по стрелку, а по месту, откуда работал пулемёт.

Когда группа вернулась в штаб, на столе Громова лежало уже семь донесений.

Савельев пришёл почти одновременно. Вместе с ним появился переводчик, тот самый пожилой писарь, который вчера разбирал немецкую схему.

– Лист из Каменки, – сказал оперуполномоченный, даже не снимая шинели. – Давайте.

Надя протянула находку.

Перевод занял несколько минут. Немецкие сокращения оказались простыми: время выстрела, время появления людей, направление движения, количество человек.

– Здесь написано «один ранен», – сказал писарь. – Потом «два переносят». Дальше… «санитар – одна минута сорок». «Командир…» или «старший – две минуты десять».

Александра посмотрела на Колесова.

– Он засекал.

Сержант сжал губы.

– Секундомером?

– Часами достаточно.

Писарь продолжал.

– Здесь ещё: «ответного огня нет». И вот последнее… «наблюдение прекращено после отхода».

Громов положил рядом донесение о вчерашнем доме.

– Одинаковый принцип.

– Не обязательно один автор, – сказал Савельев.

– Именно это и хуже, – ответила Александра.

Оперуполномоченный посмотрел на неё.

– Объясните.

Она подвинула семь донесений ближе.

– Один стрелок может экспериментировать. Сегодня ранил человека, посмотрел реакцию, завтра придумал другое. Но если на нескольких участках работают разные стрелки, а рядом с ними появляются наблюдатели, которые записывают не координаты наших штабов, а поведение людей после выстрела, значит, кто-то поставил им общую задачу.

Громов указал на разные места.

– По почерку стрелки действительно разные. Дистанции, темп, цели. Здесь человек работал по связным, здесь по командиру, здесь вообще не пытался попасть.

– Потому что стрельба – только первая часть.

Надя подошла к столу.

– Они хотят увидеть, кто выходит после выстрела.

– Или куда выходит, – добавил Колесов.

– Или сколько времени требуется, – сказала Александра.

Савельев молчал.

Потом открыл папку с переводом Келлера.

– «Для оценки реакции», – прочёл он одну из строк. – Вот зачем Келлер отправлял сведения Вайсу.

В комнате стало тихо.

Фамилия впервые перестала быть просто буквой в старом немецком документе.

– Значит, он здесь, – сказала Надя.

– Нет, – ответил Савельев.

Девушка почти возмутилась.

– Да сколько можно?

– Столько, сколько требуется. Мы знаем, что Келлер отправлял Вайсу сведения о реакции. Мы знаем, что теперь на участке несколько немецких групп наблюдают реакцию советских подразделений. Это сильная связь. Но Вайс может руководить работой из другого штаба, мог передать методику, мог вообще быть уже на другом участке. Пока не поймаем человека, который назовёт его, или не найдём приказ, местонахождение неизвестно.

Александра неожиданно поняла, что ей ответ Савельева нравится.

Не потому, что хотелось неопределённости. Потому что неизвестный противник снова становился человеком, а не мистической фигурой за линией фронта. Вайс мог быть здесь. Мог находиться в десяти километрах. Мог вообще не видеть ни одного сегодняшнего выстрела. Он организовывал систему, но не обязательно лично управлял каждой винтовкой.

Это делало задачу сложнее и одновременно честнее.

– Что будем делать? – спросила она.

Громов посмотрел на карту.

– Завтра разведка продолжит продвижение. Мы не можем остановить полк и ждать, пока немецкие наблюдатели закончат свои записи. Значит, сначала выполняем обычные задачи.

– А параллельно?

– Отмечаем каждый похожий случай. Где был первый выстрел, кто появился после, был ли второй наблюдатель, работала ли артиллерия по реакции.

– Можно дать ложную реакцию, – предложила Надя.

Александра повернулась к ней.

– Например?

– Немец ранит человека и ждёт, что санитар придёт со стороны дома. Мы показываем движение в другом месте.

– Для этого нужно знать, что именно он наблюдает.

– Зато узнаем по реакции.

Громов кивнул.

– Позже. Пока не строим операцию вокруг человека, существование которого на участке ещё не подтверждено.

Александра почувствовала лёгкое разочарование.

И сразу поняла, что Громов заметил.

Капитан посмотрел на неё поверх карты.

– Вот.

– Что?

– Именно это выражение.

– Какое?

– Вам хочется, чтобы Вайс оказался здесь.

– Мне хочется понять систему.

– Нет. Систему можно понять и без самого Вайса. Вам хочется противника, который её придумал.

Савельев поднял глаза от бумаги. Колесов сделал вид, что очень заинтересован картой.

Александра скрестила руки.

– Допустим.

– Почему?

– Потому что проще работать, когда понимаешь, кто думает с другой стороны.

– И интереснее?

– И интереснее.

Громов отодвинулся от стола.

– Тогда запомните неприятную вещь. Если Вайс действительно занимается вами, его первая победа будет не в том, что он попадёт. Первая – когда заставит вас на любой позиции спрашивать: «Что сейчас сделал бы Вайс?»

– А что в этом неправильного? Противника нужно учитывать.

– Учитывать. Не обслуживать его интерес.

Александра нахмурилась.

– Объясните.

– Сегодня ваша задача была определить стрелка, который мешает дороге. Вы нашли точку, потеряли стрелка и обнаружили наблюдателя. Хорошо. Но когда следы разделились, куда вы хотели идти?

Она вспомнила лес.

Стрелок – западнее.

Наблюдатель – на север.

– За наблюдателем.

– Хотя стрелок был непосредственной угрозой.

– Я пошла за стрелком.

– Потому что Колесов рядом.

– Потому что поняла ошибку.

– Отлично. Значит, пока всё работает.

Громов говорил спокойно, без попытки унизить. От этого слова входили глубже.

– Если Вайс заставит вас всё время думать о том, как его переиграть, – продолжил он, – вы начнёте решать его задачу вместо своей. Он захочет узнать, как реагирует Лисица, а вы лично покажете ему самые сложные варианты реакции.

Александра посмотрела на немецкий лист.

Один ранен. Двое переносят. Санитар через минуту сорок. Старший через две десять.

Человек за стеной не пытался выиграть бой. Он собирал ответы.

– Поняла, – сказала она.

Громов слегка приподнял бровь.

– Так быстро?

– Хотите, чтобы поспорила для порядка?

– Нет. Просто непривычно.

– Не радуйтесь заранее.

Надя улыбнулась.

– Записать дату?

– Я тебя плохо учила.

– Зато наблюдать хорошо.

Савельев закрыл папку.

– Есть ещё одно. Из дивизии передали сведения о немецкой точке, взятой сегодня севернее. Там оказался наблюдатель без винтовки. Только бинокль, часы и блокнот.

– Живой? – спросила Александра.

– Нет. Погиб при отходе. Но блокнот сохранился частично.

– Что записывал?

– Пока переводят.

Громов посмотрел на часы.

– Когда будет?

– Уже должен быть.

Словно услышав, в дверь постучали. Молодой писарь вошёл с несколькими листами, передал Савельеву и сразу вышел.

Оперуполномоченный прочёл первые строки молча.

– Похоже, ваше предположение подтверждается.

Он разложил перевод.

Записи были сухими. Ни имён, ни описаний героев. «Первый выстрел – 09.14. Советское движение прекратилось на 3 мин. 20 сек. Два человека ушли вправо. Один остался наблюдать. Ответный огонь – 09.21». Другая строка: «Ранен связной. Через 2 мин. 40 сек. появился санитар. Стрелок не действует. Через 4 мин. наблюдательная точка противника открыта движением». Ещё ниже: «После ложного выстрела пулемёт перенесён на северный край».

– Они действительно записывают реакции, – сказал Колесов.

– Не секретные сведения, – добавила Надя. – Людей.

Александра взяла лист.

– Поведение подразделения после воздействия. Кто первым двигается, как быстро, куда переносится оружие.

– Это уже можно использовать, – сказал Громов. – Если несколько раз повторить наблюдение, можно предсказывать реакцию на следующем участке.

Савельев перелистнул страницу.

– Здесь не только результаты.

На последнем листе находился список.

Не утверждения.

Вопросы.

Писарь перевёл их аккуратно, оставив рядом немецкий оригинал.

«Кто принимает решение после обнаружения цели – стрелок или наблюдатель?»

«При угрозе двум целям кого прикрывает первой?»

«После удачного выхода возвращается ли к ранее использованной позиции?»

«Как реагирует на раненого, оставленного на открытом месте?»

«Меняет ли маршрут после обнаружения наблюдения?»

«Насколько связана с молодой помощницей?»

Возле большинства строк ничего не стояло.

Пустые места.

– Это про нас? – спросила Надя.

Савельев указал на верхнюю часть листа.

– Есть обозначение, совпадающее с немецким сокращением из материалов Келлера о рыжей стрелке. Имени нет. Но вероятность высокая.

Александра прочла вопросы ещё раз.

Странное чувство, похожее на раздражение и любопытство одновременно, поднялось внутри. Не готовый портрет, в котором немец уже знает каждый её страх. Не магический противник, прочитавший биографию. Перед ней был человек, который пока почти ничего не знал.

Он спрашивал.

Кто принимает решение?

Кого она прикроет первой?

Вернётся ли на старую позицию?

Как поступит с раненым?

Это были не ответы.

Это была анкета, которую собирались заполнять её действиями.

– Он знает меньше, чем мы думали, – сказала Надя.

– Намного меньше, – ответила Александра.

Громов посмотрел на неё.

– И это вас радует?

– Да.

– Почему?

– Потому что теперь понятно, что он делает.

– Нет, – сказал капитан и покачал головой. – Теперь понятно, что он хочет узнать. Это разные вещи.

Александра задержала взгляд на строке о раненом.

– Значит, не будем отвечать.

– Прекрасный план, – сухо заметил Савельев. – Только для этого придётся иногда не реагировать на немецкие действия вообще. А война редко позволяет такую роскошь.

– Тогда будем давать неправильные ответы.

– Уже ближе.

Надя прочла вопрос о том, кто принимает решение.

– Здесь он считает, что я помощница.

– Пока да, – сказала Александра.

– И хочет узнать, ты решаешь или я.

– Пока чаще я.

– Значит, ответ уже есть.

– Только если он видел достаточно.

Девушка задумалась.

– А если завтра решение приму я?

Александра посмотрела на неё.

– Тогда сначала оно должно быть хорошим.

– Очень смешно.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Громов вмешался:

– Никаких игр ради того, чтобы запутать немца. Если Крылова принимает решение по задаче, оно принимается потому, что это правильно, а не потому, что вы хотите дать Вайсу интересный ответ.

– Вы опять думаете, что я начну играть с ним.

– Я уже вижу, что начали.

Александра почувствовала, как раздражение снова поднимается.

– Я читаю его вопросы.

– И мысленно отвечаете.

– Любой профессионал ответит.

– Именно на это он рассчитывает.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом Александра выдохнула.

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Завтра я не буду выбирать действия ради Вайса.

– Уже лучше.

– Я выберу их ради задачи и потом всё равно подумаю, что он из этого понял.

Громов закрыл глаза на мгновение.

– На большее сегодня не рассчитывал.

Савельев собрал немецкие записи.

– Копию списка оставлю вам. Не для развлечения. Сравним после следующих эпизодов, какие вопросы немцы пытаются закрыть.

– Значит, всё-таки будем думать о нём, – сказала Александра.

– Будем анализировать противника после выполнения задачи. Разница небольшая, но полезная.

– Вы с Громовым репетировали?

– Нет. Просто иногда правильная мысль приходит нескольким людям независимо.

Колесов поднялся.

– А мне можно не думать о немецкой психологии и просто смотреть, откуда стреляют?

– Вам особенно можно, – ответил Громов. – И желательно.

Сержант выглядел довольным.

Разбор закончился поздно. Надя ушла сдавать блокнот и забирать ужин. Колесов отправился к разведчикам. Савельев унёс немецкие бумаги в своё помещение.

Александра осталась у карты.

Громов тоже не спешил.

– Нога? – спросила она.

– Жива.

– Это не ответ.

– Болит.

– Лучше.

– Вам нравится, когда мне больно?

– Мне нравится, когда вы перестаёте врать о состоянии.

Громов усмехнулся.

– Сегодня я уже слишком много говорю правду.

– Продолжайте.

Он подошёл к столу и взял копию немецких вопросов, которую Савельев всё-таки оставил.

– Вот это место вам особенно не нравится.

Александра посмотрела.

«При угрозе двум целям кого прикрывает первой?»

– Почему?

– Потому что ответа не знаете.

Она хотела возразить, но не стала.

У лесопилки ответ был простым: Громов. Александра отказалась от вероятного выстрела по Келлеру и спасла капитана. Но из этого нельзя было вывести правило на всю жизнь. Если завтра угрозой окажутся Надя и Громов? Раненый разведчик и важный командир? Один человек и задача, от которой зависят десятки?

– Не хочу знать заранее, – сказала она.

– Хороший ответ.

– Это не ответ для Вайса.

– Именно.

Александра взяла лист и посмотрела на остальные строки.

– Странно. Он ещё почти ничего обо мне не знает, а ощущение неприятнее, чем когда Дроздов сидел в соседней комнате.

– Потому что Дроздов скрывал собственные действия. Этот человек хочет заставить вас показать свои.

– Вайс.

– Возможно, Вайс.

– Савельев заразил.

– Полезная болезнь.

Она положила лист.

– Мне всё равно интересно.

Громов вздохнул.

– Я знаю.

– И вы ничего с этим не сделаете.

– Сделаю. Буду напоминать, зачем вы вышли на позицию.

– До конца войны?

– Если потребуется.

Александра посмотрела на него.

– Очень долгосрочный план.

– Вы сами сказали, что война закончится не скоро.

Между ними возникла короткая тишина. Не неловкая. Та, которая появляется между людьми, уже привыкшими к присутствию друг друга настолько, что не обязаны заполнять каждую паузу.

В коридоре кто-то громко позвал связиста. Телефон в соседней комнате зазвонил, потом сразу второй. Громов повернул голову к двери, и выражение лица мгновенно изменилось. Личная часть вечера закончилась.

– Идите есть, – сказал он. – Завтра ранний выход.

– Вы?

– Буду работать.

– Фельдшер?

– Не узнает.

– Узнает.

– Вы донесёте?

– Мне нравится жить опасно.

Громов покачал головой и вышел.

Александра осталась ещё на минуту.

Перед ней лежала копия немецких вопросов.

Она снова прочла первую строку.

Кто принимает решение после обнаружения цели – стрелок или наблюдатель?

Пока ответ действительно был простым.

Александра.

Надя смотрела, считала, замечала, спорила, иногда останавливала, но окончательное решение чаще принимала Александра. Вайс – если за списком действительно стоял Вайс – хотел проверить именно это.

Вторая строка была хуже.

Кого прикрывает первой?

Третья почти смешила.

Повторяет ли позицию после успешного выхода?

Александра уже знала, что нет. Но немец пока не знал.

Она вдруг поймала себя на желании представить, какую ловушку можно построить, чтобы дать ему неправильный ответ.

И остановилась.

Громов оказался прав быстрее, чем хотелось.

Человек по ту сторону фронта ещё не сделал против неё ни одного личного выстрела. Не показал лица. Возможно, вообще находился далеко от этого участка.

Но уже заставил Александру стоять ночью над картой и думать о нём.

Она сложила лист, убрала в папку и вышла из комнаты.

На следующий день у неё была задача.

Вайс мог подождать.

Только где-то за линией немецкого отхода другой человек в это же время смотрел на собственный список и тоже не торопился. Ответов у него пока почти не было, зато война ежедневно давала новые возможности задавать вопросы.

Глава 3

Утро третьего дня оказалось почти безветренным, и именно поэтому холод чувствовался сильнее. Снег лежал на поле ровной белой коркой, редкие кусты казались вмёрзшими в землю, а дым над немецкой стороной поднимался прямо вверх, не меняя направления. В такую погоду любой звук расходился далеко и чисто. Выстрел можно было услышать раньше, чем понять, откуда он пришёл, крик человека – раньше, чем увидеть самого человека, а шаг по насту звучал так, будто кто-то ломал тонкое стекло.

Александра лежала на краю низкой насыпи и смотрела через прицел на открытый участок между двумя линиями леса. Перед ними находилось примерно шестьсот метров почти пустого пространства, пересечённого только неглубокой ложбиной и несколькими заснеженными воронками. Дальше начиналась полоска кустарника, а за ней – немецкие позиции, уже временные, потому что фронт продолжал двигаться. Где-то там оставались люди Вайса или просто очередные немецкие стрелки, которым приказали задержать советское продвижение хотя бы на несколько часов.

Сегодняшняя задача должна была быть обычной. Проверить проход к лесной дороге, по которой собирались пустить связных и разведывательные группы, посмотреть, нет ли новых немецких точек, и не позволить одному снайперу снова превратить участок в закрытый коридор. После вчерашнего разговора Громов особенно подчеркнул: никакой охоты на Вайса. Никаких попыток прочитать каждое движение как личное послание. Сначала дорога, потом всё остальное.

Александра действительно старалась.

Получалось плохо.

Не потому, что перед ней стояла какая-то особенно загадочная позиция. Наоборот, сектор выглядел слишком спокойным. Ни бликов, ни искусственных щелей, ни каски, которую кто-то слишком старательно показывает над снегом. Именно это заставляло искать скрытый смысл там, где, возможно, его вообще не было.

Надя лежала рядом, чуть ниже. Сегодня она почти не пользовалась биноклем, потому что свет стоял ровный, а открытый снег давал достаточно контраста и без стекла. Девушка несколько раз проверила правый сектор, потом левый, отметила на блокноте время и тихо сказала:

– На немецкой стороне тишина уже двадцать семь минут. Ни одного движения.

– Это само по себе ничего не значит, – ответила Александра, не отрываясь от прицела. – Могли уйти ночью.

– Или ждут.

– Или ждут.

Надя повернула голову.

– Ты опять думаешь про Вайса.

– Я думаю про поле.

– У тебя лицо другое, когда ты думаешь про поле.

Александра усмехнулась.

– Слишком хорошо наблюдаешь.

– Ты сама научила.

Позади в ложбине находились Колесов, двое разведчиков и связной от соседнего батальона. Громов сегодня пришёл вместе с группой до промежуточного пункта, но дальше не пошёл. Нога всё ещё мешала, и даже сам капитан наконец признал, что глубокий снег не лучший способ доказывать фельдшеру свою правоту. Он остался в доме на краю леса, откуда мог поддерживать связь с группами и получать донесения.

Перед выходом Громов дал Александре карту и отдельно сказал:

– На поле не лезть.

– Даже если там кто-то будет?

– Особенно если там кто-то будет.

– Очень конкретный приказ.

– Я стараюсь подстраиваться под вашу биографию.

Теперь Александра вспоминала эту фразу и понимала, что капитан оказался неприятно предусмотрителен.

Человека она заметила первой.

Сначала он выглядел как тёмное пятно в воронке, слишком маленькое, чтобы сразу принять за тело. Потом пятно пошевелилось. Из снега появилась рука, следом голова в советской шапке, и человек попытался подняться на локте.

Надя увидела почти одновременно.

– Наш.

Александра уже ловила фигуру прицелом.

Человек находился примерно в трёхстах пятидесяти метрах от них, чуть левее середины поля. Советская телогрейка, ремень, шапка с тёмной полосой возле уха. Одна нога вытянута неправильно, другая поджата. Возле тела лежала винтовка, но человек к ней не тянулся.

Он поднял голову и что-то крикнул.

Звук пришёл с задержкой.

– Эй! Наши! Эй!

Надя напряглась.

– Живой.

– Да.

Человек снова попытался приподняться, но сразу упал.

Из ложбины подполз Колесов.

– Вижу, – сказал сержант, прижимаясь к земле. – Кто?

Связной от соседнего батальона поднял голову чуть выше, посмотрел и замер.

– Это Трофимов.

– Уверен?

– Да. Егор Трофимов. Из разведвзвода второй роты. Вчера не вернулся.

Колесов повернулся к нему.

– Пропал где?

– У лесной дороги. Немцы отрезали группу. Двое вернулись, его не нашли.

Александра продолжала смотреть через прицел.

Трофимов лежал слишком открыто.

Если его действительно захватили вчера, каким образом он оказался именно здесь сегодня утром? Отпустили? Сбежал? Немцы бросили, считая мёртвым?

Каждая версия имела проблему.

– Раны видишь? – спросила Надя.

– Правая нога. Возможно, бедро или колено. Ещё кровь на рукаве.

– Может идти?

– Нет.

Трофимов снова закричал.

– Наши! Не стреляйте! Я свой!

Он видел или хотя бы слышал их.

Александра медленно отвела прицел от человека и начала проверять пространство вокруг. Поле, воронки, кусты, край немецкого леса, тёмные пятна возле корней.

Ничего.

Слишком ничего.

Колесов понял её движение.

– Приманка?

– Не он. Вокруг него.

Связной побледнел.

– Товарищ сержант, его вытаскивать надо.

– Знаю.

– Он ночью там лежал.

– Знаю.

– Замёрзнет.

Колесов посмотрел на Александру.

– Что думаешь?

Она не ответила сразу.

Первым желанием было действовать. Дым, два человека, быстрый выход через ложбину, вытянуть раненого. Дистанция большая, но не невозможная. Поле ровное, часть пути можно пройти ниже гребня.

Именно поэтому приказ Громова всплыл сразу.

На поле не лезть.

– Передаём на пост, – сказала Александра. – Пусть Громов решает с общей картиной.

Связной посмотрел на неё так, будто она только что предложила подождать, пока Трофимов умрёт.

– Он же свой.

– Именно поэтому сначала поймём, кто ждёт вокруг него.

Колесов отправил бойца назад.

Трофимов снова закричал.

– Братцы! Здесь! Я здесь!

Надя сжала губы.

– Он нас не видит точно.

– Почему?

– Кричит в разные стороны.

Александра наблюдала.

Действительно. Трофимов то поворачивал голову к их лесу, то к ложбине, то вообще смотрел вправо. Возможно, просто пытался понять, где услышал звук. После суток ранения и холода человек едва ли способен точно ориентироваться.

Через несколько минут на немецкой стороне что-то мелькнуло.

Не человек.

Ветка.

Небольшой куст у края леса качнулся, хотя ветра почти не было.

Трофимов сразу повернул голову туда.

И закричал.

– Наши! Эй!

Александра задержала дыхание.

Через полминуты движение повторилось, но уже левее. На снегу показалась тёмная полоска, словно человек на секунду приподнял доску или кусок ткани. Трофимов снова заметил и дёрнулся.

– Надя.

– Вижу.

– Что?

– Каждый раз он кричит после движения у немцев.

Колесов нахмурился.

– Может, думает, что это наши.

– Именно, – сказала Александра.

Надя медленно повернула голову.

– Значит, немец его заставляет реагировать.

– Не приказом. Просто показывает движение.

Трофимов не был сообщником.

Он был человеком, которого оставили между линиями, раненого, измученного и отчаянно желающего увидеть своих. Любое движение на краю зрения заставляло его поднимать голову и звать. А человек в немецком секторе смотрел, когда эти крики вызовут советский ответ.

– Проверяют, где мы, – сказала Надя.

– Да.

– По нему.

– Да.

Колесов выругался тихо.

– Сволочи.

Александра ничего не ответила.

Вчера немец наблюдал реакцию на выстрел.

Сегодня ему вообще не требовалось стрелять.

Достаточно живого человека.

Связной снова посмотрел на Трофимова.

– Мы его бросим?

– Нет, – ответила Александра.

– Тогда что?

– Вытащим, когда поймём, откуда нас ждут.

Слова прозвучали спокойнее, чем она чувствовала.

Каждый крик Трофимова давил сильнее. Александра знала, что человек лежит на снегу, теряет тепло и кровь, а они продолжают смотреть. Логика говорила, что прямой выход может убить ещё двоих. Тело требовало двигаться.

Громов вернулся сам.

Не вышел на поле, но спустился от промежуточного поста к ложбине, опираясь на толстую палку вместо костыля. Лицо было мрачным ещё до того, как Колесов объяснил ситуацию.

– Вижу раненого, – сказал капитан. – Что с сектором?

Александра рассказала про движения на немецкой стороне и реакцию Трофимова.

Громов посмотрел через бинокль.

– Значит, сидят и ждут.

– Да.

– Прямой выход запрещён.

Связной не выдержал.

– Товарищ капитан, он замёрзнет.

Громов опустил бинокль.

– Я это вижу.

– Тогда надо людей послать.

– Куда именно? На открытое поле?

– Можно дым.

– Дым покажет, что мы идём. Если немцы ждут, накроют миномётами или стрелками.

– Но он же живой.

Громов повернулся к связному.

– Именно поэтому я не хочу положить рядом ещё троих.

Голос не был жёстким. В нём вообще не было привычного штабного холода. Только усталость человека, которому снова приходится выбирать между плохим и худшим.

Связной замолчал.

Александра посмотрела на капитана.

– Если ждать до ночи, он может не дожить.

– Знаю.

– Тогда сумерки.

– Возможно.

– Низина проходит почти до середины поля.

– И заканчивается за сто метров до него.

– Сто метров можно закрыть дымом.

– Если немец не пристрелял край низины.

– Тогда проверим переносом.

Громов посмотрел на неё.

– Вы уже строите выход.

– Да.

– Я запретил прямой.

– Это не прямой.

– Александра.

Она поняла по тону: спорить только ради того, чтобы продавить решение, нельзя.

– Хорошо. Что предлагаете?

Капитан снова посмотрел на поле.

– До сумерек наблюдаем. Выясняем немецкие точки. Одновременно сапёры проверяют низину с нашей стороны. Готовим длинную верёвку. Один человек идёт максимально близко под укрытием, цепляет Трофимова, остальные тянут.

Надя подняла голову.

– Один человек всё равно выйдет.

– Да.

– Кто?

Громов посмотрел на Колесова.

– Не Ветрова.

Александра даже не успела открыть рот.

– Я ничего не сказала.

– Я знаю.

– Тогда зачем?

– Чтобы не тратили время.

Колесов усмехнулся.

– Пойду я.

– Нет, – ответил Громов. – Нужен легче. Митрохин или Пахомов.

Сержант сразу нахмурился.

– Я лучше знаю низину.

– И нужен группе после выхода. Не обсуждается.

Александра посмотрела на Трофимова.

Он лежал неподвижно.

– Он больше не кричит.

Надя напряглась.

– Может, сознание потерял.

Через несколько секунд Трофимов снова шевельнулся.

Живой.

На немецкой стороне опять мелькнуло движение.

На этот раз Надя увидела раньше всех.

– Левее сухого куста. Низко.

Александра поймала сектор.

Там действительно что-то изменилось. Снег возле корней стал темнее, затем исчез. Человек мог использовать маленькую заслонку или просто двигать ветку, проверяя реакцию раненого.

– Дистанция до точки восемьсот примерно, – сказала Надя. – Может, чуть меньше.

– Для уверенного выстрела далеко.

– А наблюдать можно.

Громов посмотрел через бинокль.

– Ещё точки?

– Пока одна.

– Значит, не торопимся.

Они не торопились почти три часа.

Трофимов несколько раз приходил в себя, кричал, снова затихал. Немецкий наблюдатель периодически создавал движение в разных местах. Один раз появилась тёмная фигура дальше по лесу, но слишком быстро исчезла. Александра не стреляла.

Надя записывала время каждого движения.

Через час она вдруг сказала:

– Он не просто заставляет Трофимова кричать.

– Что ещё?

– Меняет место.

Александра посмотрела на блокнот.

– Покажи.

– Сначала правый куст. Потом левее. Потом дальний ствол. Каждый раз Трофимов поворачивается туда. Немец смотрит, откуда наши начинают наблюдать после крика.

– Хочет найти наш сектор по реакции.

– Да. Но ещё проверяет, какие немецкие точки мы будем смотреть первыми.

Громов услышал.

– Значит, наблюдатель может быть не там, где двигает ветки.

Александра кивнула.

Это было хуже.

Человек мог создать движение в одной точке и сам смотреть из другой.

Они начали искать не сами приманки, а место, из которого видны и раненый, и предполагаемые советские позиции.

Таких мест оказалось два.

Один небольшой бугор справа от немецкого леса.

Второй – разрушенный сарай дальше по дороге.

Надя первой отвергла сарай.

– Слишком далеко от приманок. Он не увидит мелкое движение у куста без хорошей оптики.

– Может иметь.

– Может. Но бугор ближе.

Александра проверила.

– Бугор действительно лучше.

– И с него видно низину, по которой мы пойдём.

Громов опустил бинокль.

– Вот это уже важно.

Сапёры вернулись ближе к вечеру. Низина на советской стороне оказалась чистой до определённого участка. Дальше проверить без выхода на открытое поле было невозможно.

План готовили быстро.

Верёвку собрали из двух длинных концов, соединили и проверили узлы. На конце сделали петлю, которую нужно было накинуть Трофимову под руки или вокруг корпуса. Идти вызвался Пахомов – молодой разведчик, лёгкий, быстрый, уже работавший на подобных выходах.

Александра хотела возразить.

Не потому, что считала себя лучше. Просто каждый раз, когда другой человек собирался лезть туда, где могла идти она, внутри появлялось неприятное чувство передачи опасности.

Громов увидел.

– Не начинайте.

– Я молчу.

– У вас лицо громче.

– Пахомов знает задачу?

– Лучше, чем вы думаете.

Пахомов проверил верёвку и улыбнулся.

– Товарищ капитан, пусть Ветрова не переживает. Я бегаю быстрее неё.

– Очень спорное заявление, – сказала Александра.

– Проверим после войны.

– Договорились.

Сумерки начали опускаться рано. Белое поле стало серым, границы воронок размылись, немецкий лес превратился в тёмную полосу. Именно этого ждали.

Дымовые гранаты подготовили две. Одну должны были бросить ближе к низине, вторую – чуть правее, чтобы создать впечатление более широкого движения.

Надя продолжала наблюдать предполагаемый бугор.

– Движения нет уже двадцать минут.

– Он ждёт.

– Или ушёл.

– Проверим.

Громов распределил людей.

Колесов с двумя разведчиками прикрывает левый сектор. Александра и Надя – немецкий бугор и край леса. Пахомов идёт по низине. Остальные тянут верёвку, когда он закрепит Трофимова.

– Если немец открывает огонь, – сказал капитан, – Пахомов не геройствует. Ложится. Дым усиливаем. Ветрова работает только по подтверждённой цели.

– Поняла.

– Крылова следит за бугром.

– Поняла.

– Если потеряете наблюдение?

– Не двигаемся сами. Сообщаем.

Громов посмотрел на Александру.

– Особенно последняя часть.

– Я уже почти обиделась.

– Значит, запомнили.

Пахомов ушёл первым.

Он двигался по низине почти ползком. Снег скрывал большую часть тела, иногда видна была только спина в белом халате. Верёвка тянулась следом.

Первые сто метров прошли спокойно.

Потом Трофимов поднял голову.

Увидел движение.

– Наши! – крикнул он. – Сюда!