Текст книги "Литораль (ручная сборка)"

Автор книги: Ксения Буржская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

13

Наум шел в сторону гаражей, уткнувшись в телефон. На дороге ему даже посигналил какой-то водила – «на дорогу смотри, дебил», – хотя Наум еще только занес ногу над переходом. Нет, нельзя перестать отвечать Дженни, нельзя перестать говорить с Дженни, ведь она первая, кто вообще говорит с Наумом так. Например, она спрашивает (Наум проходит мимо старого универсама, сейчас там обычный продуктовый магазин, но надпись осталась, он загребает ботинками грязный снег, темно и не видно ни хрена, а экран телефона тем более ослепляет):

– Слабо украсть?

– Что украсть? – спрашивает Наум.

Ботинки точно уже промокли, но он не замечает этого и гребет носами дальше.

– Неважно что, – отвечает Дженни. – Просто слабо или нет?

– Нет, – неожиданно для себя пишет дерзкий Наум и тут же жалеет об этом.

Впервые он звучит уверенно, хотя бы письменно, но точит страх, что сейчас она поставит ему задачу, с которой он не сумеет справиться.

– Давай пойдем сегодня и кое-что стащим!

«Пойдем и стащим». Это как, например?

– А как?

Дурак или прикидывается; неисправимый, Наум тренирует свою низкую самооценку каждый день – он все время смотрит на себя чужими глазами и видит идиота и слабака.

Но Дженни не такая и не дает ему толком тренироваться.

– Я пойду тут, а ты пойдешь там, а вечером посмотрим, чё у кого!

– Эм. А что надо украсть?

– Ща покажу.

Дженни скинула ему фотки каких-то разноцветных тюбиков и блестящих баночек.

– Это чё? Не понял.

Тупица неполноценная.

– Короче. Я недавно кино смотрела, там у одной бабы был глиттер – «ночное небо», еще был хайлайтер, это когда наносишь и блестит, понял? Нам надо такое. Но это дорого, и к тому же меня отец убьет, ему классуха и так все время пишет, что я как шлюха в школу хожу. Давай украдем? Вместе. Тебе понравится.

Наум остановился там, где его застала Дженни своим уникальным предложением – в снегу по щиколотку, – ничего не слышал, паниковал и думал на всякий случай: она не всерьез.

Но Дженни была настроена решительно.

– Пиздить просто. Ты зайдешь, короче, смотри, где консультанты. И где камеры. Шарься между отделами, а потом аккуратно прячь. Карманы есть у тебя?

Наум карманы проверил – довольно глубокие, кстати.

– Еще варик – зайти в большой супермаркет, там будет отдел поменьше, но людей побольше. На кассах самообслуживания можно половину не пробивать. Пробить какую-нибудь херню за сто рублей, а остальное просто так в мешок сложить, понял? И за мешок, кстати, тоже можно не платить.

Наум кинул на эту реплику огонечек.

Что, поджилки трясутся, ссыкло?

Для операции под названием «Блестка» Наум выбрал почему-то большой парфюмерный магазин со всякой всячиной, куда однажды заходил с матерью – она долго перебирала там что-то в стеклянных банках, а он стоял у выхода, задыхался от запахов и маялся, маялся, а потом просто сел на пол и так сидел, играл в телефон, кажется.

В парфюмерном нос защипало, Наум закашлялся, натянул на лицо ковидную маску, набросил капюшон, стал похож на настоящего грабителя. Сгорбившись, он двинулся вдоль стеллажей, рассматривая блестящие баночки и тюбики. В капюшоне жарко, Наум весь был в испарине, чесалась спина.

– Давай, – накручивала его Дженни в телеге. – Видишь такие штуки, как я тебе присылала?

Наум не видел. Он ослеп от ужаса, сердце колотилось как бешеное. Зачем он, блин, согласился? Зачем?

Дженни тем временем вибрировала ему в карман слова поддержки и восхищения, и Наум понял, что если сейчас зассыт – она ему не простит, и он себе не простит, конечно, и снова останется один – за партой с вонючим Пикулевым и триколором, который полощет ветер, как сохнущие во дворе трусы.

Наум осмотрелся – камеры, консультанты, – нашел и то и другое, но все далеко, и, нагнувшись над полками, быстро-быстро стал сгребать баночки и тюбики в карман куртки. Потом рванул к выходу, а увидев, что консультант идет в его сторону, включил пятую скорость и уже до самых гаражей не оборачивался; где-то в рюкзаке – он помнил точно – должны быть ключи от старого гаража отца. Машину там давно не хранили, скорее всякий мусор, который жалко выбросить. Этот гараж был филиалом балкона или дачи: все ненужное – старый диван с горбылями, драный офисный стул, прожженный столик с подгнившими ножками, летнюю резину и всякий рыбацкий стафф – хранили там и навещали редко. Наум в этом году стащил ключи и начал туда наведываться – один или с Селедкой. Он часто думал о том, что это его место силы, хотя какая уж сила в пыльном железном ящике.

Наум влетел в гараж запыхавшийся и мокрый, долго не мог отдышаться, а потом, вывернув из карманов переливающиеся тюбики, стал их с удивлением рассматривать. Сфоткал все обстоятельно дрожащими руками, сразу же отправил Дженни.

– И что это? – спросил.

– О! Ты герой! Просто мастер! Вот это лайнер, синий, – Дженни отвечала про каждую картинку отдельно, разъясняла, что это и как пользоваться.

У Наума голова шла кругом, но кое-что похожее он видел у матери – какие-то штуки по форме напоминали тушь.

–  А это, например, глиттер.

– Чего?

– Открой-ка, – говорила Дженни, и Наум открывал одну баночку за другой, заглядывал туда, как в бездну, и ждал инструкций.

Дженни была мастером удаленных манипуляций, за месяцы междугородней дружбы Наум научился видеть ее перед собой, чувствовать ее прикосновения, и когда она писала «обнимаю», он ощущал это всем телом (тщедушным и жалким).

– Открой-ка, – сказала Дженни.

И Наум упал на офисное кресло, покрытое изрядно потрепанным дерматином «под кожу», который отец когда-то притащил с работы. Напротив стула сияло большое треснутое пополам зеркало, и, хотя Наум знал, что смотреть в разбитое зеркало – дурная примета, он все равно смотрел на свое лицо – удивленное и раскрасневшееся, на висках блестел пот, – и видел, как чья-то рука…

…Дженни встала перед ним, аккурат между его ног. Наум зажмурился. Он чувствовал внутренней стороной бедер тепло другого тела и захлебнулся от неожиданности, даже боялся дышать. Дженни, закусив губу, щекотала ему веки – мокрое и жидкое, он такого еще не чувствовал.

– Открывай! – наконец скомандовала она, и он задышал, часто, как будто вынырнул из-под воды.

В зеркало на него смотрело его отражение – с неуверенными синими полосами под зелеными глазами и дымом над ними.

Он не мог понять, нравится ему или нет, но как минимум цвет ему шел.

Отправил селфи Дженни.

– На-а-а-айс, – отреагировала она. – Ты быстро научишься!

– К-к-класс, – неуверенно сказал он сам себе. И добавил в чат: «Но как пидор».

– А что такого, – пожала плечами Дженни. – В Питере все так ходят. Парни и ногти красят, и брови корректируют. Тебе бы, кстати, не помешало.

Наум удивленно посмотрел в зеркало на свои брови.

– Чего делают?

– Ну выщипывают, чтобы линия была тонкая. Я тебе покажу.

Дженни пощелкала ногтями по экрану и показала инстаграм2 какого-то парня. У того и правда были и ногти черные, и глаза подведенные, а еще длинная нитка бровей – ну пидор пидором.

– Фу, – для проформы сказал Наум, но как-то неуверенно.

– Ну мне-то можешь не пиздеть, – с улыбкой ответила Дженни, и Наум не понял, о чем она говорит.

– Чё?

– В Питер тебе надо, Наумчик, – сказала Дженни. – Смотри!

Она провела пальцем по его скулам – сначала по одной, потом по другой, – и его лицо заблестело улиточным перламутровым блеском, а сверху проступили блестки, переливаясь то зеленым, то синим.

– Там таких, как ты, много. Серьезно говорю.

– Я стендапером быть хочу, – зачем-то сказал вдруг Наум.

– А ну-ка пошути! – засмеялась Дженни, и Наум как-то сразу сдулся, судорожно вспоминая шутки.

Но Дженни его спасла.

– Да ладно, шучу я. Я тоже стендапер, ага?

И они рассмеялись. Наум мог поклясться, что слышал этот смех прямо вот тут, в гараже, и не сам же он, в конце концов, себя разукрасил клоуном, это она, Дженни, и она же, шутя, столкнула его со стула, а он схватил ее за руку, и они упали на топчан, который стоял сзади, попадали, прямо как кегли. И дальше стало темно, и Наум положил телефон на грудь, а сам расстегнул молнию на джинсах, как будто это сделала Дженни, и в это мгновение он видел перед глазами ее лицо – серьезное, и фиолетовые стрелки, и она не сняла ботинки, вообще ничего не сняла, потому что он этого никогда не видел и не мог представить, зато рука – рука у нее была замечательная, это точно, и она спросила его: хочешь вот так? И Наум ответил: хочу, и она засунула руку ему в трусы, и там что-то такое делала, отчего в гараже вспыхнули звезды – прямо на потолке, среди паутины и ржавых гвоздей. А может, на этих гвоздях они и держались.

И сразу после Дженни сказала:

– А если серьезно, Наум, тебе обязательно надо попробовать со стендапом. У тебя получится.

Наум вытер руку об куртку с внутренней стороны, приложил ладонь к невидимому козырьку и напечатал в чат: «Есть».

На следующий день Дженни сказала ему, что он может повысить ставки и пойти на шмот.

– В смысле пойти? – спросил Наум.

– Ну ты понял, что воровать легко. Точно так же, как банки, ты можешь брать и другие вещи.

– Как?

– Снимай в примерочных магниты. Выбирай магазины с кассами самообслуживания и половину не пробивай. Оставь старые шмотки в кабинке, а в новых выходи. Да мало ли вариантов.

– Но как выходить? Магниты же будут пищать.

– Всему тебя учи) Тебя, что, в гугле забанили? Чтобы не пищали, надо их фольгой оборачивать в несколько слоев. А вообще просто снимай их, и все. Их зажигалкой можно снять.

– Как это?

– Кину туториал.

Что я делаю, спрашивал себя Наум, стоя в сверкающей примерочной в джинсах, которые явно были ему не по карману. Что я делаю, спрашивал себя Наум, доставая из рюкзака фольгу. Обычно мать просто заказывала ему все с доставкой в пункт выдачи и отправляла мерить. Ему даже в голову не приходило, что можно поехать в большой ТЦ и выбрать что-то самому.

Отправил фото Дженни.

«Крышесносно!»

Сердце билось очень быстро. 137 ударов – показывал фитнес-браслет.

14

Зависимость Хлоя ощущала как необходимость. Любой алкоголь – а чаще всего вино или коньяк – был нужен ей как топливо. Казалось, что, если не выпьет, у нее перестанет получаться все, что она умела, – начиная от приготовления навороченных блюд на узкой Анниной кухне, заканчивая танцами в кафе на углу или даже открытыми уроками, когда приходит Усатая.

Выпив, Хлоя обретала себя. Она не просто могла в этом состоянии многое, она чувствовала, что умеет это и, что самое главное, имеет полное право и готовить, и танцевать, и вообще быть на своем месте.

Выпив, Хлоя не ощущала давления: как будто все то, что обычно требует от женщины деятельного участия – семья, дети, сослуживцы и сам непосредственно мир, – больше не стремится что-то забрать у нее, скорее наоборот, предпочитает давать.

И Хлоя брала.

Любовь, обожание, время. И легкость – самое главное, легкость. Невесомую и невидимую способность следовать своему сердцу.

Это привлекало внимание и впечатляло.

Однажды Хлоя, вернувшись с работы, напевая что-то, готовила на Анниной кухне. В этом узком пространстве в четыре метра, где с одной стороны стоит стол, а с другой – кухонный гарнитур с облупившимися углами, Хлоя представляла, что перед ней не заляпанная рабочая поверхность, на которой едва помещается разделочная доска, окруженная сахарницей, солонкой, таблетками и грязными стаканами, а большая и блестящая, из кулинарных шоу. Что перед ней не типичная кухня типичного блочного дома, а просторная «кьюзин америкэн» с барной стойкой, окном и большим духовым шкафом.

Она видела себя со стороны – шикарную, румяную, между жаровней и холодильником, в белом кителе повара, рассказывающую неразумным телезрителям, что и в какой последовательности им нужно нашинковать, добавить и отправить в разогретую печь.

В тот день она готовила утку в лавандовом соусе. Утка была тощая, синеватая, а лавандовый соус тем более глупо смотрелся на этой кухне, но Хлоя старалась – двигалась плавно, но быстро, напевала что-то себе под нос, футболка с длинными рукавами и треугольным вырезом смотрелась небрежно и сексуально.

Душнила пришел на кухню выпить чаю – любил иногда перед ужином заморить червячка. Он сидел за ее спиной, прихлебывал свой чай, грыз сушки и скользко любовался ею близорукими глазами.

Наконец он дохлебал и встал, и Хлоя даже успела ощутить забытую с утра угрозу, ее передернуло, но она продолжила осторожно засовывать в разрезы на коже утки тонко нарезанные дольки чеснока.

Душнила положил руки на ее плечи и миролюбиво спросил:

– Что готовишь?

– Утку, – сдержанно ответила Хлоя, продолжая раздвигать пальцами холодную утиную плоть.

– Мм, – промычал Душнила и вдруг поцеловал ее в незащищенную шею.

Хлое захотелось кричать и бежать, а еще бить, но она сдержала себя и тихо сказала:

– Мешаешь.

Душнила вроде бы отошел на мгновение, но тут же подался к ней, схватил руками за талию, прижался всем своим рыхлым телом.

– Не могу, – шептал он ей в волосы горячими от чая губами. – Не могу, ты такая красивая…

– Не сейчас, – строго сказала Хлоя.

– А когда? – обиженно спросил Душнила. – Как раз никого нет. Когда у нас вообще в последний раз было?

Хлоя пожала плечами.

Утку нужно было отправлять в духовку.

В уме она продолжала свой прерванный Душнилой монолог: разрежьте утку вдоль и раскройте ее, как книгу. Это поможет ей лучше пропитаться маринадом и приготовиться равномернее…

– Так когда? – Душнила стоял над душой.

– Я не считала, – спокойно ответила Хлоя.

– А я считал. Последний раз был пару месяцев назад.

– Ясно.

– Что тебе ясно?

– Я готовлю, Толя.

Душнила, как ребенок, упрямо дернул Хлою за локоть – она чуть не выронила прихватку.

– Идем сейчас!

– Я. Готовлю, – железным тоном отчеканила Хлоя, глядя куда-то сквозь него.

– Ты пьяная, что ли? – изумился он.

– Не пьяная. Выпила. Ну что ты пристал?

– Пьешь с утра. Со мной не спишь. Офигела совсем.

Хлоя вдруг вытаращила на него глаза и ударила ладонью по заставленной всяким хламом поверхности стола, отчего все вдруг задребезжало и затряслось:

– А почему, Толя, я должна? Почему, скажи, пожалуйста, я должна, например, с тобой спать и не должна пить?

– А сама как думаешь? – спросил растерявшийся Толя.

– Я думаю… – сказала Хлоя, вновь поворачиваясь к доске с уткой, прихваткам и ножу. – Я тебе сейчас расскажу.

Она прошла в зал, достала из шкафа старый кувшин, напоминающий работы Арчимбольдо, выудила из него бутылку, присосалась к горлышку. Потом вернула все как было и, вытерев руки о фартук, как будто успела их чем-то запачкать, прошла мимо остолбеневшего Толи на кухню.

– Итак, мы с вами сделали все, что нужно, – сказала Хлоя, поглаживая прихватку, распластанную на столе. Душнила внимал. – Разогреваем духовку до 180–200 градусов. Смазываем форму для запекания растительным маслом. Выкладываем утку в форму. – Она показала Душниле керамический лоток. – Запекаем утку в духовке примерно полтора-два часа, в зависимости от размера.

– Ты совсем уже, да? – Душнила сжал кулаки. – Издеваешься?

Хлоя молча поставила лоток с уткой внутрь горячей духовки.

Душнила крепко взял ее за запястье и потащил в спальню.

– У тебя два часа есть, я так понял.

Хлоя шла тихо, почти не сопротивляясь, пусто глядя перед собой.

– Раздевайся, – сказал Душнила и начал стягивать майку со своего рябого живота. – Давай быстренько. Пока мы одни.

15

Больше всего ее убивала бесконечная смоляная мгла. Тьма, которая не рассеивалась. Больше всего ей хотелось утра, рассвета, косых неуверенных лучей, солнечных пятен на полу. Анна просыпалась условным утром, выныривала из тьмы в тьму, смотрела, как на кухонном подоконнике задыхаются, рвутся вверх из последних сил бледные комнатные цветы, как вытягиваются их стебли в надежде добраться до света. Она заказала им лампу на «Вайлдберриз», и теперь по ночам мучило блядское розовое свечение, напоминающее о борделях, и от этого становилось тошно.

В начале третьего зимнего месяца Анна заболела. «Ходила курить голая на балкон, и вот», – поставил диагноз Толя, и она взвилась кострами: «Уж лучше бы ты пожалел меня, чем упрекать!» Вечером Толя обнаружил заботу.

– Ложись, – скомандовал он.

– Куда? – хрипло спросила Анна, которая в этот момент крутилась на кухне с тарелками возле раковины.

– Буду тебя лечить, – сказал Толя. – Давай, давай, ляг.

Анна покорно легла на живот, лицом в подушку, как будто он собирался делать укол.

– Нет, – сказал Толя авторитетно. – Перевернись.

Анна легла на спину, теперь она видела перед собой пять рожков пожелтевшей люстры и пыльные углы потолка.

– Тут две лампочки перегорели, – зачем-то сказала она.

– Потом, – отмахнулся Толя, который возился с чем-то на полу.

– Ну да, – кивнула Анна. – Ты ж сейчас не электрик, а врач, да?

– Точно, – хихикнул Толя. – Ролевая игра у нас, Анька.

– Блядскую лампу зажги, – сказала она безо всякой улыбки.

– Чего?

– Ну чего ты там?

– Сейчас-сейчас.

Наконец Толя возник над ней с чем-то мокрым в руках.

– Давай, футболку поднимай.

– Что?

– Ну давай, чего как маленькая. Горчичник буду ставить тебе.

– Господи. А их разве не запретили еще?

Анна села и сняла футболку.

– Детский сад какой-то, Толя.

– Помолчи на сеансе!

Анна рухнула на спину, раскинув руки, как морская звезда.

– Убью, если холодный, – сказала она.

– Горячий, тихо.

Толя шлепнул ей на грудь теплое и мокрое нечто – скользкую медузу, с которой текло по бокам.

– Жжется? – довольно спросил Толя.

– Пока не очень, – сказала Анна. – Накрой меня чем-нибудь, холодно же.

Толя накрыл ее пледом, колючим и пахнущим псиной.

– Ты из-под собаки, что ли, плед вынул? Когда вообще уже хозяйка ейная вернется?

– Ну спит он на нем иногда, не ворчи! Ей еще два вечерних платья осталось.

– Господи.

– Ты так часто говоришь «господи», что тебе бы помолиться.

– Шутник.

– Жжет?

– Жжет.

– Сильно?

– Не очень.

– Паленые, наверное. Раньше они ядреные были, помнишь?

– Помню.

– Ну я на кухню пойду, лежи.

– Посуду убери там.

– Угу.

– И лампочки поменяй!

Время тянулось медленно. Анна смотрела в мрачное окно, за которым не было ничего, на заставленную вещами стенку, половина дверей которой не закрывались и висели полуоткрытыми, на стул с неглаженой одеждой – тряпки лежали мятой плотной горой, и с каждым днем она росла все выше, на свои ступни, вылезающие из-под короткого пледа.

– Ну воняет же собакой, – сказала она себе и раскрылась.

Жар накатывал волной – отступал и снова накатывал.

Аня, давай ложись, будем ставить горчичник.

Горчичник ставили с двух сторон – на грудь и на спину, сэндвичем. Аня между слоями – как докторская колбаса. Жгло сначала спину, потом грудь, ужасно чесалось. Но Ане нравилось вот это накатывающее тепло, как в бане прямо, и запах еще – горчица приятно пахнет. Она сразу же представляла себе дымящуюся в масле картошку, пар от ее белого крахмального жара и розовую пышную сосиску, треснувшую посередине. Из сосисочной раны лился в захватанную тарелку жирный блестящий сок, и бабушка говорила: «Возьми к сардельке горчицу», – а Аня говорила: «Ба, это не сарделька, я сардельки не люблю, это же сосиска, и к ней кетчуп лучше».

Ну это потом уже, когда появился кетчуп.

Теперь Анна горчицу не любит. Толя все испортил. Тем, что ест эту горчичку ложками и во все блюда ее кладет – к месту и нет. А Анна все повторяет ему: «Я бы поняла еще, если бы сарделька, но это же не сарделька».

– Печет? – Толя появился из кухни с дымящейся кастрюлей в руках.

– Почти нет уже, – сказала Анна. – А это что?

– А это будешь сейчас над картошкой дышать.

– Господи, – Анна села и сбросила на плед остывший горчичник. – Давай мы просто ее съедим, а?

– Но ты же можешь подышать, а потом съесть, – обиженно сказал Толя, пытаясь сунуть кастрюлю ей под нос.

– Не буду я кашлять и сморкаться в картошку, а потом ее есть!

– Что-то не красное совсем, – сказала Толя, глядя на Анну и ее обнаженную грудь.

– Я слышала, от новых горчичников и не должно быть красное, – заметила Анна, надевая обратно футболку. – Это же тебе не карательная советская медицина, Толь.

– Но хоть эффект есть какой-то? – поинтересовался Толя, следуя вместе с картошкой обратно на кухню.

– Есть эффект, – согласилась Анна. – Конечно, есть. Эффект такой: я увидела, какой кошмар у нас в комнате, и после ужина буду убирать. Может, даже поглажу. Давай картошки мне положи.

– И горчички?

– И горчички.

– Это дело.

– Слушай, а ты посуду так и не убрал, да?

– Ой, прости, забыл.

Забыл.

А что будет, если я обо всем забуду?

– А что будет, если я обо всем забуду или превращусь, например, в чудище морское?

– В кого?

– Помнишь, была такая сказка про мать, которая обратилась птицей, потому что ее дети не подали ей стакан воды, когда она заболела?

– Но я же подал тебе тарелку картошки! И я не дети.

– Кстати, где Наум?

– На тренировке! – Толя выглядел так, будто наконец добился от сына результатов, которыми гордился.

– Чего?

– Ну, на шахматах. Представляешь, оторвался от своих игрищ и пошел шахматы двигать по столу.

– Будто это не игрища какие-то опять, – хмыкнула Анна.

– Ну не скажи, это развивает мозг.

– Ну-ну.

– Так-то вот, мать-птица.

– И что? Было бы здорово, если бы вы могли иногда посуду за собой помыть.

– Иногда могли бы.

– Может, сегодня как раз иногда?

– Может.

– Шах и мат.

Анна доела картошку и вернулась в кровать под перегоревшие лампочки.

Толя гремел тарелками. Шумела вода. Анна завернулась в собачий плед и заснула. Во сне она была птицей, во сне она была женщиной, которая входит в воду, вода горячая – накатывает и уходит назад, шаг вперед – два назад, сверху – темное февральское небо, никакой надежды, снизу – бесконечная черная глубина. Вода накрывает ее с головой, а потом отступает, и Анна думает: «Пахнет горчицей, как хорошо – пахнет горчицей».

В 7:39 все то же. Анна идет, стараясь не вляпаться в длинные глубокие лужи. В некоторых местах в рваных ранах асфальта по щиколотку. Иногда Анну объезжают автомобили – узкая дорога между домами и сопкой не дает разойтись как следует, поэтому брючины все равно уже покрыты ржавыми брызгами.

Первый урок – те самые «разговоры о важном». Анна обходит острые углы как может, несмотря на угрозы Сусанны Валерьевны.

Половина класса урок «проспит», кто-то поспит прямо на уроке, но Анне тошно даже от одной мысли, что она будет зачитывать «методические материалы», в которые ни секунды не верит.

Поэтому она придумывает, чем занять эти часы. Класс как раз смотрит документалку о Майкле Джей Фоксе и его борьбе с болезнью Паркинсона, когда входит Усатая. К лацкану ее пиджака приколота георгиевская ленточка на манер знака бесконечности.

– Что это у нас? – спрашивает Усатая, стоя в дверях руки в боки. Класс молча встает, как на расстрел.

– Изучаем, – холодно цедит Анна.

– Анна Сергевна, я вам, кажется, уже неоднократно дала понять, что вы должны следовать инструкции, – ледяным тоном говорит Усатая.

Анна кивает.

– Я понимаю, Сусанна Валерьевна. Но тема сегодня уж больно… неоднозначная.

– Однозначная тема, Анна Сергеевна, полностью однозначная. А если для вас это не так, у меня возникают сомнения, что вы можете преподавать. Перед вами дети.

– Вот именно, – тихо вставляет Анна Сергеевна, хотя уже даже дети поняли, что лучше бы ей не встревать.

– Вы меня очень расстраиваете, потому что вы у нас на хорошем счету, а ведете себя вызывающе и неприемлемо, – продолжает отчитывать Усатая, а Анна думает о том, что лето еще не скоро. Долгая мрачная темнота – несколько месяцев кряду. Конские дозы витамина D. Искусственный свет. И никакой любви.